Глава 44

Утро следующего дня встретило Тэхёна серым, тяжёлым небом за окнами больницы. Он не спал. Ни минуты. Глаза горели, мысли путались, но он заставил себя прийти сюда, в палату Чонгука. Один. Без Чимина. Без Хосока.

Чонгук сидел на кровати, прислонившись спиной к подушкам. Его лицо, всё в порезах и синяках, было непроницаемо. Он смотрел в одну точку на стене, и в этом взгляде не было ничего — ни боли, ни ярости, ни надежды. Пустота. Страшная, выжигающая пустота, когда Тэхён вошёл, Чонгук медленно перевёл на него взгляд. И впервые за несколько часов в его глазах мелькнуло что-то живое.

— Привези Леона, — сказал он. Голос был хриплым, севшим, но твёрдым. — Я должен почувствовать его запах. Иначе я свихнусь. Привези моего сына, Тэхён.

Тэхён замер. Его ноги приросли к полу. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Он стоял, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. В голове билась одна мысль: «Сейчас. Сейчас это случится». Сейчас он скажет, что его исчез и он взорвётся. Не выдержит и от этого после пострадают все. Чонгук нахмурился, заметив его оцепенение. Он подался вперёд, и даже это движение далось ему с трудом — рёбра, сотрясение, всё тело кричало, но он не обратил внимания.

— Ты меня не слышал? — повторил он, и в голосе зазвенела сталь. — Привези моего сына. Он дома? Иди.

Тэхён сглотнул. Ком в горле мешал дышать. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и остановился в изножье кровати, не решаясь поднять глаза.

— Хён… — начал он, и голос его сорвался. — Я не могу… Я не смогу привезти его.

Чонгук замер. Его лицо стало абсолютно белым под слоем синяков и ссадин.

— Что значит — не сможешь? — спросил он тихо. Очень тихо. И в этой тишине таилась буря.

— Его… его похитили, — выдохнул Тэхён. — Вчера. Пока мы сдавали кровь для Джерен. Хосок остался с ним. А когда мы вернулись… Леона не было. Хосок сказал, что напали какие-то люди, избили его и забрали малыша.

На секунду в палате повисла мёртвая тишина. А потом Чонгук взорвался.

Он рванул с руки капельницу — игла вылетела, брызнула кровь. Схватил тумбочку у кровати и с силой швырнул её в стену. Дерево треснуло, содержимое разлетелось по палате. Монитор, пищавший у кровати, полетел следом, разбив экран. Чонгук метался по палате, насколько позволяли травмы, сметая всё на своём пути — стулья, подушки, приборы. Его дыхание было хриплым, рваным, из груди вырывались звуки, похожие на рычание раненого зверя.

Тэхён не пытался его остановить. Он стоял у двери, вжавшись в косяк, и смотрел, как рушится палата вместе с последними остатками самообладания Чонгука. Наконец, Чонгук замер. Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Кровь из сорванной капельницы капала на пол. Она струйкой текла по его руке. И вдруг в его глазах мелькнуло что-то другое. Не ярость. Понимание.

Он вспомнил. Вчера, когда они вошли в палату. Взгляд Хосока. Тот странный, едва уловимый момент, когда он смотрел на Чонгука. Не тревога, не боль — удовлетворение. А потом его избитое лицо, его наигранная паника. Слишком театральная. Слишком ровная для человека, который только что потерял ребёнка.

— Хосок, — прохрипел Чонгук. Это было не имя — это был приговор. — Подожди, пока я отсюда выйду. Я обещаю, что убью тебя собственными руками, — он перевёл тяжёлый, горящий взгляд на Тэхёна. — У меня есть скрытые связи. Люди, о которых никто не знает. Воспользуйся ими. Начни поиск Леона через закрытые источники — чёрный рынок, нелегальные перевозки, всё, что может двигать ребёнка. И параллельно… — его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Отследи всё, что делал Хосок за последний год. Каждое движение, каждый звонок, каждый намёк на контакт. Мне нужны доказательства. Всё, что можно найти, — Тэхён кивнул, но в его глазах читался вопрос.

— Ты думаешь… это он? — Чонгук кивнул. Один раз. Коротко. И в этом кивке было больше уверенности, чем в любых словах.

— И ещё, — добавил он, и его взгляд стал острым, как лезвие ножа. — Держи язык за зубами. Никому ни слова о том, что ты пользуешься моими скрытыми источниками. Даже Чимину. Никому.

