Глава 42

Я проснулась от приглушённых звуков движения. Сон был глубоким, тяжёлым, и возвращение в реальность далось не сразу. Открыв глаза, я увидела, что палата изменилась. Исчезли разбросанные вещи, сумки стояли аккуратно собранные у двери. Вечерний свет, золотистый и косой, пробивался сквозь жалюзи. Тут мой взгляд нашёл их. У окна, спиной к свету, стоял Тэхён. Он держал на руках свёрток, уже не в больничном одеяльце, а в тёплом голубом комбинезончике. Леон, казалось, мирно спал, прижавшись щекой к его плечу. В руке у Тэхёна висела моя сумка.

Прежде чем я успела что-то сказать, к кровати подошла высокая тень. Чонгук. Его лицо в полумраке было сосредоточенным, но взгляд, встретившийся с моим, смягчился. Он не спросил, как я себя чувствую. Он просто снял с себя длинное, тёплое шерстяное пальто и, словно укутывая драгоценность, накинул его на мои плечи поверх больничного халата. Запах — его запах, смесь морозного воздуха, кожи и чего-то неуловимого, своего — окутал меня, и это было безопаснее любых лекарств.

Потом его руки, сильные и уверенные, осторожно скользнули подо мной. Он поднял меня с кровати, прижал к своей груди. Я обвила его шею, уткнулась лицом в воротник пальто. Никакой слабости, никакой неуверенности в его движениях. Только твёрдая решимость увезти меня отсюда.

— Всё готово, — тихо сказал он, и это прозвучало как окончательный приговор больничным стенам и я просто кивнула,  смотря на его профиль.

Мы двинулись к выходу. Тэхён шёл впереди, неся Леона и сумку, его спина была прямой, плечи — расправленными под новой, незнакомой ответственностью. Чонгук нёс меня следом. Коридоры, лифт, вестибюль — всё проплывало мимо как сон. Персонал почтительно расступался, провожая нас взглядами.

Холодный вечерний воздух ударил в лицо, когда мы вышли из автоматических дверей. У самого подъезда, как чёрный страж, стоял его внедорожник. Тэхён уже открыл заднюю дверь. Он ловко, одной рукой поддерживая Леона, устроился внутри на широком сиденье. Потом отодвинулся, освобождая место.

Чонгук осторожно, словно я была из хрусталя, усадил меня рядом с Тэхёном. Его пальцы на секунду задержались на моём плече, сжимая его через ткань пальто — безмолвное «держится». Затем он закрыл дверь, обошёл машину и занял место водителя. И как же я в этот момент хотела его поцеловать. Словно сто лет прошло, как я его не целовала. Дома точно исправлю.

Тихий, мощный рокот двигателя разорвал вечернюю тишину. Машина плавно тронулась. Я откинулась на мягкую спинку, всё ещё чувствуя слабость в теле, но на душе было странно спокойно. Я повернула голову к Тэхёну. Он сидел, прижимая к себе Леона, и смотрел на его спящее личико. На его обычно насмешливом лице была какая-то новая, умиротворённая серьезность. Уловив мой взгляд, он поднял глаза и улыбнулся — коротко, но по-настоящему.

— Я так и знала, — прошептала я, голос был ещё слабый. — Что из тебя получится отличный дядя. Уже так уверенно держишь его. Без тряски, да ты просто профи, – Тэхён хмыкнул, и его улыбка стала шире, более привычной. Так как я привыкла видеть.

— Практика, детка. Просто практика. А ты как? Выдержишь дорогу? — спросил он, и в его глазах мелькнуло искреннее беспокойство.

— Всё хорошо, — ответила я, и это была не совсем правда, но самая нужная правда в тот момент. Я не могу сказать, что тело немного ломит из-за кровотечение, что было. А лекарства, словно все силы отнимают. Странное ощущение слабости и дискомфорта. — Едем домой.

Я посмотрела вперёд, на затылок Чонгука. Он сидел неподвижно, его руки лежали на руле. Чонгук поднимает взгляд на зеркало заднего вида, словно чувствовал мой взгляд и я счастливо улыбаюсь. Он кивает головой и я на секунду прикрыв глаза тоже киваю, и он вновь смотрит вперед. Мой герой. Мой любимый мужчина.

Мы ехали по вечернему городу, и огни фонарей мелькали за окном, отражаясь в тёмных стеклах. Позади оставался страх, боль, белые стены. Впереди был дом. И тишина в салоне машины была не пустой. Она была наполнена — дыханием сына, теплом рядом сидящего брата, нерушимой силой человека за рулём, который вёз нас, наконец, в нашу крепость. Мы ехали домой.

