Глава 46

Леон никак не успокаивался. Он плакал уже час — навзрыд, захлёбываясь, выгибаясь в руках женщины, которая тщетно пыталась его укачать. Тётя металась по комнате, трясла погремушку, пела, шипела — ничего не помогало. Малыш кричал, и в этом крике отчётливо слышалось одно слово, которое он выучил за эти месяцы, хотя ему никто не объяснял его значения:

— Ма-ма… ма-ма… ма…

— Замолчи! — не выдержала женщина, рявкнув на него. Леон вздрогнул всем телом, его глазки расширились от страха, и он зашёлся в новом, ещё более отчаянном плаче. — Сколько можно! Ничего не помогает, проклятый ребёнок! Заткнись, сука.

Она трясущимися руками положила его в кроватку, накрыла одеялом и, не выдержав, вышла из комнаты, оставив малыша одного. В темноте. В тишине, которую разрывал только его плач.

— Ма-ма… — всхлипывал Леон в пустоту, глядя в тёмный потолок невидящими глазами. — Ма… ма… — он, держась за кроватку, сел и смотрел вокруг, словно искал кого-то. Мягкую, тёплую, пахнущую молоком грудь и спокойное биение сердца, которое чувствовал все эти месяцы.

Он плакал долго. Потом всхлипы становились тише, прерывистее. И наконец, обессиленный, он уснул, сжимая в кулачке край одеяла и тихонько посапывая во сне. Щёки его были мокрыми от слёз, а тело иногда вздрагивало.

***

Утром тётя, немного успокоившись после бессонной ночи, собрала Леона и поехала в больницу. Ей нужно было молоко — запасы, которые она забирала из холодильника для медперсонала, заканчивались. И ей нужно было знать, что происходит с Джерен. Ей нужны ответы, потому что ребёнку нужно молоко. Материнское. А чтобы оно было, ей нужно держать Джерен рядом, а для этого сначала нужно убедиться, что с ней всё в порядке и не представляет ли она для них опасность. В холле она подошла к знакомой медсестре.

— Как она? — спросила женщина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Джерен? — Медсестра вздохнула и посмотрела на женщину, а потом и на ребёнка.

— Госпожа Чон пришла в себя, — сказала она. — Но… у неё амнезия. Она ничего не помнит. Ни мужа, ни ребёнка, ни прошлого. Господин Чон тоже, говорят, потерял память. Неизвестно, вернётся ли она вообще и когда. Такая беда, бедная семья, — говорит медсестра, глядя на измученное лицо мальчика.

Тётя Джерен замерла, переваривая информацию. А потом в её глазах мелькнуло что-то… похожее на облегчение. Надежда. Она выпрямилась, прижала к себе ребёнка и уверенно направилась в палату. «Они ничего не помнят. Ничего. Дураки не помнят даже своего ребёнка. А это значит, я смогу сделать так, как захочу. Главное — продержаться ещё четыре месяца. Ребёнку исполнится год, и молоко можно будет окончательно заменить кашей, пюре и обычной едой. Ещё немного — и я вычеркну Джерен из жизни Леона, а когда он вырастет, не будет помнить её. Для него будет одна мать, и это не Джерен. А я сама. Главное — потерпеть ещё четыре месяца. Долбаных четыре месяца».

Они вошли без стука. Я подняла глаза от книги, которую пыталась читать, и увидела их. Тётю с ребёнком. Того мальчика, из-за которого вчера так разрывалось сердце. Они снова здесь, и он снова на меня смотрит. А моё сердце реагирует на него очень странно. Почему же? Мой ребёнок, сказали, умер, но странно: сердце не сжимается от этой мысли. Что за мать я такая, если не могу оплакать своего ребёнка? Неужели я закрыла ту страницу и сейчас ничего не чувствую? Что происходит?

