Глава 48

Я утром просыпаюсь в обычное, привычное время, как вставала эти два месяца в этом доме. Я лежала с закрытыми глазами, вспоминая вчерашний вечер. Вечер, в который я вспомнила своего сына и мужа. На лице не успевает появиться улыбка, как я чувствую, что кого-то не хватает. Нет той маленькой тяжести на груди, нет доверчиво сжатого к моему телу тепла. Я распахиваю глаза и сразу замечаю, что лежу одна. Я даже не замечаю, как быстро встаю и оглядываюсь. Смотрю на время — только восемь утра. Он обычно спал со мной в такое время или тёрся носиком в мою грудь и искал выпуклость. А сейчас его нет. Сердце пропускает удар, и я быстро прибегаю в его комнату, где его нет. На кроватке тоже нет.

— Леон, сынок, — зову я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Леон, — начинаю я, чувствуя, как сердце ноет, плачет. Я касаюсь его постели, и она холодная, словно его нет уже давно. — Сынок, хочешь поесть? Посмотри, — приманиваю я, надеясь, что он где-то пытается ползти, где-то играется, но в квартире стояла мёртвая тишина.

Из глаз начинают бежать слёзы, и из-за этой пелены я ничего не вижу. Они сразу срываются с глаз — горячие, обжигающие щёки. И внутри с каждой секундой поднимается тревога и паника. Я сразу бегу к шкафу, который был пуст. Остались лишь ненужные вещи. Потом бегу в комнату тёти — и везде всё было собрано, а личные вещи отсутствуют. Их нет. Словно здесь жизни и не было.

Тётя. Она говорила собрать вещи. Говорила, что улетают обратно, что я им не нужна, что они забирают его. Значит… значит, они увезли моего сына? Они воспользовались моментом, когда я спала, и бессердечно отняли у матери её ребёнка? Они увезли моего сына. Они украли моего сына. Сколько я проспала? Когда они уехали? Они всё ещё в аэропорту или уже летят? Что мне делать?

Меня всю трясло, а из глаз текли слёзы, которых я не пыталась стирать или остановить. Я виновата. Я виновата во всём. Если бы я помнила, если бы я вчера… Надо было вчера позвонить ему. Нужно было сказать ему забрать нас. Дура. Я думала, что он в такое время будет спать. Но нужно было попробовать позвонить или поехать самой. Так бы его не увезли. Так бы он был со мной.

— Я верну тебя. Верну. Ты мой сын, я тебя родила, и я никому тебя не отдам. Только мой, — говорю я в тишину дома, шмыгнув носом, бегу обратно в комнату.

Я стою некоторое время, думая, что делать. Как поступить? Куда лучше пойти? Я сразу хватаю свой телефон, нахожу пару купюр в кошельке и беру их. Эти деньги как-то дала тётя, чтобы я купила еду, которые так и остались. Я даже не переодеваюсь, накидываю на себя мягкий кардиган и сразу выбегаю из дома. Я даже не заперла дверь. И мне было настолько плевать на это, потому что я должна поговорить с Чонгуком. Сказать ему, напомнить ему и вернуть сына. Никто не может отнять его у меня. Он должен быть со мной и с Чонгуком.

Я выбегаю на дорогу и поднимаю руку, чтобы хоть какое-то такси остановилось. Некоторые люди, которые проходили, оглядывались на меня. Потому что я была в лёгких брюках цвета хаки, в светлой хлопковой рубашке и в кардигане. Волосы были распущены, а на виске — рана. Я выбежала прямо в тапочках, даже не надела кроссовки. Просто. Без ничего, кроме телефона и денег. Такси останавливается, и я сразу сажусь. Диктую адрес и сижу как натянутая струна. Я назвала адрес его офиса. В такое время он обычно бывает на работе. Надеюсь, я найду его там. А если нет, то приеду в особняк. Но просто так сидеть не буду.

— Пожалуйста, быстрее. Прошу, — говорю я, и мужчина, подняв голову на зеркало заднего вида, кивает, нажимая на газ.