***

Машина мягко закатилась под знакомый сводчатый навес. Чонгук, не дав двигателю заглохнуть, вышел, обошёл машину и открыл мою дверь. Холодный вечерний воздух снова коснулся лица, но теперь он пах не больницей, а домом — хвоей, морозом и теплом откуда-то изнутри. Его руки, сильные и уверенные, снова скользнули подо мной, и он вынес меня из салона, прижимая к себе в тёплом пальто. Я обвила его шею, чувствуя, как под его шагами хрустит гравий подъездной дорожки.

Рядом, ловко придерживая свёрток с одной руке и неся сумку в другой, вышел Тэхён. Он шёл рядом, его взгляд постоянно перебегал с дороги под ногами на Леона, которого он нёс с почти комической серьёзностью. Он такой смешной в такой своей серьёзности. Но он очаровательный, куда уж это отрицать. Большой медведь.

Массивная дубовая дверь распахнулась, и нас встретил поток тёплого воздуха и свет из холла. И тишина. Но не пустая — настороженная. На пороге, в почтительном полукруге, замерли слуги. Их глаза, округлившись от волнения и любопытства, перебегали с моего бледного лица, закутанного в пальто хозяина, на маленький свёрток в руках у Тэхёна, а потом обратно. В воздухе висело немое: «Это правда? Они здесь?».

И тогда вперёд, нарушая этот застывший ритуал, шагнул дворецкий. Его обычно безупречно строгое лицо было смягчено чем-то неуловимым. Он подошёл не ко мне и не к Чонгуку. Он почтительно склонился перед Тэхёном, заглянув через его плечо в личико спящего Леона. И на его губах, обычно поджатых в тонкую линию, дрогнула самая настоящая, тёплая улыбка. Она длилась всего миг, но её было достаточно, чтобы понять, что этот человек умеет показать чувства.

— Наконец-то, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до нас. — Дом наполнится смехом, плачем и настоящим звуком ребёнка. Теперь этот особняк оживёт, – Чонгук, всё ещё держа меня на руках, кивнул, обращаясь ко всем.

— Потом посмотрите и познакомитесь. Но его зовут Леон. Чон Леон.

Он произнёс это с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая заставила застывших слуг расслабиться и ответить робкими, счастливыми улыбками в ответ. И, не теряя темпа, он направился к лестнице, неся меня наверх, в нашу спальню. Тэхён последовал за нами. Он вошёл в спальню следом и, увидев подготовленную изящную кроватку из светлого дерева, стоявшую рядом с моей стороной большой кровати, без лишних слов направился к ней. Он наклонился, ещё раз поцеловал в лоб спящего Леона и с невероятной, трогательной осторожностью уложил его на мягкий матрасик, поправив уголок одеяла.

В это время Чонгук опустил меня на край нашей огромной кровати. Пальто сползло с плеч. Он попытался выпрямиться, чтобы, наверное, помочь мне улечься, но я, поймав момент, подняла руки. Мои ладони, всё ещё холодные, мягко прижались к его щекам, не давая ему отстраниться. Он округлил глаза, и знакомые чёрные брови поползли вниз, хмурясь. Он едва заметно покачал головой, кивнув в сторону Тэхёна у кроватки — мол, «не сейчас, не при нём». Но я только хитро улыбнулась, чувствуя, как по телу разливается долгожданное тепло и странная, несмотря на слабость, энергия. Я потянула его лицо ближе к себе и, прикоснувшись губами к его уху, прошептала так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком:

— Я родила. Теперь от меня не отвертитесь. Не будет большого живота и твои отговорки не помогут.  Я очень… очень хочу тебя.

Я почувствовала, как он замер, а потом по его щеке под моей ладонью пробежала волна тепла. Он отстранился ровно настолько, чтобы я увидела его лицо. И на нём расцвела та самая, редкая, по-настоящему мягкая и понимающая улыбка, полная обожания и откровенного желания. И в этот момент со стороны кроватки раздался громкий, нарочито-театральный вздох.

— Ой, ладно, ухожу. Не буду мешать священному таинству, — пробурчал Тэхён, делая шаг к двери, но улыбка так и играла у него на губах. Чонгук выпрямился во весь рост и кивнул ему, его улыбка стала благодарной и чуть смущённой.

— Спасибо, Тэ.

Тэхён махнул рукой и направился к выходу, но по пути свернул ко мне. Я протянула к нему руку. Он наклонился, и я поцеловала его в щёку.

— До завтра, дядя Леона, — сказала я. Он наклонился ещё ниже и шепнул мне в ухо, чтобы не слышал Чонгук:

— Только не съешь его там совсем. Хотя… тебе сейчас можно всё, – я рассмеялась тихим, счастливым смехом и шепнула в ответ:

— Ничего не обещаю.