Тэхён снова кивнул, понимая всю тяжесть сказанного. Он развернулся и вышел, не прощаясь. В коридоре он на секунду прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. А потом зашагал прочь, уже мысленно перебирая в голове список контактов, к которым можно обратиться.

В палату, оставленную Чонгуком в руинах, робко заглянула уборщица — пожилая женщина в застиранном халате. Увидев разгром, она охнула и прижала руку к груди. Чонгук стоял посреди этого хаоса, не двигаясь, глядя в одну точку перед собой. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Женщина, пугливо косясь на него, начала собирать осколки, стараясь не шуметь и не привлекать внимания. Она не знала, что произошло, но чувствовала — в воздухе витает что-то страшное, тяжёлое, неотвратимое. Что-то, от чего хотелось быть как можно дальше.

Чонгук не замечал её. Он смотрел сквозь стены, сквозь город, куда-то вперёд, где сейчас находился его сын. И в его голове уже выстраивался план. Холодный, жестокий, не знающий пощады.

****

До самого вечера Тэхён не смыкал глаз. Он сидел в небольшой, арендованной на подставное лицо квартире на окраине города — одной из тех точек, о которых знали только самые доверенные люди Чонгука. Телефон раскалился от беспрерывных звонков.

Он связался со всеми. С теми, кто работал в доках, с теми, кто контролировал чёрный рынок, с теми, кто имел доступ к закрытым камерам наблюдения, которые не числились в официальных реестрах. Каждому он отправил фотографию Леона — ту самую, где малыш улыбался беззубым ртом, лёжа на развивающем коврике.

— Каждая минута на счету, — повторял он каждому из них. — Чонгук не оставит вас без вознаграждения. Удвойте ставки. Утройте. Просто найдите ребёнка.

Сеть закинули широко. Оставалось только ждать.

****

В это же время на другом конце города, в скромном доме, который Сайко предоставил родственникам Джерен, разворачивалась иная сцена.

Хосок, он же Сайко, вошёл без стука. Тётя Джерен, миссис Луи, вздрогнула и подскочила с места, едва не уронив чашку. Муж её сидел в углу, хмуро глядя в пол. Из соседней комнаты доносился надрывный, захлёбывающийся плач ребёнка.

— Ну? — рявкнул Хосок, сбрасывая пальто прямо на пол. — Как он? — Женщина заметалась, заламывая руки.

— Господин Сайко, он… он всё время плачет. Не ест, не спит. Мы не знаем, что делать! Мы пытались дать ему смесь, но он выплёвывает, кричит…

— Заткнись! — оборвал её Хосок. Его голос был резким, как пощёчина. Он устроил такой шоу, чтобы посмотреть на горе друга, а он? Сволочь. А он потерял память и весь кайф обламал. Поэтому он и не в настроении. А еще его избили из-за этого сраного шоу. — Он теперь ваш сын. Вы должны уметь успокоить его. Это ваша проблема, не моя.

Он отодвинул женщину плечом и прошёл в комнату, где стояла детская кроватка. Леон лежал, красный от крика, сжимая крошечные кулачки и суча ножками. Его лицо было мокрым от слёз, тельце выгибалось от отчаяния.

Хосок навис над кроваткой. Он смотрел на ребёнка долгим, холодным взглядом, полным презрения. Ненависти и злости. Леон, словно почувствовав чужеродную, злую энергию, затих на секунду, а потом закричал с новой силой. Хосок наклонился ниже. Его глаза встретились с заплаканными, испуганными глазами младенца.

— Твой папаша тебя ни за что не найдёт, — прошептал он, и в его голосе звучало торжество и такой яд. — А мамаша скоро сдохнет. Так что не показывай мне тут свой поганый характер. Ты всего лишь его отпрыск. Он тебя даже не помнит, понял? Никто тебя не ищет. Либо живи тут как нормальный ребёнок, либо сдохнешь и пойдёшь вслед за мамашей.

Леон зашёлся в крике. Он кричал так, будто его душили, будто он чувствовал всю ту ненависть, что исходила от склонившегося над ним человека. Этот крик разрывал тишину дома, проникал в каждую щель, заставлял тётю Джерен в соседней комнате зажимать уши.

А Хосок… Хосок улыбнулся. Широко, довольно, наслаждаясь этим звуком. Он выпрямился, бросил последний взгляд на ребёнка и, не оборачиваясь, вышел из комнаты.

— Успокойте его, — бросил он на пороге, натягивая пальто. — Или я найду тех, кто сможет. А вы тогда останетесь ни с чем.