---

Машина останавливается у ворот, я отдаю все деньги водителю, не глядя, сколько даю, и даже не жду сдачи. Я открываю дверь и прибегаю к воротам. Охранник, который там сидел, вскакивает на ноги и сразу пропускает. Я раньше тут работала, меня многие знают и знали. Я прохожу внутрь и бегу в здание, не обращая внимания на людей, которые удивлённо смотрят мне вслед. Кто-то застывает, кто-то открывает рот, чтобы что-то сказать. А я просто бегу к нему. В его кабинет. Я пробегаю мимо застывших мужчин, даже не посмотрев на них, и поднимаюсь по ступенькам.

Я врываюсь в кабинет Чонгука без стука или каких-либо предупреждений и застаю его перед рабочим столом. Он стоял прямо передо мной и смотрит с недоумением, с лёгкой паникой, волнением в глазах. Он, видимо, что-то планировал сделать, но, увидев меня, застывает. Я, увидев его, даю волю своим эмоциям — глаза сразу наполняются слезами. Я бежала сюда такая смелая и сильная, но, увидев его, я хотела быть слабой, чтобы он защитил меня, чтобы любил и был рядом. Вот он стоит передо мной — высокий, широкоплечий и крепкий. Мой мужчина. Мой муж.

Он — тот человек, которого я забыла, он — тот, перед кем я могу быть слабой, он — тот, кто сделает и делал для меня всё. Несмотря ни на что. И он просто тот мужчина, которого я любила и люблю больше всего на свете. Самый дорогой и единственный человек. Самый близкий человек в этом мире. Мой дом. Моя семья. Моё всё.

Я маленькими шажочками подхожу к нему под его серьёзный, хмурый и холодный взгляд. Неужели он меня не вспомнил? Что мне делать? Говорили же, что он тоже потерял память? С чего начать?

— Чонгук… — еле выдавливаю из горла, потому что ком в горле мешает нормально говорить, а слёзы начинают течь по щекам. — Чонгук, нашего сы… — начинаю я, сглатываю, беру паузу, понимая, что он не помнит ни меня в качестве своей жены, ни своего сына, которого у меня отняли и увезли в аэропорт, чтобы навсегда нас с ним разлучить. Но ведь он мой сын, я его родила, в нём течёт моя и Чонгука кровь, а не дяди с тётей. Поэтому, глубоко выдохнув, исправляю себя. А мужчина, нахмурив брови, смотрит на меня, оценивает и, кажется, догадывается. — Моего сына… — не успеваю договорить, как мужчина, схватив меня за щёки, притягивает к себе и сразу целует мои губы, так что я застываю, забывая дышать. Он крепким телом прижимается ко мне теснее, пока губами сминает мои. Я, застывшая, не отвечаю на его поцелуй, пока он желанным поцелуем показывает, насколько он по мне скучал. Он сминает мои губы, поочерёдно посасывая, покусывая и облизывая, но когда из лёгких вырывается последний кислород, он отстраняется от меня, лбом касаясь моего, тяжело дыша. — Чонгук, ты… — жалобно начинаю, когда он указательным пальцем касается своих губ, давая понять, чтобы я молчала и ничего не говорила. Я киваю, но тревога за своего сына не оставляет покоя, так что хочется быстрее ему рассказать, чтобы он принял какие-то меры и вернул мне нашего сына. Я нервно облизываю пульсирующие губы, собирая оттуда его вкус, по которому скучала. — Леона увезли. Тётя отняла его у меня со словами, что он её сын, но ведь я его мама, я его родила, Чонгук, — плачу я, глядя на него, пока он спокойно целует мою переносицу, словно это его не касается. Почему он так спокоен? Я хватаюсь за его рубашку на груди, смотрю в его глаза. — Она забрала его, когда я спала. Он сейчас в аэропорту, поэтому… — не успеваю договорить, потому что меня перебивает Чонгук. Наконец-то начинает говорить.

— Ты правда думаешь, что есть кто-то, кто сможет отнять у тебя сына? — серьёзным тоном спрашивает, так что я слегка отстраняюсь от него в недоумении, глядя на него. — Думаешь, я позволю это кому-то? — вновь спрашивает и, схватив меня за подбородок, поворачивает мою голову в правую сторону, когда сердце в груди щемит, начиная болезненно постукивать. На мягком шерстяном чёрном ковре на полу, плюхнувшись, сидел мой сынок, играя с мягкой игрушкой, кусая её за ушко, а увидев меня, сразу улыбается. Он издаёт свои визги, махая ручками. — Никто не смеет отнять у тебя твоего сына, даже я, Светлячок, — говорит Чонгук, и я сразу подрываюсь с места, падаю на колени перед ним и заключаю сына в объятия, целую его лицо везде, где хочу. А потом вновь крепко обнимаю, плача и не веря, что он со мной, в моих руках, а не с тётей в аэропорту.