Тэхён фыркнул, его смех прозвучал в комнате коротко и искренне. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Но я знала — абсолютно точно знала — что он придёт завтра. И послезавтра. Потому что теперь это был не просто дом. Это была крепость. И у нашей крепости появился ещё один бессменный, верный страж. А пока дверь закрылась, оставив нас одних — меня, его, и тихое посапывание нашего Леона в кроватке рядом.

Тэхён ушел и я перевела на Чонгука взгляд, а потом сидела и смотрела на него. Я потянулась к нему руками — немым, жаждущим призывом. И он ответил. Не бросился, не накинулся. Он спокойно, но без тени колебаний сел на край кровати, наклонился и поймал мои губы своими. Это был не просто поцелуй. Это было запечатывание. Осторожное, бесконечно бережное, но с такой глубиной желания и обожания, что у меня тут же предательски навернулись слёзы. Его губы коснулись и я наконец-то почувствовала спокойствие. Это все не иллюзия, а моя реальность. Мой муж. Он сминал мои губы своими, мягко, но властно посасывая мою нижнюю губу, облизывая, и в этом было столько обещаний, столько накопленной за эти страшные часы нежности, что я просто растворилась в нём. Я сама оторвалась, чтобы вздохнуть, и слова вырвались сами, влажные от его поцелуя и моих слёз.

— Я так тебя люблю. Очень сильно, – он прикоснулся лбом к моему, его дыхание было тёплым и неровным.

— Сильно испугалась? — прошептал он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая, ранящая уязвимость. — Прости, что меня рядом не было, – я покачала головой, касаясь его носа своим.

— Но ты пришёл. И я не переставала думать о тебе. Я знала, что чтобы ни случилось, ты придёшь. Ты всегда приходил, – он закрыл глаза, словно впитывая эти слова, а когда открыл, в них уже горел холодный, стальной огонь.

— Я обязательно разберусь со всем, что произошло. Обязательно найду того, кто… — он сжал зубы, не договаривая страшное слово. — Кто отравил тебя.

— Я знаю, — просто сказала я, веря ему безоговорочно. Он всегда выполняет саои слова. Всегда и я в этом ни раз убеждалась. И снова потянулась к нему, желая стереть эту холодную ярость с его лица, заменить её теплом.

Мои губы снова нашли его, и этот поцелуй стал мягче, влажнее, медленнее. Я позволила языку ласково провести по его нижней губе, поочерёдно посасывая его губы, а рука, движимая внезапным порывом, потянулась вниз, к пряжке его ремня, нащупывая твёрдый, знакомый изгиб под тканью, но его рука была быстрее. Он мягко, но неотвратимо перехватил моё запястье, отведя его в сторону. Его губы оторвались от моих.

— Никакого секса, Светлячок, — сказал он твёрдо, и в его голосе звучала не отказ, а забота, граничащая с одержимостью. — Сначала окрепни. Восстанови кровь. А потом… — он притянул мою руку к своим губам и поцеловал внутреннюю сторону запястья, и в его взгляде вспыхнуло такое обещание безумной, ненасытной страсти, что у меня перехватило дыхание. — Потом я сам с тебя не слезу, – я прищурилась, пытаясь выглядеть строго, но внутри всё залилось тёплым, сладким возбуждением.

— Обещаешь? – Он наклонился так близко, что его губы коснулись моего уха, и его шёпот, низкий и хриплый, обжёг меня до дрожи.

— Я так соскучился по твоей киске, что…, – я не дала ему договорить, смущённо и счастливо зажав ему рот ладонью. Моё лицо пылало.

— Верю, — прошептала я, и он рассмеялся — тихим, счастливым, немного диким смехом прямо в мою ладонь. Потом он поцеловал мою ладонь, снял её со своих губ и серьёзно сказал:

— Ложись. Отдохни. Наберись сил. А потом… — он снова понизил голос до соблазняющего шёпотка, — я всю тебя оближу. С головы до пят.

Я ахнула и сгорая от стыда и предвкушения, уткнулась лицом в подушку. Над моей головой снова прозвучал его довольный, тихий смех. Он помог мне улечься поудобнее, поправил одеяло и, поцеловав в висок, направился в ванную. Скоро донёсся звук душа.

Я лежала, прислушиваясь к этому знакомому шуму и к тихому, ровному дыханию из кроватки. Перевела взгляд на Леона. Он спал, его крошечный кулачок подёргивался во сне. Я потянулась, насколько позволяла слабость, и коснулась губами его бархатистой щёчки.

— Спи, мой левёнок, — прошептала я. — Всё хорошо. Папа тут.