Дверь захлопнулась. А плач Леона всё не стихал, разносясь по дому и теряясь в вечерних сумерках за окном.

***

Тэхён шёл по коридору реанимации, каждый шаг давался с трудом — ноги казались ватными, голова гудела от недосыпа и бесконечных звонков. Он просто хотел посидеть рядом с ней. Хотя бы пять минут. Хотя бы молча. Просто посмотреть, что она жива, что она с ними. Он подошёл к стеклянной двери её палаты и замер.

Внутри, склонившись над кроватью Джерен, стояла медсестра. Её руки тянулись к горловине больничной рубашки, пальцы уже коснулись ткани, собираясь расстегнуть пуговицы. Что-то внутри Тэхёна оборвалось. Он не понимал, его мозг не понимал, почему эта девушка пытается прикоснуться к ее груди? Никто не может касаться ее там, кроме ее мужа и сына. У нее там не повреждений и это путало его гораздо больше.

Он рванул дверь, влетел в палату, схватил девушку за запястье и с силой отдёрнул её руку от Джерен. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели.

— Что ты делаешь? — прорычал он, и его голос, низкий, ледяной, резанул по тишине палаты. — Чего ты к ней руки тянешь?

Медсестра вскрикнула от неожиданности и боли. Она дёрнулась, пытаясь высвободиться, но хватка была мёртвой. Её глаза, широко распахнутые от страха, наполнились слезами. Она смотрела на этого высокого, красивого, но обезумевшего мужчину и не могла вымолвить ни слова.

— Господин… — наконец выдавила она, заикаясь. — Господин, я медицинский работник! Я бы ничего плохого…

— Не верю, — перебил Тэхён, и его голос дрогнул. — Сука, я никому больше не верю. Никому. — Тэхён вспомнил Хосока. Человека, которого они считали братом. И посмотрите, где они сейчас, в каком они состоянии. И все из-за их глупой веры в него.

Она замерла. Не от его слов — от того, что увидела. Глаза этого мужчины, такие злые секунду назад, вдруг покраснели. В них собирались слёзы. Настоящие, живые, невыносимые. Он смотрел на неё, но видел сквозь неё что-то своё, страшное. Девушка сглотнула и заговорила быстро, боясь, что он снова взорвётся:

— Она… она, видимо, молодая мама. У неё очень много молока в груди. Его нельзя так оставлять — это приведёт к маститу, воспалению. Мне нужно… нужно либо отсосать молоко, либо принести её ребёнка. Вы можете принести ребёнка?

Тэхён медленно разжал пальцы. Его рука опустилась. И эти слова силой врезались в него, словно дали горькую пощёчину. Леон. Он отвернулся, и в этот момент одна-единственная слеза сорвалась с его ресниц и упала вниз. Он быстро, почти зло, смахнул её тыльной стороной ладони, не желая показывать эту слабость. Он снова повернулся к девушке. Его лицо было бледным, глаза красными, но голос звучал твёрдо, хотя в нём чувствовалась надломленность.

— Касайся её осторожно, — сказал он тихо, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Очень осторожно. Если ей будет больно… извини меня, но я сверну тебе шею.

Он вышел из палаты, оставляя дверь приоткрытой. Но не ушёл. Остановился у стеклянного окна и замер, глядя внутрь. Он не мог смотреть на это напрямую, но и уйти не мог. Он должен видеть. Он должен знать, что с ней собираются сделать. Он должен быть готовым ко всему.

Девушка дрожащими руками осторожно расстегнула рубашку Джерен, обнажая грудь. Тэхён видел, как она поднесла к соску какой-то аппарат — молокоотсос, как потом он понял, — и включила его. Механическое гудение заполнило палату, и по прозрачной трубке побежало белое молоко, наполняя стерильный пакет. И сердца от этого вида сжалось с такой силы, что он почувствовал эту боль физически.

Тэхён смотрел на это, и его губы нервно облизывали пересохшую кожу, чтобы взять себя в руки. А из глаз, назло ему самому, назло всему, текли слёзы. Он не мог их остановить. Они текли и текли, пока он стоял там, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как молоко его Джерен, предназначенное для Леона, уходит в эту бездушную пластиковую ёмкость. А потом ее просто выльют или что-то сделают. А оно должно было заполнять маленький желудок Леона, чтобы он насытился.

Прошло полчаса. Девушка закончила, аккуратно убрала аппарат, запахнула рубашку и вышла из палаты. Проходя мимо Тэхёна, она бросила на него обиженный взгляд — всё ещё напуганный, но уже с каплей женской обиды на такую грубость. Она ничего не сказала, просто ушла по коридору, унося пакет с молоком.