Леон увидел меня. Его глазки расширились, он замахал ручками, засучил ножками и всем телом потянулся ко мне. В этот раз женщина не сопротивлялась. Она осторожно, почти неохотно, протянула его мне. Я взяла ребёнка на руки, чувствуя приятную тёплую тяжесть, и он мгновенно уткнулся лицом в мою шею, прижался всем телом и задрожал. Мелко, часто, словно никак не мог поверить, что я здесь, что я держу его. Я обняла его, прижала крепче и начала гладить по спинке. Медленно, успокаивающе.

— Я здесь, солнышко. Здесь, — тихо прошептала я, чтобы он слышал мой голос. Хотя я не уверена, поймёт ли он, но надеюсь, почувствует.

Леон всхлипнул пару раз и затих. А через минуту я почувствовала, как его дыхание выровнялось — он уснул. Прямо у меня на руках, уткнувшись носом в мою шею, с мокрыми ещё дорожками от слёз на щеках. А я держала его, всем телом чувствуя, что с ним что-то не так. Но что? Тётя села на стул напротив.

— Ты… ничего не помнишь? — спросила она осторожно. — О ребёнке? О муже? — Я покачала головой. Что мне ответить, если я ничего не помню?

— Нет. Ничего. Только… только когда он плачет, мне почему-то больно. И грудь… — я смутилась, но договорила: — Грудь тяжёлая. Как будто… как будто я должна его кормить, — женщина кивнула, обдумывая что-то.

— А помнишь, как ты попала в аварию? Кто был за рулём?

— Нет. Вообще ничего не помню, — повторила я. Она помолчала, а потом выдала:

— Слушай… А хочешь стать няней? Для него? — она кивнула на спящего Леона. — Я одна не справляюсь. А ты… ты ему нравишься. И он тебе, вижу, тоже. Будешь жить у нас, помогать с ним. А заодно крыша над головой будет. Мы же всё-таки семья.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела. В палату зашёл Чонгук. Он остановился в дверях, перевёл взгляд с меня на спящего ребёнка, на тётю, и в его глазах мелькнула такая боль, что у меня сердце сжалось. Но голос его звучал ровно, холодно:

— Хорошая идея. Жить с невесткой в одном доме, где у меня личная жизнь… я не хочу. Пусть едет, — говорит Чонгук так спокойно. — Я сам хотел предложить что-то подобное.

Я смотрю на него, и что-то внутри меня кольнуло. Странно, почему он такой? Вчера же был другим, а сейчас про личную жизнь говорит, словно я собиралась вешаться ему на шею. Но ладно, мне-то что. Лучше быть с ребёнком, чем с таким деверем. Поэтому киваю.

— Хорошо. Я согласна, — говорю я и тётя удовлетворённо улыбнулась.

— Тогда завтра утром я за тобой приеду. Заберу к нам.

Она встала, забрала у меня спящего Леона — он недовольно крякнул во сне, но не проснулся — и вышла. Я проводила их взглядом, пообещав себе, что с завтрашнего дня буду больше проводить с ним время. У меня будут права няни, и тогда его точно никто у меня не отнимет.

Чонгук остался стоять в дверях. Он смотрел вслед женщине, уносящей его сына. Смотрел на маленькую спинку, на светлую макушку, на беззащитно свесившуюся ручку. И в груди у него всё сжималось от невыносимой, разрывающей боли. «Это в последний раз, когда моего сына уносят. Последний раз, когда к нему прикасаются чужие руки. Последний раз его жена смотрит на сына так. Последний раз. Скоро, — пообещал он себе, глядя на удаляющуюся фигуру. — Это скоро закончится. Как только она всё вспомнит. Как только она будет видеть его каждый день. Как только её память вернётся. И это закончится. Обязательно».

Он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. А я осталась сидеть на кровати, глядя в пустоту и чувствуя странное, тянущее ощущение в груди. И запах. Запах того малыша всё ещё витал вокруг меня, и он был таким родным, таким правильным, что хотелось плакать.