И усталость, смешанная с облегчением и счастьем, накрыла меня с головой. Я провалилась в сон ещё до того, как в комнате стихла вода. Я не почувствовала, как он вышел. Но почувствовала, как кровать слегка прогнулась под его весом. Прохладное, чистое тело, пахнущее его мылом. Осторожное движение — и я оказалась прижата спиной к его тёплой, твёрдой груди. Его рука легла мне на талию, тяжёлая и успокаивающая. Его дыхание коснулось моей шеи. И в этом облаке его тепла, под защитой его объятий, мой сон стал глубже, безмятежнее. Мы были дома. Мы были вместе. И никакой кошмар не мог достать нас здесь.

***

Тихий, дорогой ресторан в деловом квартале. Забронированный отдельный кабинет с тонированными окнами. Воздух пахнет дорогим кофе и кожей кресел. Сайко, известный здесь как один из друзей Чонгука, сидел напротив двух людей, которые выглядели не в своей тарелке. Женщина лет сорок, с лицом, на котором жизнь оставила следы не столько лет, сколько постоянной борьбы, — тётя Джерен. Рядом с ней её муж, более грузный, с руками, привыкшими к тяжёлому труду, а не к фарфоровым чашкам. Их неловкость была очевидна; они чувствовали себя чужаками в этом мире глянца и тишины. Женщина, миссис Луи, нервно перебирала край салфетки. Её глаза, похожие на глаза Джерен, но потухшие и уставшие, смотрели на Сайко с опаской и надеждой.

— Господин Сайко, — начала она, голос дрогнул. — Зачем… зачем вы хотели, чтобы мы срочно приехали? В вашем сообщении говорилось о… о возможности для нас, – муж, мистер Луи, перебил её, более прямолинейный:

— Это правда, что вы дадите нам ребёнка? И мы спокойно сможем с ним уехать? И Джерен… она не будет возникать? Претендовать? Зачем ей отдавать своего сына?

Сайко позволил себе лёгкую, уверенную улыбку. Он откинулся на спинку стула, пальцы сложил домиком перед собой. В его манерах была непринуждённость хищника, который уже загнал добычу в угол.

— Если бы я не был уверен, вас бы здесь не было, — сказал он мягко, но в его тоне прозвучала сталь. — Я не трачу время на пустые обещания, – миссис Луи наклонилась вперёд.

— Что вам надо взамен? Деньги? У нас нет больших денег… мы простые люди, – Сайко покачал головой, изобразив благородное бескорыстие, которое было отвратительнее любой открытой алчности. За него говорила его лицо, ехидная улыбка.

— Не поверите — ничего. Абсолютно ничего. Просто возьмите ребёнка. Воспитывайте его как своего. Дайте ему любовь, дом… всё то, чего, как я понимаю, вы так хотите. Как я прнял, вы не можете иметь детей. И я вам помогу. Я со своей стороны обещаю, что Джерен… не захочет его вернуть. Никогда, – в комнате повисло тяжёлое молчание. Мистер Луи хмуро смотрел на стол. Миссис Луи не сводила глаз с Сайко.

— Почему? — выдохнула она, и в её голосе был страх. — Почему она не захочет? Она его мать. Какая мать отдаст своё дитя, которого носила девять месяцев и родила. Мать – это уже не просто женщина. А хищника, которая загрызет любого, кто тронет ее дитя. Я молчу о ее муже, – говорит тётя и Сайко лишь шире улыбается. Сайко сделал паузу, давая своим следующим словам нужный вес. Его лицо стало серьёзным, почти скорбным.

— Потому что… она умрёт. Она очень больна. Болезнь прогрессирует быстро. Она знает об этом. Ребёнку нужна семья. Настоящая, крепкая семья. Не… не то, что может дать она в её состоянии, – нагло врет Сайко, говоря что Джерен больна. Хотя в одном он не врал. Джерен правда умрёт, но не от болезни. – А Чонгук, ему не до ребёнка будет. Он Джерен то терпеть не может, а ребёнка тем более.

Он видел, как они переглянулись. В их глазах читалось неверие, замешанное на отчаянном желании поверить в эту сказку. Они не были злыми людьми. Они были сломленными, жаждущими хоть какого-то света в своей серой жизни. И он мастерски сыграл на этой жажде.

— Но… но врачи? Больница? — слабо попытался возразить мистер Луи.

— Всё устроено, — отрезал Сайко, его голос стал твёрже, давая понять, что дискуссия окончена. — Вы можете не беспокоиться о юридических формальностях. Всё будет чисто.

Они не поверили до конца. Сомнение тлело в их взглядах. Но искушение было слишком велико. Ребёнок. Их собственная кровь, пусть и через племянницу. Шанс начать всё заново. Они молча кивнули. Согласие, вымученное страхом и надеждой. Улыбка Сайко стала шире, но не добрее. Это была улыбка триумфа.