Тэхён даже не заметил её ухода. Он толкнул дверь и вошёл в палату. Подошёл к кровати, опустился на стул. Осторожно, боясь потревожить трубки и провода, взял руку Джерен в свою. Она была тёплой — живой, несмотря на кому. Он сжал её пальцы, поднёс к губам, поцеловал. Потом опустил голову и прижался лбом к её руке, закрыв глаза.

— Я жду тебя, — прошептал он, и голос его сорвался. — Приходи в себя скорее, Джерен. Пожалуйста. Ты нам очень нужна. Я… я не справляюсь без тебя. Я потерял твоего сына, но я верну его. Леону ты нужна. Приходи.

Он сидел так долго, не двигаясь, слушая ровное попискивание аппаратов и её дыхание. И в этой тишине, в этом белом, стерильном пространстве, он продолжал ждать. Ждать чуда.

****

Два дня. Сорок восемь часов без сна, без еды, без остановки. Тэхён превратился в тень — осунувшуюся, с красными глазами, но с бешеной энергией в каждом движении. Он обзвонил всех, кого мог, перерыл тонны информации, и наконец, на исходе вторых суток, получил то, что искал.

Он влетел в палату Чонгука, даже не постучавшись. В руках у него была папка, плотно набитая бумагами, фотографиями, распечатками.

— Нашёл, — выдохнул он, бросая папку на кровать. — Всё. Адрес, где держат Леона. Фотографии людей, которые его похитили. Кому отдали. И...., — тянет паузу Тэхён, — кто всем этим распоряжался.

Чонгук медленно, стараясь не потревожить заживающие рёбра, взял папку. Он открыл её, и его глаза заскользили по страницам. Фотографии каких-то людей — исполнителей, машины, адреса. А потом он дошёл до человека, который все это свернул. Сайко, которого Чонгук знал как Хосок. А на последних снимков. Тётя и дядя Джерен. Те самые родственники, о которых она иногда рассказывала. Те, кого она считала семьёй. Они держали на руках его сына. Улыбались. Смотрели на Леона с какой-то странной, собственнической нежностью. Чонгук замер. Его брови сошлись к переносице.

— Это… её родня? — спросил он тихо. — Почему они пошли на это? Зачем? У них же нет ничего против нас. Зачем им мой сын? — Тэхён пожал плечами, его лицо было искажено злостью и недоумением.

— Не знаю. Может, деньги пообещали. Может, запугали. Хосок умеет убеждать, — Чонгук молчал, переваривая информацию. — Что будем делать? — спросил Тэхён, сжимая кулаки. — Я могу собрать людей. Забрать его силой прямо сейчас.

— Нет, — Чонгук покачал головой. — Дай мне время подумать. Если мы ворвёмся сейчас, Хосок поймёт, что я всё помню. Он изменит планы, спрячет Леона глубже. Мы должны действовать аккуратно. В следующий раз может не везти так.

Тэхён хотел возразить, но заставил себя кивнуть. Он доверял Чонгуку. Даже когда это было невыносимо.

***

В это же время в холле больницы появилась женщина. Миссис Луи, тётя Джерен. Она нервно оглядывалась по сторонам, прижимая к себе плачущего свёрток. Она еле уговорила мужа пойти на этот шаг. Иначе, Сайко заберет. А им нужен ребёнок. Леон заходился в крике — он не ел уже несколько часов, отказываясь от смеси, которую ему предлагали. Женщина подошла к стойке регистрации. Медсестра подняла на неё взгляд.

— Здравствуйте. Я… я тётя Джерен Чон, — сказала женщина, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А это… это её сын. Я привезла его, чтобы покормить материнским молоком.

Медсестра, та самая, которую Тэхён напугал два дня назад, всплеснула руками.

— Ой, как хорошо! Пойдёмте, пойдёмте скорее! Малыш совсем измучился, — они быстро прошли к палате Джерен. Медсестра остановила женщину у двери. — Подождите здесь, пожалуйста. Я сама покормлю, так будет быстрее и безопаснее.

Она забрала плачущего Леона — такого красивого, несмотря на заплаканное личико, — и вошла в палату. Осторожно, чтобы не потревожить трубки, она приоткрыла рубашку Джерен, обнажив грудь, и помогла малышу найти сосок.