***

Вечером я сидела на краю больничной койки и собирала вещи. Их было немного — пара книг, которые мне приносили, чтобы скоротать время, новый халат, тапочки. Всё это легко уместилось в небольшую дорожную сумку. Завтра утром выписка. Завтра я уеду отсюда в новый дом, к новой жизни, которую почти не помнила.

Странное чувство — уезжать в никуда, к людям, которые тебе чужие. Они и не чужие, но и не родные. Я просто не понимаю, почему тётя вдруг предложила такое. Обычно ей было плевать на меня. Из-за этого мы и не общались раньше. Неужели рождение ребёнка её изменило? Хотя мальчик на неё и не похож. Странно. Но выбора не было. Оставаться здесь, в больнице, дольше нельзя, а возвращаться в дом к Чонгуку… я не хотела. Он смотрел на меня так, что мне становилось не по себе. Слишком пристально. Слишком больно. Что он от меня хочет, тоже непонятно. Мне кажется, в одну минуту он хочет наброситься на меня и съесть, а в другую — растрясти, чтобы я очнулась. Странный он. Очень странный.

Я легла, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок, прежде чем сон сморил меня. Я хочу найти ответы. Много ответов. Как их найти? Как сделать так, чтобы этот взгляд меня не тревожил? Как?

***

Утро началось с суеты. Я оделась в простые вещи — джинсы, светлую блузку, удобные туфли. Села на кровать, сжимая в руках сумку, и стала ждать. Наконец-то я уеду из этого места. Наконец-то. Дверь открылась, и вошла тётя. На руках у неё был тот самый мальчик. Я всмотрелась в малыша, и сердце снова ёкнуло. Красивый. Большие карие глаза, пухлые щёчки, тёмные волосики. Он такой сладкий.

— Как его зовут? — спросила я, вставая.

— Миран, — коротко ответила тётя и, не глядя на меня, протянула ребёнка. А я просто кивнула, приняв к сведению.

Я взяла его на руки, и он сразу ухватился за мою блузку маленькими цепкими пальчиками. Я улыбнулась ему, наклонившись, поцеловала в пухлую щёчку. Он довольно заагукал, заулыбался беззубым ртом и потянул ручки к моему лицу. И я сразу поцеловала его пальчики, чмокнула в носик. Тётя молча вышла из палаты, даже не обернувшись. Такое ощущение, будто ты не просто няня, ты ещё и прислуга. Справляйся как хочешь.

Я взяла сумку свободной рукой — тяжёлую, неудобную, но справлюсь — и направилась к выходу. Миран сидит у меня на руках, довольно гугукая и играя с прядью моих волос, которую умудрился ухватить. Он дёргает, смеётся, и я невольно улыбаюсь в ответ, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. Если ему хорошо, то и мне хорошо, и плевать на неудобства. Главное — Миран. Мы вышли из палаты и пошли по длинному больничному коридору. Я не оглядывалась. Просто шла вперёд, к новому. Всё равно никто бы не пришёл. Кому я нужна? Никому. Даже если кому-то нужна, то где они?

Миран оглядывался и смотрел на всё интересное. Для его маленького мозга это всё очень интересно и ярко. Я почувствовала, как он дёрнулся, как его головка повернулась назад. Он замер на секунду, а потом его лицо расплылось в ещё более широкой улыбке. Он замахал ручкой, загукал громче, явно узнав кого-то.

Я остановилась и медленно обернулась. А тётя продолжала идти впереди. В конце коридора, прислонившись плечом к стене, стоял Чонгук. Он не двигался, просто смотрел на нас. На меня. На Мирана. Его лицо было непроницаемым, но глаза… глаза выдавали всё. В них была такая тоска, такая любовь, такая боль, что у меня перехватило дыхание. И вновь вопрос: почему? Почему ему так печально?