— Ты здесь. Ты со мной. Мамочка очень тебя любит, сынок. Я очень тебя люблю, — говорю я, целуя его в лоб. Я встаю, подхожу к Чонгуку с Леоном на руках и просто тянусь к его губам, мягко и благодарно целуя. — Я люблю тебя, очень сильно, — шепчу в его губы и кладу голову на его грудь, одной рукой обнимая его за талию. А он обвивает руками нас.

— Не сильнее, чем я, — выдыхает Чонгук, и мы стоим так, пока Леон не начинает агукать, требуя к себе внимания. Я отпускаю Чонгука, но он сразу, схватив меня за подбородок, поворачивает моё лицо к себе и, нахмурив брови, рассматривает мой висок. — Тебя кто-то ударил?

— Нет, — шмыгая носом, говорю, пока Леон пытается залезть рукой под рубашку.

— Скажи мне. Никто не смеет поднимать на тебя руку, — разозлившись, цедит, так что в его глазах пляшут опасные огоньки.

— Вчера ударилась об дверь. Она неожиданно открылась, а я не успела затормозить. Честно, никто не бил, — говорю я, глядя в его глаза. Он прижимается губами к моему виску, прикрыв глаза, глубоко и спокойно выдыхает.

— Джерен? — я сразу узнаю голос. Этот недоверчивый, но с нотками надежды голос. Так ко мне может обращаться только один человек. Я оборачиваюсь назад, глядя в осторожные, не верящие глаза Тэхёна. — Ты…? — начинает он, но не договаривает.

— А ты что думал, так легко от меня избавишься? Я ведь не могу оставить своего брата, так ведь? — у нас у обоих наполняются глаза слезами, так что оба, хмыкнув, улыбаемся, когда он подлетает ко мне. Я успеваю передать сына Чонгуку, и Тэхён, обняв за талию, поднимает меня в воздух, прижимая к себе. Я обнимаю его за шею, пряча лицо в изгибе его шеи, вдыхая его запах. Родной и близкий. — Ты мой ручной и любимый тигрёнок.

— Твой, — выдыхает Тэхён, шмыгнув носом, отпускает на землю и рассматривает моё лицо, и хмурится. — Это… тебя… — не успевает договорить.

— Меня никто не бил. Я ударилась головой об дверь, всё хорошо, — говорю я, когда он, подняв руку, большим пальцем поглаживает мой висок.

— Я так по тебе скучал, — говорит Тэхён, и я улыбаюсь.

— Я тоже.

Я обнимаю его за талию, прижимаясь к его груди, и смотрю на Чонгука с сыном. Леон дёргает воротник его рубашки, а сам Чонгук смотрит на меня с обещанием в глазах, что у нас будет время провести вместе. Одни.

---

Я кормила сына при Чонгуке. Мы после того, как вернулись с его работы, не разлучались даже на минуту. Хотелось наверстать упущенное время. Мне было не в новинку, но, когда впервые вошла в дом, я оглядывалась по сторонам и освежала память. Принюхивалась к приятному запаху дома, понимая, что теперь я точно дома. Там, где должна быть, и с теми, кого люблю. На руках — мой сын, а под боком — мой сильный и любящий муж.

В комнате было светло, так как Леон не спал, хотя пора бы. Время позднее, но его режим испортился из-за тёти. Они его будили и играли с ним как с живой куклой, когда ребёнок плакал и хотел спать. Нормальный ребёнок спит в такое позднее время, а они, из-за того что утром до вечера были на работе, вмешивались в сон ребёнка, чтобы ночью потискать его. Больные на голову люди. Сердце в груди сжимается только от мыслей об этих людях. Я верила ей. Доверяла, а она мне — нож в спину. Почему-то родные и близкие люди делают больнее, чем чужие. Хоть Чонгук ничего не сказал про них плохого, но я знаю, что они ему противны, как и мне. Я не хочу больше видеть этих лицемеров, которые чуть не оторвали моего сына от меня. Да, я знаю, что Чонгук вернул бы Леона, но мы бы потеряли время. А я бы сошла с ума. Я о многом хочу с ним поговорить: как он вспомнил меня или вообще не терял память? Как вернул Леона? Как узнал, что его крадут? Я обо всём у него спрошу, если этот маленький господин всё же решится поспать.