Леон мгновенно прильнул, жадно зачмокал. Он сосал и сосал, голодно и жадно, чувствуя родное, но то и дело вздрагивал, его тельце напрягалось, и казалось, он вот-вот снова заплачет. Словно чувствовал, в каком состоянии его мать, словно её безмолвие пугало его даже сквозь сон. Медсестра стояла рядом, придерживая свёрток, и смотрела на эту картину с умилением и грустью.

***

Чонгук и Тэхён как раз вышли из лифта и направились к палате Джерен. Чонгук всё ещё ходил с трудом, опираясь на трость, но с каждым днём становилось легче.

Они завернули за угол и замерли. У дверей в палату стояла женщина. Та самая, с фотографий. Тётя Джерен.

Тэхён дёрнулся в её сторону, готовый наброситься, вытрясти душу. Но Чонгук, несмотря на боль, резко схватил его за руку и дёрнул назад, прижимая к стене. Из его груди вырвался болезненный хрип — рёбра отозвались острой болью, но он не отпустил.

— Не вмешивайся, — прошипел он Тэхёну на ухо. — Мы должны знать, что она здесь делает. Тихо.

Они затаились за углом, наблюдая. Через несколько минут дверь открылась, и вышла медсестра с Леоном на руках. Малыш спал — наевшись, утомлённый, он наконец успокоился. Медсестра осторожно передала его женщине.

— Приходите так каждый день, — сказала она. — И забирайте молоко из отсоса. Оно не останавливается, идёт и идёт. Она словно чувствует, что её ребёнку нужно молоко, и организм работает за двоих. Это удивительно. Привозите малыша, чтобы он сам сосал. Это полезно и ему, и ей.

Женщина кивнула, прижимая к себе спящего Леона, и быстро, оглядываясь, зашагала к выходу. Тэхён рванулся снова — инстинкт кричал: «Верни! Сейчас же!». Но Чонгук снова удержал его, и они оба смотрели, как женщина скрывается в лифте. Как уносит его сына неизвестно куда.

— Иди, — тихо сказал Чонгук, когда дверь лифта закрылась. — Узнай, почему она приходила и что сказала медсестра.

Тэхён выдохнул, заставляя себя успокоиться, и направился к медсестре, которая уже собиралась уйти. Девушка, увидев его, побледнела и попыталась ретироваться, но он окликнул её:

— Постой, — она замерла, сжавшись. Тэхён подошёл ближе. — Что эта женщина хотела? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Медсестра сглотнула, смотря на Тэхёна.

— Она… она принесла её сына. Я помогла покормить его. Всё было осторожно, ничего не задела, клянусь!

— Что ты ей сказала? — перебил Тэхён.

— Чтобы приходила каждый день. И чтобы забирала молоко из отсоса. У неё… у пациентки молоко не останавливается. Это очень удивительно. Организм работает, даже когда она в коме, — Тэхён кивнул.

— Хорошо. Иди.

Девушка пулей умчалась по коридору. Тэхён вернулся к Чонгуку и пересказал разговор. Чонгук выслушал, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Не вмешивайся, — сказал он. — Пусть приходит и кормит его.

— Но, хён! — Тэхён не выдержал. — Это же наш шанс! Мы можем забрать его прямо сейчас, проследить за ней!

— Если мы заберём его сейчас, — Чонгук покачал головой, — Хосок поймёт, что я всё помню. Он изменит планы. А так… — он перевёл взгляд туда, где скрылась женщина с Леоном. — Мы хотя бы будем знать, что он в безопасности. Что он ест. Что он жив. Это лучше, чем ничего, — Чонгук стоял смотря в сторону. — Я не могу рисковать, когда она в таком состоянии. И когда, я сам такой. Я не могу быть слабым, когда моя семья страдает. Сейчас я могу лишь следить, готовиться, чтобы потом взорвать.

Тэхён замер. Он смотрел в глаза Чонгука и видел в них ту же боль, что разрывала его самого. Но ещё он видел расчёт. Холодный, жёсткий расчёт человека, который готов ждать, чтобы ударить наверняка. Тэхён медленно кивнул. Он соглашался. Он доверял. Но его взгляд, провожавший женщину с Леоном, кричал о том, как невыносимо видеть ребёнка, место которого рядом с матерью, в руках у тех, кто его украл. Это невыносимо. Не справедливо.

— Мы вернём его, — тихо сказал Чонгук, словно читая его мысли. — Обещаю. Но сначала мы должны быть уверены, что вернём навсегда. И что тот, кто это сделал, заплатит.

Тэхён снова кивнул. И они остались стоять в коридоре, глядя на пустую дверь лифта, увёзшего Леона. Ждать. Терпеть. Готовиться.