Миран тянет к нему ручки, гугукает, зовёт. А Чонгук не подходит. Просто стоит и смотрит. Он просто стоит и даже не думает подходить. Так зачем пришёл? Зачем? Я постояла ещё секунду, а потом, не выдержав этого взгляда, развернулась и пошла дальше. Миран всё тянет ручки назад, а Чонгук, пользуясь тем, что я не вижу, шлёт сыну воздушный поцелуй, пока мы не завернули за угол. Потом ребёнок успокоился, снова вцепился в мои волосы и затих, прижавшись щекой к моему плечу. Я вышла из больницы. Солнце слепило глаза. Новый дом ждал. Но где-то глубоко внутри, там, где память молчала, что-то сжималось от боли. Словно я еду не туда, куда надо. Словно не там моё место. Не с теми людьми. Совсем не с ними.

***

Квартира оказалась маленькой и тесной. Старая мебель, выцветшие обои на стенах, на кухне гора немытой посуды. Дядя сидит в кресле перед телевизором, даже не оборачиваясь на мой приход — только молча кивает, уставившись в экран. Тётя проводила меня по коридору, а я с малышом последовала за ней.

— Вот комната Мирана, — открыла она дверь в крошечное помещение с детской кроваткой, пеленальным столиком и горой разбросанных вещей. — А это твоя, рядом, — зашла в соседнюю комнатушку — ещё меньше, чем детская. Узкая кровать, старый шкаф, тумбочка. Окно выходит во двор, занавески пыльные. Тут всё пыльно и грязно. Будучи взрослой, не хочется тут жить, а они здесь ребёнка растят. — Я хочу отдохнуть, — тётя зевнула, прикрывая рот ладонью. — Устала с дороги. Молоко для Мирана в холодильнике, на нижней полке. Разогреешь — покормишь. Всё, я к себе.

Она развернулась и ушла, даже не дождавшись ответа. Слышно, как хлопнула дверь в её комнату. Ну и славно, пусть уходит. Нам двоим будет гораздо лучше без лишних людей и слов. Я осталась одна с малышом на руках. Миран гугукает, тянет пальчики к моему лицу, улыбается. Ребёнку, вообще, казалось, плевать, что ушла его мать. Он даже не посмотрел и не захныкал, чтобы пойти с ней или задержать её. Он просто улыбается мне. Я зашла теперь уже в свою комнату, поставила сумку на пол, потом осторожно легла на кровать, устроив ребёнка рядом с собой.

Он сразу ткнулся лицом в мою грудь. Трётся носиком, начинает беспокойно сопеть, ёрзать. Я чувствую, как сквозь тонкую ткань блузки его маленький ротик ищет что-то, и внутри меня всё сжимается от странного, незнакомого чувства.

— Ты есть хочешь, маленький? — шепчу я, улыбаясь. Он недовольно кряхтит, не находя того, что ищет. А он ищет мою грудь, но я не могу. Это не мой ребёнок. Тётя узнает — и дом взорвётся от возмущения, да и неправильно это. Я осторожно отодвинула его от себя, встала с кровати. Миран тут же начал хныкать, тянет ручки. — Сейчас, сейчас, мой хороший. Сейчас покушаем.

Я взяла его на руки, вышла в коридор, прошла на кухню. Открыла холодильник — на нижней полке стояло несколько бутылочек с белой жидкостью. Молоко. Я взяла одну, перелила в чистую бутылочку с соской, которую нашла в сушке. Поставила в микроволновку на несколько секунд, проверила температуру, капнув на запястье. Тёплое. В самый раз. Вернулась в комнату. Села на кровать, прислонилась спиной к стене, устроила Мирана поудобнее на сгибе локтя. Поднесла бутылочку к его губам.