— Отлично. А пока что вы можете идти. Для вас уже подготовлен небольшой дом здесь, в городе. Всё устроено. Живите, осваивайтесь. Я привезу ребёнка… когда придёт время. Совсем скоро.

Он встал, давая понять, что встреча окончена. Супруги неловко поднялись, всё ещё находясь под гипнозом его слов и предоставленных возможностей. Они поклонились и, ведомые появившимся у двери нейтральным человеком в костюме, вышли из кабинета. Сайко остался один. Он подошёл к окну, глядя на их удаляющиеся фигуры, которые садились в поданный для них скромный автомобиль. В отражении стекла его лицо было холодным и расчётливым.

– Идеальные марионетки, — хмыкнул он. — Жаждущие, запуганные, благодарные. Они возьмут ребёнка и исчезнут. А когда Джерен… когда с ней будет покончено, некому будет даже искать. Чистый, элегантный конец. Отнять у тебя всё, хён. Сначала надежду. Потом — семью. А там, глядишь, и саму жизнь. Какой я хороший.

Он повернулся от окна, и его взгляд упал на пустые стулья. План, провалившийся с отравлением, обрёл новую, более изощрённую форму. И на этот раз, он был уверен, никаких сбоев не будет.

***

Разговор произошёл не сразу после возвращения домой, а спустя пару дней, когда первая суета улеглась, а в глазах Чонгука поселилась холодная, методичная ярость, которую он сдерживал лишь железной волей. Он не позвал Хосока в кабинет. Он пригласил его в зимний сад — место, казалось бы, нейтральное, но именно здесь, среди безмолвных растений, частные разговоры обретали особую откровенность. Воздух был влажным и тёплым, пах землёй и цветами. Чонгук стоял у стеклянной стены, спиной к двери, когда вошёл Хосок. Он не обернулся.

— Ты принёс ей смузи, — прозвучало не как вопрос, а как констатация. Голос Чонгука был ровным, низким, опасным, но в нём вибрировало напряжение, словно натянутая струна. Хосок остановился в нескольких шагах. Его лицо, обычно открытое и дружелюбное, было серьёзным.

— Да, — ответил он просто. — Это был общий подарок от ребят с офиса. Я просто передал.

— Кто именно дал тебе этот стакан? — Чонгук медленно повернулся. Его взгляд, тёмный и неотрывный, впился в Хосока. Хосок встретил этот взгляд без колебаний, но в его глазах читалось искреннее беспокойство и досада.

— Вот в том-то и дело, Чонгук. Я не знаю. Это был набор, уже собранный. Мне передала его секретарша, сказала, что это от всех. Я даже не задумался… — он сжал кулаки, и в его голосе прорвалась злость, направленная, казалось, на самого себя. — Чёрт, если бы я знал… Я бы никогда…

— Адрес, — отрезал Чонгук. — Где это куплено. Конкретно.

— Кафе «Green Life» на Чхондам-но, их филиал. Смузи были в фирменных стаканах с логотипом. Я сам видел, когда забирал, — Хосок выложил информацию быстро, чётко, без запинки. Он протянул Чонгуку визитку, которую, видимо, взял тогда же. — Вот. Это всё, что у меня есть.

Чонгук взял визитку, не глядя на неё. Он смотрел на Хосока. Смотрел долго, читая каждую микро-морщинку, каждую искру в его глазах. Они прошли бок о бок слишком многое — от грязи улиц до вершин бизнеса, от потерь до триумфов. Доверие между ними не было слепым; оно было выковано в десятках ситуаций, где от решения другого зависела жизнь. И сейчас, в этом влажном воздухе, Чонгук искал ту самую, знакомую искру — предательства или честности. Он её не нашёл, но что-то неприятно гудела. Но сейчас он нашёл только ту же ярость на произошедшее, ту же растерянность и желание помочь.

— Хорошо, — наконец сказал Чонгук, и напряжение в его плечах слегка ослабло, но не исчезло. — Я начну отсюда. Если вспомнишь что-то ещё — любая мелочь — сразу мне.

— Конечно, — кивнул Хосок. — Я сам буду копать. Спрошу у всех, кто мог быть причастен к этому «подарку». Это… это покушение, Чонгук. Я это так и воспринимаю.

— Да, — коротко бросил Чонгук, и в этом слове был приговор. — Это именно так и есть.