***

Чонгук вошёл в палату один. Тэхён остался за дверью, прислонившись плечом к стене и глядя в пустоту коридора. У него больше не было сил даже на злость — только тупая, ноющая боль в груди и бесконечное ожидание.

В палате было тихо. Аппараты мерно попискивали, отслеживая каждое дыхание, каждый удар сердца. Джерен лежала всё так же неподвижно, бледная, с прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, просвечивали вены. Но жизнь в ней была. Аппараты подтверждали это.

Чонгук подошёл к кровати. Его шаги были медленными, осторожными — рёбра всё ещё ныли при каждом движении, но он давно перестал обращать на это внимание. Он опустился на стул рядом, взял её руку в свою, поднёс к губам и поцеловал каждый палец, как делал это уже сотню раз за эти дни. Потом наклонился и поцеловал её в лоб. Долгий, бережный поцелуй, в котором было всё — любовь, отчаяние, надежда.

— Даже сейчас твой организм работает за нашего сына, — прошептал он, касаясь губами её кожи. — Твоё молоко — это наш шанс видеть его каждый день. Знать, что с ним всё хорошо. Что он сыт, что он жив.

Он отстранился, всматриваясь в её лицо. Такое родное. Такое любимое. Такое недосягаемое сейчас.

— Я так тобой горжусь, Светлячок, — голос его дрогнул, но он справился. — И очень сильно люблю. Ты слышишь? Очень сильно. Возвращайся. Мы ждём. Я жду, любимая.

Он посидел ещё минуту, сжимая её руку, а потом заставил себя встать. Работа не ждала. Месть не ждала. Леон ждал. Чонгук вышел в коридор. Тэхён стоял там же, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку. Увидев Чонгука, он выпрямился.

— Подкрепи к ней людей, — тихо, но твёрдо сказал Чонгук. — Самых надёжных. Тех, кто умеет работать тихо и незаметно. Никто не должен приближаться к её палате без твоего ведома. Понял? — Тэхён кивнул. — И ещё, — Чонгук понизил голос, хотя в коридоре никого не было. — Тех, кто похитил Леона. Исполнителей. Найди их и закрой в старом складе. Том самом, на окраине. Чтобы никто не знал. Я разберусь с ними лично, как только выйду отсюда.

В глазах Тэхёна мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Наконец-то дело сдвинется с мёртвой точки.

— Сделаю, — коротко ответил он и, развернувшись, зашагал по коридору, уже на ходу доставая телефон.

Чонгук проводил его взглядом и снова посмотрел на дверь палаты. Там, за ней, лежала его жена. Его жизнь. Его сердце. А где-то в городе, в руках чужих людей, находился его сын. Его кровь. Его будущее.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла. Боль напоминала, ради чего он жив. Ради чего он будет мстить. Ради чего он дождётся.

— Я верну вас обоих, — прошептал он в пустоту коридора. — Обещаю.

****

Четыре месяца. Сто двадцать дней. Две тысячи восемьсот восемьдесят часов бесконечного ожидания.

Джерен всё ещё была в коме. Она лежала в той же палате, под тем же белым покрывалом, окружённая теми же пищащими аппаратами. Её лицо не изменилось — такое же бледное, спокойное, словно она просто спала глубоким, безмятежным сном. Врачи разводили руками: организм боролся, показатели были стабильными, но сознание не возвращалось.

Каждый день, иногда дважды в день, в больницу приходила женщина. Тётя Джерен. Она приносила Леона. Медсестра, та самая, которую Тэхён когда-то напугал до слёз, забирала малыша и помогала ему прильнуть к груди матери. Молоко всё ещё прибывало — удивительно, но организм Джерен, словно чувствуя, что её ребёнок нуждается в ней, продолжал работать. Леон сосал жадно, успокаиваясь только у неё на руках.

Ребёнок рос. К своим почти шести месяцам он был крепким, активным, но в его глазах часто читалось что-то странное — настороженность, нервозность. Он вздрагивал от резких звуков, долго не мог успокоиться после кормления, словно чувствовал, что что-то не так. Что его мать не может обнять его в ответ, не может поцеловать, не может прошептать ласковые слова. Но он развивался хорошо — переворачивался, пытался ползти, хватал игрушки и с интересом их рассматривал.