Он сразу схватил соску, жадно присосался. Сосёт торопливо, причмокивает, гладит маленькой ручкой бутылочку, словно боится, что отнимут. Я смотрю на него — такого маленького, такого беззащитного, такого родного, хоть и не понимаю почему, — и на душе становится тихо и спокойно. Интересно, что за молоко ему дают? Но почему тётя не кормит грудью? Она же его недавно родила, значит, молоко должно быть. Или это её молоко?

Миран сосёт, прикрывая глазки, и я чувствую, как напряжение этого дня потихоньку отпускает. Мы одни. Мы справимся. Он и я.

***

Первая неделя пролетела как один день. Я почти не выходила из маленькой комнаты, которую тётя выделила мне. Миран был со мной постоянно. С утра до вечера, и даже ночью — я поставила его кроватку вплотную к своей, чтобы слышать каждое его движение. Зачем ему быть в соседней комнате? Он ещё маленький, может чего-то испугаться или проснуться среди ночи. А так я буду рядом с ним. Смогу дотянуться до него сразу, если он начнёт хныкать или плакать. Тёте было плевать, что я переместила его кроватку к себе.

А ещё странно, но мне не пришлось привыкать к нему, а ему ко мне. Такое чувство, что мы знакомы с его рождения. Хотя я вижу его только неделю. Он вёл себя так, будто знал меня всю жизнь. Тянул ручки, улыбался беззубым ртом, засыпал у меня на руках и просыпался с радостным гугуканьем, стоило мне войти в комнату. Словно между нами была какая-то невидимая нить, которую я не могла объяснить, но всем сердцем чувствовала. Я чувствовала это всей душой. Всеми её фибрами.

Тётя заходила несколько раз в день. Она вставала в дверях, скрещивала руки на груди и просто смотрела. Как я кормлю Мирана из бутылочки. Как я играю с ним. Как я укачиваю его перед сном. Ничего не говорила, только наблюдала. Мне было неуютно под этим взглядом, но я молчала. Молчала, потому что это её ребенок. Она будет приходить и всегда проверять, потому что я няня, а она мать. Поэтому я не могу возмущаться. Главное для меня — крыша над головой и этот ребёнок, которому я нужна.

Когда Миран спал, я уходила в ванную. Снимала футболку и сцеживала молоко руками — оно всё ещё прибывало, ни капли не останавливаясь. Грудь была тяжёлой, набухшей, и я не понимала, почему так происходит. Почему не остановится? Для кого оно идёт? Зачем? Врач говорила, что это нормально после родов, но ребёнок же… не мой. Почему моё тело не перестраивается? Кого оно хочет кормить, если этого ребёнка нет?

Я собирала молоко в чистые бутылочки и потом давала его Мирану. Какая разница, ведь так? Молоко есть молоко. Я не больная и тем более делаю это не с плохими умыслами. И тем более, я знаю, что в материнском молоке есть разные витамины, которые очень важны и полезны для детей такого возраста. Поэтому я буду тихонько ему давать. Он ел с аппетитом, но я замечала, как он тянется ко мне. Однажды, когда я кормила его из бутылочки, он вдруг отпустил соску и прильнул губами к моей футболке прямо там, где под тканью угадывался сосок. Он присосался так жадно, так отчаянно, что у меня перехватило дыхание.

— Нет, маленький, — я осторожно, но твёрдо отодвинула его, глядя в его глаза. — Нельзя. Я не твоя мама.

Миран расплакался. Громко, обиженно, заливаясь слезами. Я прижала его к себе, качая и шепча ласковые слова, и постепенно он успокоился. Но в груди всё равно ныло. Внутри что-то разрывалось от этого плача. И особенно в такие минуты я ненавидела себя больше всего. Но как? Как я могу дать ему грудь, если я не его мама? Как?