Расследование было запущено в тот же день. Началось с кафе «Green Life». Чонгук лично посетил место, затребовал записи с камер, списки сотрудников, накладные на поставки продуктов за тот день. Его люди опрашивали барменов, кассиров, уборщиц. Параллельно он проверял каждого, кто мог иметь доступ к тому «офисному подарку». Сотрудников, знакомых, даже случайных посетителей. Деньги, власть, угрозы — всё шло в ход. Сеть закидывалась широко и мелко. Но след, если он и был, оказался мастерски запутанным. Стакан был куплен за наличные, кассирша не запомнила покупателя. На записях — люди в толстовках с капюшонами, лица скрыты. Поставки продуктов в кафе были чистыми. Опрос сотрудников офиса ни к чему не привёл — все говорили об общем желании порадовать Джерен, но никто не взял на себя инициативу собрать подарок. Получился идеальный тупик: яд был, точка входа была, а руки, которые его подали, растворились в воздухе. Чонгук не сдавался. Расследование тикало, как механизм, на заднем плане его жизни, поглощая колоссальные ресурсы и время. Прошли недели. Затем — месяц. Почти два.

А в это время в особняке на холме жизнь шла своим чередом — тихим, упрямым, исцеляющим ритмом. Джерен крепилась. С каждым днем цвет возвращался в её щёки, сила — в тело. Она соблюдала строгий режим, ела по протоколу врача, и ежедневные визиты медсестры фиксировали стабильный рост уровня железа, восстановление сил. Она по-прежнему была хрупкой, но хрупкость эта уже не была стеклянной; она стала упругой, как молодая ветвь.

И Леон рос. Не по дням, а по часам. Из крошечного красного комочка он превратился в карапуза с пухлыми щёчками, ясными, любопытными глазами, всё чаще похожими на глаза Джерен, и цепкими пальчиками, которые уже могли ухватиться за палец отца. Его тихий лепет и громкий, требовательный плач наполнили особняк тем самым «настоящим звуком ребёнка», о котором говорил дворецкий. Он крепчал, набирал вес, и каждое его новое умение — первая улыбка, первая попытка перевернуться — было маленькой победой, отодвигавшей тень того страшного дня всё дальше.

Чонгук, возвращаясь поздно ночью после очередного бесплодного совещания со своими сыщиками, находил силы сбрасывать с себя мантию охотника на пороге спальни. Он подходил к кроватке, смотрел на спящего сына, и какое-то время просто стоял так, дыша. Потом ложился рядом с Джерен, обнимал её уже не с той опасливой бережностью, а с крепкой, уверенной нежностью, чувствуя, как её тело отвечает теплом и силой. Расследование буксовало, но его семья — выживала, крепла и жила. И это давало ему силы продолжать искать. Потому что покой, который они обрели, был хрупким. И он поклялся, что тот, кто попытался его разрушить, заплатит сполна. Рано или поздно.

***

Леон, наевшись, обмяк у меня на груди, его губки разжались, и он провалился в глубокий, молочный сон. Я осторожно переложила его в кроватку, поправила одеяльце и постояла, глядя на это маленькое чудо. В доме стояла тихая, вечерняя тишина, нарушаемая только равномерным дыханием сына. Я прошла в нашу спальню, села на край кровати и стала ждать. Сердце билось чуть чаще от предвкушения — не страстного, а тёплого, желанного, давно назревшего.

Вскоре из ванной послышался звук воды, а потом шаги. Чонгук вышел, обёрнутый в тёмный халат, на волосах блестели капли. Он увидел меня, сидящую в ожидании, и его взгляд смягчился. Я не сказала ни слова. Просто медленно откинулась на спину, устроилась поудобнее и… раздвинула ноги. Широко. Мои домашние шорты и тонкие хлопковые трусики были единственной преградой. Я смотрела на него, и мой взгляд был немым, но красноречивым приглашением. Он замер на секунду, и по его лицу пробежала та самая, редкая, немного хищная улыбка, которая сводила меня с ума. Он бросил взгляд на спящего Леона в его кроватке, убедился, что всё спокойно, и медленно подошёл ко мне.

Никаких прелюдий. Никаких лишних слов. Он опустился на колени между моих ног, его большие, тёплые руки легли на мои бёдра. Одним уверенным движением он стянул с меня и шорты, и трусики, сбросив их на пол. Воздух коснулся моей обнажённой кожи, заставив вздрогнуть. А потом он наклонился. Его лицо приблизилось к моему влагалищу. Я задержала дыхание, а его дыхание, горячее и влажное, обожгло сначала лобок, затем большие половые губы. Он не стал медлить, потому что мы и так долго медлили. Его язык — широкий, плоский и невероятно тёплый — медленно, с невероятной нежностью провёл по всей длине моей дырочки, от заднего прохода до клитора. Я укусила губу, чтобы не закричать от удовольствия, вцепившись пальцами в простыни.