Я сидела на мягком диване, а Чонгук сидел передо мной на пушистом ковре на полу. Чонгук меняет своё положение, и Леон боковым зрением, поймав шевеление, отпускает набухший сосок, чтобы повернуться в сторону движения. Он сразу же улыбается, увидев отца, а вот я почему-то стесняюсь. С соска капелькой текла капелька молока, а ещё он так набух и покраснел, что я смущаюсь. Тут нет ничего такого, чего стоило бы стесняться. Я кормлю своего сына при муже, а не перед чужим человеком, но я потеряла память. Я была в коме четыре месяца, а два месяца ходила с мыслью, что Чонгук — мой деверь. Конечно, когда-то это было так, но сейчас он — мой любимый мужчина, без которого я не могу жить. Поэтому не удивительно, что у меня такая реакция на него. Мне нужно чуточку времени, и всё вернётся в свою колею. А пока я стесняюсь, даже если этот мужчина знает каждый изгиб моего тела.

Я незаметно кладу руку на сына, чтобы со стороны выглядело так, будто я глажу его за ушком. А сама рукой прикрываю грудь, но от кого я пытаюсь это скрыть?! От Чонгука, который из виду ничего не упускает. Он хоть и игрался с сыном, который визжал и дёргал ручками и ножками от внимания отца, но мои движения заметил. Мы встречаемся взглядами, когда он нагло усмехается. Я знаю, что это означает. Я сразу же улыбаюсь, как и он, когда Леон, вновь повернувшись, присасывается к соску.

— Позже я освежу твою память, — улыбаясь, говорит Чонгук, — чтобы мужа стесняться не надо, — хмыкнув, говорит, и я хихикаю.

— Мой Леон, — говорю я, поглаживая ребёнка по щеке, так что он с соском во рту улыбается, переставая чмокать. А я тянусь к нему и целую в лоб. Он кладёт ручку на мою грудь, словно обнимает. Я пытаюсь глубоко вздохнуть, но ком в горле мешает. Я была на грани того, чтобы потерять его навсегда. Если бы не Чонгук, я и представить боюсь, что бы я делала. Я поднимаю влажные от слёз глаза на Чонгука, который сразу хмурится. — Я люблю тебя, — шепчу я, точно зная, что он слышит. Он услышит мой даже самый тихий шёпот. Леон, выпустив сосок, что-то бубнит, и я улыбаюсь. — Тебя тоже люблю, очень сильно, — говорю я, целуя его личико, а он пытается поймать мои губы. — Но тебе надо спать, сынок, время уже одиннадцать вечера.

Я даю ему другую грудь и, прижимая к себе теснее, покачиваюсь, чтобы он уснул, а потом тихо пою колыбельную. Чонгук присаживается рядом и целует мои колени. А потом лбом опирается, словно даёт себе разрешение расслабиться. Наконец-то его семья рядом. Все на своих местах. Я запускаю руку в его волосы, перебираю пряди и, наклонившись, оставляю поцелуй.

Я прикрываю глаза, зная, что сын смотрит. А увидев, что я закрыла глаза, подумает, что я сплю, и сам погрузится в сон. В комнате наступает тишина, лишь иногда слышно причмокивание сосания, но спустя некоторое время и это перестаёт слышаться. Ребёнок на руках потяжелел, и ручки повисли. Я понимаю, что он уснул, и открываю глаза. Я осторожно убираю грудь, и Чонгук тоже поднимает голову.

— Уснул? — шёпотом спрашивает, и я просто киваю.