За неделю Миран заметно подрос и окреп. Он уже лучше держал головку, активнее тянулся к игрушкам, пытался переворачиваться. Но я замечала и другое. Он вздрагивал от каждого резкого звука. Когда хлопала дверь — вздрагивал. Когда тётя повышала голос в коридоре — вздрагивал. А потом начинал плакать. Он выглядел напуганным, задерганным и даже каким-то нервным. Ему скоро семь месяцев, и такое поведение — это не нормально. Это плохо. Очень. И в эти моменты он особенно лез ко мне, тянул ручки к груди, искал защиты. Я прижимала его к себе, гладила по спинке, шептала, что всё хорошо. И он постепенно затихал, прижимаясь ко мне всем телом. Хотя руку с моей груди не убирал.

***

Где-то далеко, в другом мире, Чонгук не терял времени даром. Куда уж терять, когда и так потерял? Сначала четыре месяца, а потом и эти дни. Дни, которые он должен был провести с женой и сыном, теперь проводит один. Как сторожевой пёс, и ждёт подходящего момента, когда сможет провести время с пользой. Если бы не чёртова авария. Подстроенная. Специально. Из-за зависти, из-за ненависти, когда Чонгук никого из своих парней не обделял. И вот спасибо. Чонгук получил сполна своё спасибо. На его жизнь покушались, но, будто этого было мало, решили убить и Джерен. И кто это сделал? Хосок! Человек, которого он считал своим младшим. А он — нож в спину. И не один, а несколько.

Он следил за Хосоком. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Он знал, где тот бывает, с кем встречается, о чём говорит. Сеть, которую он выстроил за эти месяцы, работала безупречно. Но при нём, при самом Хосоке, Чонгук превращался в дурака, который потерял память, жену и сына. Он видел, как у Хосока блестят глаза от радости, что жизнь Чонгука сломлена, разрушена и раскидана в разные стороны. Но ведь Хосок рано радуется. Он думает, что он хитёр, но даже не представляет, что стал марионеткой в чужой игре. Потому что Чонгук не вчера родился. Но от этой ситуации с ума сходил и Тэхён. Тэхён метался, не находя себе места. Он чуть ли не рванул в дом тёти Джерен, когда узнал, что Джерен теперь там. Он сходил с ума, боясь, что они проморгают и Хосок захочет что-то сделать, но теперь Чонгук не позволит кому-то навредить.

— Хён, сколько ещё ждать? — спрашивал он почти каждый вечер. — Она там, с ним, а мы тут… Тупо сидим. Я с ума схожу.

— Всё хорошо, — Чонгук клал руку ему на плечо. Твёрдо, уверенно. — Она с Леоном. Она кормит его. Она заботится о нём. Они рядом друг с другом, — уверенно говорит Чонгук. — Сын скоро вернёт мать домой. Я верю в это. Верю. А Хосок… Хосок думает, что выиграл. И это хорошо, пусть так думает. Пусть.

— Но когда?

— Когда она вспомнит, — Чонгук смотрел куда-то вдаль, в сторону той маленькой квартирки, где сейчас находилась его жена и его сын. — Когда всё встанет на свои места, мы вернём их обоих. Мы ждём этого дня, Тэхён. И он настанет. Обязательно.

И они ждали. Оба. Напряжённые, как сжатые пружины. Готовые рвануть в любой момент. Но пока — ждали. Ждали, когда наступит этот день. Это мгновение.

***

Я выхожу из душа в одном лишь халате. Миран спит на моей кровати, окружённый подушками, а я, убрав их с одной стороны, тоже ложусь рядом с ним. Я кладу подушки за его спину, чтобы, пока мы спим, он не перевернулся и не упал. Ведь он может проснуться, пока я буду спать. Я осторожно целую его в висок, чтобы не разбудить, и, прижавшись к его маленькому тельцу, ложусь. Я проваливаюсь в сон почти сразу, так как устала. И нужно воспользоваться моментом, пока ребёнок спит. Тёти нет, поэтому дома только мы с ним.