Затем началась настоящая, умелая работа. Его губы обхватили мои малые половые губы, слегка втянув их, а язык сосредоточился на клиторе. Не быстрыми движениями, а медленными, точными кругами, то усиливая нажим, то ослабляя, заставляя каждую нервную клетку в этом чувствительном бугорке кричать от наслаждения. Он водил языком вверх-вниз, по сторонам, находил самые отзывчивые точки и задерживался на них, пока мои бёдра не начинали дёргаться сами по себе. А я выгибалась, больно кусая губу, чтобы не застонать в голос. Потом он углубился, его язык проник во влагалище, неглубоко, но достаточно, чтобы я почувствовала его шершавую текстуру внутри себя, и я застонала, выгибаясь дугой.

Он добавлял пальцы. Один, потом два, скользкие от моих собственной смазки, вошли в меня, начиная ритмично двигаться, находя ту самую точку G и методично воздействуя на неё, в то время как его рот и язык не отрывались от клитора. Это был неистовый, мастерский штурм, лишающий рассудка. Волны удовольствия накатывали одна за другой, становясь всё сильнее, всё неотвратимее. Всё моё тело напряглось, как тетива, а потом сорвалось в свободное падение. Оргазм прокатился по мне долгой, сокрушительной судорогой, вырывая из горла сдавленный, хриплый крик. Я вся дрожала, когда он наконец оторвался, его губы и подбородок блестели.

— Ну… пожалуйста… — выдохнула я, едва переводя дыхание, мои руки беспомошно потянулись к нему. — Иди уже ко мне…

Он улыбнулся, его глаза тёмные, полные удовлетворения и голода. Он встал, скинул халат. Он был возбуждён, его член стоял твёрдо и внушительно. Он навис надо мной, опершись на руки, и наши губы встретились в глубоком, влажном, жаждущем поцелуе. Я ощутила вкус себя на его губах, и это было невероятно возбуждающе. Я так по этому скучала.

Между поцелуями он осторожно, помогая мне, снял с меня просторную футболку, а затем и лифчик. Моя грудь, всё ещё полная молока, освободилась. Он смотрел на неё, его взгляд стал пристальным, почти благоговейным. Он наклонился, взял сосок в рот, не кусая, а нежно пососав, и струйка тёплого молока брызнула ему на язык. Мы оба замерли, а потом рассмеялись — тихо, счастливо, по-домашнему. Он облизал губы.

— Сладко, — хрипло прошептал он и снова поцеловал меня, что я улыбнулась в поцелуй.

Затем он взял свой член в руку, направил головку своего члена к моему влагалищу, всё ещё пульсирующему и невероятно влажному от его ласк и моего возбуждения. И он вошёл. Медленно, преодолевая сопротивление, заполняя меня до самых глубин. Мы оба застонали в унисон. Он был большим, и после долгого перерыва это чувство было почти новым, острым, восхитительно-болезненным. Мы оба повернулись в сторону кроватки и убедившись, что сын спит продолжили.

Он начал двигаться. Нежно сначала, длинными, медленными толчками, позволяя моему телу привыкнуть, растянуться. Его член скользил внутри меня, задевая самые чувствительные точки, все те которые я люблю. Я обвила его ногами вокруг поясницы, притягивая глубже. Он наклонился, чтобы снова поцеловать меня, и его движения стали увереннее, ритмичнее.

Он избегал сильных сжатий моей груди, помня слова врача, но его ладони лежали на них тёплым, тяжёлым весом, большие пальцы иногда проводили по соскам, вызывая новые волны удовольствия, что я закатывала глаза. А потом он снова наклонился и, не останавливая движений бёдер, осторожно, почти игриво укусил сосок. Ещё одна струйка молока попала ему в рот. На этот раз он не засмеялся, а глухо застонал, и его толчки стали жёстче, быстрее.

Я чувствовала, как он входит и выходит, как его лобок трётся о мой клитор, как каждый толчок заставляет что-то таять и взрываться внутри. Я сжимала его внутри себя, и он отвечал низким рычанием. Он поднял мои ноги выше, на свои плечи, изменив угол, и он начал попадать прямо в самую глубину, в самую чувствительную точку, от которой мир переворачивался с ног на голову.

— Чонгук… — застонала я, мои ногти впились в его спину. — Я… я сейчас…

— Кончай, — приказал он хрипло, и его бёдра задвигались с бешеной, неумолимой скоростью. — Кончай для меня, Светлячок.

И я кончила. Беспомощно, громко, с таким спазмом во всём теле, что мне показалось, я отрываюсь от кровати. Моё влагалище судорожно сжалось вокруг его члена, что он рыкнул. Он сделал ещё несколько глубоких, резких толчков, замер, вонзившись в меня до упора, и с низким, гортанным рыком выплеснул в меня своё семя, горячее и обильное.