***

Чонгук давно вернулся в прежнюю жизнь. Он вышел из больницы через месяц после аварии, всё ещё хромая, с заживающими шрамами на лице. И с того дня он играл роль. Идеальную, безупречную роль. Он притворялся, что ничего не помнит. Имя Джерен? Пустой звук. Леон? Незнакомое слово. Он хмурился, когда кто-то упоминал их, и отворачивался, делая вид, что это его не касается. В офисе, в гараже, на встречах — он был прежним Чонгуком. Холодным, расчётливым, немногословным. Никто не замечал подвоха. Никто, кроме Тэхёна.

Люди, похитившие Леона, исчезли. Бесследно. Никаких заявлений в полицию, никаких слухов, никаких тел. Просто перестали существовать. Только Чонгук знал, где они и что с ними стало. Только он носил эту правду в себе, как носят занозу, которая не даёт забыть о боли.

Он следил за Хосоком. Неотрывно, методично, день за днём. Знал каждый его шаг, каждый звонок, каждую встречу. И постепенно картина складывалась. Хосок воровал у него годами. Миллионы утекали сквозь пальцы — подмена запчастей, продажа дорогих машин из гаража Чонгука, махинации с документами. И это было только начало. Чонгук узнал главное: Хосок изначально работал с Юнги. Именно он был тем информатором, который сливал всё врагу. Именно он предал их задолго до того, как это стало очевидным.

И сейчас, глядя в глаза Хосоку, который по-прежнему улыбался, шутил, вёл себя как старый друг, Чонгук чувствовал, как внутри закипает ледяная ярость. Но он ждал. Он научился ждать.

Он проверил всех. Чимин и Намджун были чисты — ни одной зацепки, ни одного намёка на предательство. Они оставались теми, кем были всегда — верными, надёжными, родными. А Тэхён… Тэхён стал за эти четыре месяца больше, чем другом. Он стал братом. Они двигались плечом к плечу, молча понимая друг друга с полуслова, и Чонгук знал — этому человеку можно доверять жизнь.

Но были моменты, когда Чонгук исчезал. Тайком, никому не говоря, он пробирался в больницу. Садился рядом с Джерен, брал её руку в свои, целовал пальцы и говорил. Говорил обо всём — о своих планах, о Леоне, о том, как сильно он её ждёт. И в эти минуты маска спадала, и на свет выходил настоящий Чонгук — разбитый, любящий, отчаянно надеющийся.

****

В очередной день тётя Джерен пришла с Леоном, как обычно. Медсестра забрала малыша, пока женщина отлучилась в туалет.

Она осторожно положила Леона на живот Джерен, придерживая его за спину, чтобы он не упал. Малыш замер на мгновение, а потом его лицо оживилось. Он смотрел на мать широко раскрытыми глазами, в которых читалось что-то древнее, младенческое, но такое важное — узнавание. Он не получал от неё ласки, не слышал её голоса, но он знал. Он чувствовал.

— Ма… — вырвалось у него невнятно, но отчётливо.

Леон засучил ножками, заагукал, пытаясь привлечь её внимание. Потом, утомлённый усилиями, упал грудью на неё, уткнувшись лицом в её больничную рубашку. Его маленькие ручки зашарили, нащупали знакомый бугорок под тканью, и он, найдя сосок, жадно припал к нему, прикрыв глаза.

Он лежал на ней, уютно устроившись, его ножки свешивались по обе стороны её тела, одна рука безвольно лежала на покрывале, а вторая цепко держалась за грудь, словно боялся, что её отнимут. Он сосал и медленно засыпал, убаюканный теплом и знакомым ритмом сердца, которое билось где-то глубоко внутри.

Из-за угла коридора, скрываясь в тени, за этим наблюдал Чонгук. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, наполнились такой болью и тоской, что, казалось, воздух вокруг стал тяжелее. Он смотрел на своего сына, лежащего на груди у матери, которая не могла его обнять, и внутри него разрывалось сердце.

Он не мог подойти. Не сейчас. Он спрятался за мгновение до того, как из туалета вышла тётя Джерен. Женщина, не заметив его, подошла к кровати.

Медсестра, которая всё это время стояла рядом, шмыгнула носом. Она осторожно отстранила уснувшего Леона, подхватила его на руки и передала женщине. Малыш недовольно хныкнул во сне, но не проснулся.

— Всё хорошо, — тихо сказала медсестра. — Приходите завтра.

Женщина кивнула и вышла, унося ребёнка. Медсестра повернулась, чтобы поправить одеяло Джерен, и вдруг замерла. Её взгляд упал на руку пациентки. Палец. Указательный палец на левой руке. Он дёрнулся. Один раз. Едва заметно. Медсестра протёрла глаза, думая, что показалось, но палец дёрнулся снова.