Миран просыпается спустя час, морща лицо, желая заплакать. Он не ел очень долго. Он наверняка своим маленьким мозгом ожидал, что, когда проснётся, его встретят с визгом обожания, с улыбками и сразу дадут поесть. Но он смотрит, видит лежащего рядом человека и начинает плакать. Я сонно кладу руку ему на спинку, тихонько похлопываю, и меня снова засасывает в сон. Миран снова начинает хныкать, но не плачет, когда видит открытую грудь. Он копошится, чтобы достать сосок, и тоненькими губками присасывается к набухшему соску. А потом сосёт молоко. Я сонным мозгом не понимаю, откуда появился дискомфорт, поэтому поворачиваюсь на другой бок. Ребёнок взрывается плачем, когда сосок вырывается из его губ — ведь он не насытился. Он только начал, а его еду, долгожданную грудь, так несправедливо отняли, что он плакал очень сильно. Миран навзрыд плачет, дёргая ручками, хватаясь за мой халат. Он переворачивается на живот и, схватившись за ткань халата, встаёт на коленки, громко плача надо мной. Я сонно закидываю руку за спину и, схватив ребёнка, тяну к себе. Я укладываю его и обнимаю, пытаясь успокоить. Он сразу затихает, а я засыпаю, но ненадолго. Я начинаю приходить в себя, когда чувствую что-то на соске. Я потихоньку просыпаюсь, когда правда чувствую влажность на груди. Я чувствую этот напор, жадное ласкание язычком прямо соска. Словно кто-то сосёт. Я открываю глаза и сразу натыкаюсь на ребёнка. Я вижу, что Миран сосёт мою грудь, поэтому и затих. Он хлопал глазками с слипшимися ресничками и иногда шмыгал носиком, держась рукой за мою грудь. Он смотрел так, словно просил не отнимать у него этот источник еды и силы. И тогда мой мозг окончательно приходит в себя.

Не ожидавшая такого, я дёргаюсь и, не сдержав реакцию, вскакиваю, отчего ребёнок вновь плачет. Я успеваю завязать халат, когда в мою комнату врывается тётя.

— Ты что с ним сделала, что он так плачет? — кричит на меня тётя, только пришедшая с работы, и быстро поднимает ребёнка на руки. Я словно язык проглотила и растерянно смотрела то на неё, то на ребёнка. Он хоть и плачет, но пытается вырваться из её рук и тянется ко мне. Я застыла, чувствуя, как горю, словно в кипяток опустили. Он так на меня смотрит обиженными и полными слёз глазами, которые всё текут и текут по его пухлым щёчкам, что сердце в груди так ёкает и причиняет боль. Я не знала, что происходит, но ком подступил к горлу, а глаза наполнились слезами. Это впервые, когда мне так больно после аварии и когда мне сказали, что я потеряла память. Мне сообщали, что я потеряла своего ребёнка при родах, поэтому у меня есть и сохранилось молоко, но почему в груди так больно? Я не чувствовала такой боли, когда мне сказали плохую весть о моём ребёнке, как чувствую боль сейчас от слёз сына тёти. — Всё, сынок, всё хорошо, сейчас мамочка тебя накормит, — говорит она и, отвернувшись, начинает уходить.

Ребёнок, схватившись за её одежду, оборачивается назад и тянет ручки ко мне, навзрыд рыдая. А моё сердце сжимается сильнее. Он должен был успокоиться при виде матери, но он тянется ко мне. Дверь за ними закрывается, когда я падаю на кровать, а из глаз текут слёзы. Я чувствовала себя какой-то жадиной, которая не хотела дать материнское молоко своему ребёнку. Ведь для него оно и предназначено. Откуда взялось такое чувство? Почему мне кажется, что я обидела своего сына? Почему так больно, что всё внутри рвётся? Почему я хотела сорваться с места и вырвать Мирана из рук тёти, чтобы прижать к груди? Почему?

Я падаю спиной на кровать, а из уголков глаз текут слёзы. Я кладу руку на грудь, чувствуя, что она наполнилась молоком, из-за чего начинает побаливать. Я сжимаю грудь и хныкаю.