Чонгук встаёт, подготавливая его кроватку. Я встаю следом и осторожно укладываю Леона, накрываю его пледом. Я только выпрямляюсь, когда Чонгук поднимает меня на руки, так что я от неожиданности чуть не вскрикиваю. Я хватаюсь за его плечи, а он начинает идти. Осторожно открывает дверь, а когда мы выходим, дверь закрывает не до конца, чтобы в случае чего услышать. Я кладу голову на его плечо, пока он идёт в нашу комнату. А дойдя, садится вместе со мной на диван. В комнате стоит полумрак и приятный запах. Дверь на балкон была открыта, из-за чего лёгкая шторка играла с ветром. В комнату попадал свет от уличных фонарей, так что мы могли видеть друг друга.

— Как же я долго ждал этого момента, — выдыхая, говорит Чонгук, лбом опираясь на моё плечо.

— Ты всё помнил? — тихо спрашиваю, когда он поднимает голову и кивает. — Значит, ты всё время… — не договариваю, борясь с желанием заплакать. Это больно. — Ты всё помнил и терпел, ждал, пока я вспомню, — дрогнувшим голосом говорю, а слезинка всё же скатывается по щеке. Он целует мою щёку, собирая слезу губами. — Почему вначале ты не пытался со мной поговорить или помочь вспомнить? Я же тебя… — не договариваю я, и он целует моё плечо.

— Доктор говорил не давить на тебя, — серьёзным голосом говорит Чонгук. — Он сказал, что твоя память вернётся, а если я надавлю на тебя, ты потеряешь память уже навсегда, — говорит Чонгук, и я обнимаю его за шею.

— Получается, тебе было больнее, чем мне, — я уже не могу контролировать свои эмоции, начиная плакать. — Помнить всё, но при этом оставаться в сторонке наблюдателя — это наказание, — говорю я, а слёзы капают на его шею, из-за чего он сжимается.

— Уже забыла, сколько я тебя ждал? — спрашивает Чонгук, поглаживая мою спину. — Больше десяти лет. Я столько тебя ждал и наконец получил. Я могу ещё подождать, — спокойно говорит.

— Не жди, я с тобой. Но видеть и не иметь возможности коснуться… — говорю я, посмотрев на него, а он, подняв руки, вытирает мои слёзы. — Это как наказание, Чонгук.

— Я ведь говорил: я всегда буду тебя ждать, — говорит Чонгук, глядя на меня. — Я ждал тебя одиннадцать лет. Через что мы только не прошли, чтобы наконец быть вместе, — говорит Чонгук, и я киваю, вспоминая наше нелёгкое прошлое. — Зато теперь ты со мной. Сидишь на моих коленях, я чувствую твою теплоту, а это самое главное, — говорит Чонгук, и я шмыгаю носом. — Если Бог хочет подвергать меня испытаниям, чтобы тебя заслужить, — говорит он, а я затаив дыхание слушаю, — я, не хмурясь, подвергнусь испытаниям и докажу, что не зря с тобой, — говорит и обнимает меня, поглаживая по спине, по волосам. — Ты же помнишь, что я у Бога тебя загадал? А он, услышав мой внутренний плач, взял мне тебя да и дал, добавив лишь скромное: «Спрячь», — шёпотом говорит Чонгук, и я вся покрываюсь мурашками. — Я спрячу тебя так, чтобы больше ничего не случилось, — говорит он, и я, отстранившись, киваю ему. — Ты ведь помнишь, что я тебя люблю?

— Помню, но повтори эти слова, пожалуйста, — прошу я, глядя в его красивые глаза.

— Я люблю тебя, Светлячок. Мой свет во тьме, надежда и любовь моей жизни. Я тебя люблю, — повторяет Чонгук, и я сама тянусь к его губам, нежно и мягко накрывая их своими.

— Я тебя тоже очень сильно люблю. Спасибо, что ты у меня есть, — говорю я и снова целую.

Чонгук меняет нас местами, нависая сверху, и смотрит в глаза, словно ищет разрешения. Я, ничего не говоря, поднимаю руки к его рубашке и начинаю расстёгивать её. И он, наклонившись, накрывает мои губы, начиная жадно, требовательно целовать. Он сразу же облизывает мою нижнюю губу, и я открываюсь ему, а он толкает свой язык мне в рот, и я выдыхаю. Такой горячий и мокрый. Я не перестаю расстёгивать его рубашку, отвечая в поцелуе языком, исследуя его рот. Я посасываю его нижнюю губу, когда он углубляет поцелуй. Он ловит мой язык, начиная сосать и покусывать мои губы, так что я стону ему в рот. Я отстраняюсь, чтобы вдохнуть воздух, когда стягиваю с его плеч рубашку, оголяя его широкие плечи. Чонгук наклоняется, начиная целовать мою шею, сразу стягивая мой кардиган, оставляя в футболке. Он хватает подол футболки и поднимает вверх, открывая сначала живот, грудь, ключицы, и снимает через голову. Я сглатываю, когда вижу его потемневшие глаза и расширенные зрачки. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания и от его взгляда. Я поднимаю руку, касаясь его крепкой груди, скользя ниже, к прессу. Твёрдые, красивые и чёткие.

— Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, ловя мою руку и целуя пальцы.

— Я тебя тоже, — отвечаю я, чувствуя, как внизу живота теплеет и напрягается.

— Я знаю, малыш.

Он наклоняется к моим губам, сразу языком пососав, оттягивая и кусая, так что я стону, чувствуя, как его руки гладят мои бока. Он, разорвав поцелуй, начинает целовать мою шею, мокро оставляя свои следы. А я глажу его спину и плечи. Чонгук целует ключицу, осторожно кусает и пальцами отодвигает с плеч бретельки лифчика. Он целует верхнюю часть груди, между ними и просовывает руку под меня, расстёгивая лифчик. Он снимает лифчик, и я вся сжимаюсь, краснея от смущения.

Чонгук сглатывает, глядя на полную, тяжёлую грудь с возбуждёнными, тёмными сосками. Он поднимает глаза, смотрит на меня, видя, что я смущаюсь, и улыбается. Тепло и мягко. Мужчина наклоняется, целует каждый сантиметр, а потом языком облизывает твёрдый сосок, так что я выдыхаю. А он сразу берёт сосок в рот и начинает сосать, так что я выгибаюсь, сжимая руками простыни. Чонгук другой рукой сжимает грудь, пока языком кружит вокруг другого, заставляя сосок твердеть ещё больше. Он большим и указательным пальцами сжимает сосок, крутит и сжимает, а сам сосёт другой, оттягивая и вновь целуя. Он облизывает молоко, которое течёт с сосков, и повторяет то же самое с другим соском, а я, подняв руку, сжимаю его волосы на затылке, притягивая его ближе и выгибаясь навстречу. Он соединяет грудь вместе, сжимая в руках, и по очереди начинает сосать и кусать.

— Ах… Чонгук, — стону я, и он начинает целовать мои рёбра, спускаясь ниже. Мягко облизывает мой живот, кусает за талию, и я выдыхаю — то ли застонав, то ли посмеявшись. А он не отвлекается, спускаясь ниже.

Он пальцами хватает резинку штанов и трусиков, стягивая их вниз, и я, приподняв ягодицы, помогаю ему, хоть и смущаюсь. Он бросает вещи в сторону, за пределы кровати, и раздвигает мои ноги, глядя на гладкость лобка. Он, наклонившись, целует и ложится между ног. Закидывает мои ноги на плечи и, высунув язык, облизывает от ануса до клитора, останавливая язык на нём, а я начинаю дышать чаще, поверхностно.

— Сладкая, — выдыхает мужчина и начинает языком кружить вокруг клитора. Он облизывает половые губы и всасывает малые губы, так что я, застонав, выгибаюсь в спине. Он сосёт, осторожно оттягивая, и я ахаю. Он пальцами открывает половые губы и языком начинает лизать, заставляя меня сжиматься и выгибаться. Он находит клитор — маленький, твёрдый, пульсирующий от возбуждения, — всасывает, играет языком, надавливая то сильнее, то мягче. А я схожу с ума. Мои бёдра непроизвольно дёргаются, а он крепко держит, чтобы я не отстранилась.

— Чонгук, пожалуйста, — прошу я, двигая бёдрами навстречу его языку. Он начинает торопливо оставлять поцелуи и встаёт на колени.

— Моя малышка больше не стесняется?! — говорит мужчина, а я сглатываю, глядя на него. А он снимает всё, освобождая налитый, твёрдый член. Головка блестит от смазки, а сам ствол большой, твёрдый, с набухшими венами. Он коленом раздвигает мои ноги шире и нависает сверху, а я чувствую, как его член касается моего лобка. — Моя!