— Ох… — выдохнула она, но в этот момент в коридоре послышались шаги, и она, всё ещё не веря своим глазам, поспешила выйти, решив, что это просто рефлекс.

Она не заметила, как в палату, после того как её шаги стихли, вошёл Чонгук. Он сел на стул, взял руку Джерен в свою и поднёс к губам. И в этот момент он почувствовал это. Слабое, едва уловимое движение. Её пальцы чуть сжались в ответ на его прикосновение. Чонгук замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью.

— Светлячок? — прошептал он, вглядываясь в её лицо. — Ты меня слышишь?

Но она молчала. Лицо оставалось неподвижным. Только этот слабый, почти незаметный ответ на его прикосновение. Чонгук сжал её руку крепче и закрыл глаза. Впервые за четыре месяца он позволил себе надеяться.

Я открыла глаза тяжело, словно для этого нужно приложить усилия. И посмотрела наверх. Потолок. Белый, больничный, с лампами дневного света. Знакомо и одновременно чужо. Голова гудела, тело казалось чужим, ватным, невесомым. Я попыталась пошевелиться, и это удалось с трудом — мышцы не слушались, словно я пролежала в этой кровати целую вечность. А может и вечность. Что произошло? Как я сюда попала?

Рядом кто-то сидел. Чья-то голова, склонённая над моей рукой, тёмные волосы, знакомый силуэт. Я не могла разглядеть лица, но что-то внутри дрогнуло. Я подняла другую руку — медленно, неуклюже — и коснулась маски, закрывающей рот и нос. Кислородная маска. Я потянула её, пытаясь снять. Человек рядом дёрнулся. Голова резко поднялась, и я увидела глаза. Его глаза. Чонгук.

Он замер. Я замерла. Мы смотрели друг на друга, и в этой тишине, казалось, остановилось само время. Его лицо — похудевшее, с зажившими шрамами, но такое родное — исказилось чем-то невыразимым. Он смотрел на меня так, будто перед ним привидение. Или кто-то, кто ему очень дорог. Я помню, что Канджун умер. Я помню, что мы с ним начали ладить, по крайней мере, я пыталась его не боятся. Поэтому он здесь? Потому что я его невестка?

А потом он рванулся. Сорвал с меня маску, отбросил её в сторону и прильнул к моим губам. Жадно, неистово, словно утопающий за глоток воздуха. Его поцелуй обжигал, требовал, умолял. Я не ответила, а глаза округлились. Я не понимала, что он делает.

Мои губы оставались холодными, неподвижными. Я просто ждала, когда это закончится. А потом, когда он отстранился, всё ещё тяжело дыша и глядя мне в глаза с такой надеждой, от которой должно было разорваться сердце, я медленно повернула голову в сторону. Посмотрела на него снова. Всмотрелась в эти тёмные глаза, в эти черты, такие знакомые. И узнала. Узнала в нём не человека, который может меня целовать в губы. А деверя. Старшего брата моего умершего мужа, Канджуна.

— Любимая, — выдохнул он, и его голос дрожал. — Наконец-то… ты очнулась, — я моргнула. Слова падали в тишину, как камни в воду, не вызывая ряби.

— Любимая? — переспросила я, смотря в его глаза. Голос был хриплым, чужим, словно не моим. — Чонгук-сси… вы же мой деверь.

Он замер. В прямом смысле слова — всё его тело превратилось в камень. Глаза, секунду назад горевшие жизнью и надеждой, стали пустыми. Страшно пустыми. Я видела, как внутри него что-то оборвалось. Как рухнула какая-то опора, которую он держал все эти месяцы. Как надежда, только что расцветшая, рассыпалась пеплом. Он не двигался. Не говорил. Просто смотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, что мне стало физически холодно.

Я не понимала. Почему он смотрит так? Почему назвал любимой? Мы же… мы же не были… Он такой хороший деверь, что так переживает? Но тогда почему, он так смотрит?

В голове было пусто. Ни одной картинки, ни одного воспоминания, которое объяснило бы этот взгляд. Только смутное чувство, что что-то не так. Что-то очень важное ускользает от меня.

— Деверь? — спросил он и я смотря на него кивнула.

— Чонгук-сси? — позвала я тихо, и мой голос прозвучал жалко, неуверенно. — Что случилось? Почему вы…

Он не ответил. Он просто сидел и смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал свет. А потом он встал и ушел к врачу.