Пока переодевалась, я более-менее успокоилась и вышла из своей комнаты, слыша истерику ребёнка. Я сглотнула и пошла к тёте и увидела, что она не переоделась, а ещё говорит по телефону. Она пытается его переодеть, но получается у неё так себе. Она бросает на меня взгляд, а когда Миран видит меня, то снова начинает вырываться из её рук и плачет ещё сильнее.

— Как я приеду, мой сын.., — начинает тётя по телефону, и я перебиваю её:

— Тётя, я посижу с ним, — тихо говорю, а она поднимает на меня злой взгляд.

— Ага, почему-то после тебя он не успокаивается, — язвит тётя, хотя она же его мать. Не важно из-за чего, но мать должна уметь успокоить своё дитя. Прошло где-то больше двадцати минут, как они ушли из моей комнаты, а он до сих пор плачет. Надрывается и нервничает.

— Я успокою его, и он больше не будет плакать, я обещаю, — говорю я, и она выдыхает, уставшая от сопротивления и истерики мальчика.

— Если он ещё раз заплачет, не обижайся, — говорит она, и я, наклонившись, поднимаю Мирана на руки, крепко обнимая. А Миран мокрым носиком утыкается мне в шею, содрогаясь всем телом. — Хорошо, я сейчас приеду, — говорит тётя своему собеседнику и, быстро схватив свои вещи, убегает из комнаты, как и из дома. Я с Мираном возвращаюсь в свою комнату и запираю дверь. Мы с ним вновь одни. Я сажусь на кровать и, держа ребёнка под бока, смотрю на его лицо, а он плачет.

— Не плачь, прости меня, пожалуйста, — прошу я, глядя на него, и, притянув к себе, целую его в лицо, вытирая слёзы. — Малыш, всё, успокойся, — говорю я, поглаживая его спину. — Сыночек, всё, не расстраивай меня, — прошу я, целуя его в висок, и вместе ложимся.

Я понимаю, что это неправильно, если тётя узнает, она будет ругаться, но его слёзы начались из-за меня. Кормя грудью, матери делятся своей любовью, создают и укрепляют связь между собой и ребёнком, поэтому для меня это было неправильным. Я не хотела нарушать связь матери и сына. Миран может воспринять и привыкнуть ко мне и отторгать свою мать, но в этот раз вышло так. Он не расскажет, как и я, поэтому она не узнает о моей шалости. Поэтому, приподнявшись на локте, я вытаскиваю грудь. Он не сразу присасывается, показывая, что обижен. Хотя жадными глазками смотрит, чувствует запах молока. Я наклоняюсь и целую в лоб, и соском касаюсь его губ.

— Пожалуйста, возьми, — прошу я, поглаживая его по голове. — Возьми, ну же.

И он, хныкнув, жадно присасывается к соску. Ему всего семь месяцев, а он уже многое понимает. Я лежала, поглаживая его по щеке, а он вовсю, причмокивая, сосал, наполняя животик, прикрыв глазки и держа мою грудь. Я не могла сдержать тёплые чувства к ребёнку, поэтому постоянно хотела его трогать, целовать. Поэтому целую его носик, а следом и лоб, когда он после всего пережитого стресса улыбается. Он выпускает сосок и хихикает, дёрнув ручками, а потом снова присасывается. Мне так жаль, что я довела его, но и меня можно понять. Насытившись молоком, он отстраняется от груди и, лёжа, начинает сам собой играть. Издаёт какие-то звуки, руками дёргает в сторону, словно пытается что-то достать. А иногда, бросив на меня взгляд, агукает, будто что-то говорит и ждёт подтверждения. Я поддакиваю ему, из-за чего он улыбается, с приподнятым настроением. А я, как и он, успокаиваюсь.

Всё хорошо, пока с ним всё хорошо.