— Всегда, — стону я, глядя на него. — Входи, пожалуйста.

— Только моя, — хрипит мужчина, беря свой член в руки, и скользит между моими влажными складками от входа до клитора и обратно, собирая и размазывая влажность. А потом направляет головку к входу.

— Чонгук… — кусая губу, говорю я, и он начинает входить. — Чонгук… — выдыхаю я, и моё дыхание срывается, когда головка его члена входит в меня. Всего чуть-чуть, самую капельку, но этого достаточно, чтобы мир вокруг перестал существовать. Какой же он большой. Как я могла забыть?!

Он замирает. Смотрит на меня сверху вниз — тяжёлый взгляд, полный голода, и в этом взгляде столько всего, что я не могу разобрать. Боль, желание, любовь, отчаяние. Всё, что копилось месяцами, пока я не помнила его.

— Чонгук, — шепчу снова, и в этот раз моя рука тянется к его щеке, касается шрама на скуле. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он прикрывает глаза на секунду, и когда открывает их, в них горит что-то первобытное. Он медленно, очень медленно начинает входить. Дюйм за дюймом. Я чувствую каждое движение, каждое его напряжение, каждую мышцу, которая перекатывается под его кожей.

— Так долго… — хрипит он, и голос его ломается, когда он заполняет меня до конца. — Я так долго ждал. Светлячок…

Он замирает внутри меня, целиком, и мы оба дышим тяжело, прерывисто, привыкая. Я чувствую, как он пульсирует во мне, как моё тело отвечает ему, сжимается, принимает.

— Двигайся, — шепчу я, и в моём голосе просьба и приказ одновременно. — Пожалуйста.

Он начинает. Медленные, глубокие толчки. Каждый раз он выходит почти до конца и снова входит, растягивая удовольствие, заставляя меня выгибаться и хвататься за простыни. Его руки скользят по моему телу — по бёдрам, по животу, по груди. Он мнёт мои соски, но осторожно, помня, что они болят.

— Всё помню, — выдыхает он, читая мой взгляд. — Всё, что было больно. Не бойся.

Я не боюсь. Я вообще ничего не боюсь, когда он во мне. Мои ноги обвивают его талию, притягивая ближе, и он стонет — низко, гортанно, так, что вибрация проходит сквозь меня.

— Быстрее, — прошу я, и он подчиняется.

Теперь его толчки становятся чаще, жёстче. Кровать скрипит в такт, моё тело подбрасывает, но он держит меня, не отпускает. Его лицо склоняется к моему, губы находят мои — жадно, влажно, требовательно. Мы целуемся, не размыкая губ, и этот поцелуй почти такой же интимный, как то, что происходит между нашими телами.

Я чувствую, как внутри меня нарастает напряжение. Что-то тугое, горячее, неизбежное. Я сжимаю его ягодицы, вцепляюсь ногтями, царапаю.

— Не останавливайся, — шепчу я в его губы. — Чонгук, пожалуйста, не останавливайся.

— Не остановлюсь, — рычит он в ответ. — Никогда. Слышишь? Никогда.

Он меняет угол, и я вскрикиваю — он находит ту самую точку, от которой темнеет в глазах. Теперь его толчки короткие, глубокие, каждый раз попадающие точно в цель. Я теряю счёт времени, теряю себя. Остаются только его руки, его дыхание, его член во мне.

Оргазм накрывает внезапно — как волна, которая сбивает с ног и утягивает в глубину. Я кричу, выгибаясь дугой, сжимая его внутри себя с такой силой, что он стонет сквозь зубы. Моё тело трясёт, из глаз текут слёзы, но я не плачу — просто не могу остановиться.

Он не даёт мне опомниться. Он продолжает двигаться, продлевая моё удовольствие, пока я содрогаюсь под ним. А потом его дыхание сбивается, толчки становятся резче, и он входит в меня в последний раз — глубоко, до предела — и замирает, выплёскиваясь горячим, пульсирующим потоком.

— Моя, — выдыхает он, падая на меня, но удерживая вес на локтях, чтобы не раздавить. — Всегда моя.

Я обнимаю его, глажу по спине, по шрамам, по напряжённым мышцам. И тихо, в тишине, которая наступает после, шепчу:

— Твоя. Всегда.