Он рухнул на меня, стараясь перенести вес на руки, и мы лежали так, слившись воедино, слушая, как наши сердца колотятся в унисон. Его дыхание было горячим у моего уха. Он медленно, не выходя, перевернул нас на бок, не отпуская из объятий. В комнате пахло сексом, молоком и нами. И где-то рядом тихо посапывал наш сын. Это было возвращение. Полное, желанное соединение. Нежное, влажное, абсолютное. Мы были дома. Мы были вместе. И всё было совершенно.

***

Вечер. Леон, искупанный и накормленный, сладко сопел в своей кроватке. Я устроилась под одеялом, прислушиваясь к ритму его дыхания и к шагам Чонгука, который только что вышел из душа. Он лёг рядом, его тело излучало тепло и знакомый запах чистоты. Он обнял меня за талию, притянул к себе. Я прижалась спиной к его груди, и наступила та самая, мирная тишина, которую нарушало лишь наше дыхание и дыхание сына. Но завтрашний день висел в воздухе лёгким, деловым напряжением.

— Завтра встреча в одиннадцать утра, — тихо сказал Чонгук, его губы коснулись моей макушки. — В офисе на Йоидо. Нужно подписать финальные документы по новому договору. Мне нужен твой подпись.

Я кивнула, чувствуя, как его пальцы рисуют круги на моей коже под футболкой.

— Я помню. Долго займёт?

— Надеюсь, что нет. Пару часов на формальности, может, чуть больше, если появятся вопросы. Почему? – Я перевернулась к нему лицом в полумраке. Его черты были мягкими, размытыми в темноте.

— Просто… мы же оставляем Леона с парнями. С Тэхёном и, наверное, с Чимином. И я… — я смущённо улыбнулась, хотя он вряд ли мог это видеть. — Я знаю, что они его обожают и ни за что не обидят, но… хочется поскорее вернуться. Чтобы он не скучал. И чтобы я не скучала, – он рассмеялся — тихим, тёплым смешком, который разлился по моей коже.

— Скучать он будет ровно до первой погремушки, которую Тэхён ему сунет, или до первой дурацкой рожи Чимина. Они его развлекут так, что он нас забудет на время.

— Я знаю, — вздохнула я, но тревога не уходила. Это был первый раз, когда мы оставляли его не с дворецким или няней, а с ними. На несколько часов. — Но всё равно. Постарайся, чтобы всё прошло быстро. Ладно? – Он наклонился и поцеловал меня. Коротко, но убедительно.

— Конечно, Светлячок. Подпишем и сразу домой. Обещаю, – это «обещаю» прозвучало с такой твёрдой нежностью, что вся моя тревога растаяла. Я верю ему. Всегда.

— Хорошо, — прошептала я в ответ и снова устроилась в его объятиях, прижимаясь лбом к его груди.

Он обнял меня крепче, его дыхание стало ровным и глубоким. Я закрыла глаза, слушая два самых важных звука в мире: мирное посапывание нашего сына из кроватки и сильное, уверенное биение сердца моего мужа под ухом. Завтра будет деловой день. А сегодня… сегодня было просто это. Совершенство. И мы заснули именно так — в тесной, неразрывной обнимку, пока наш маленький лев тихо посапывал, охраняя наш покой своим безмятежным сном.

***

Я еле попрощалась сыном не желая вообще уезжать. Никогда не думала, не представляла, что это так тяжело оставлять сына. Но это ведь всего на пару часов. Машина плавно вырулила на скоростную трассу. Утро было ясным, солнце слепило в лобовое стекло. Чонгук, как всегда за рулём, был собран, но спокоен. Его рука лежала на рычаге коробки передач, моя — на его колене.

Он немного прибавил газ, и мощный двигатель отозвался мягким рокотом, машина легко набрала скорость, вливаясь в поток. Всё было как всегда — его уверенные движения, вид мелькающих за окном деревьев, чувство лёгкого предвкушения от скорого возвращения домой к Леону. И вдруг его брови чуть сдвинулись. Он чуть сильнее нажал на педаль тормоза, проверяя отзыв. Ничего. Легкое нажатие сильнее. Педаль ушла в пол с непривычно лёгким, пугающе мягким ходом. Не было привычного сопротивления, отклика. Тормоза не сработали, но он не падал виду.

На его лице не было паники. Появилась мгновенная, ледяная концентрация. Он тут же, не говоря ни слова, перехватил мою руку на своём колене и сжал её. Не просто взял — а крепко, намертво вцепился пальцами, сплетя их с моими в замок такой силой, что кости хрустнули. Это был не жест нежности. Это был якорь. Привязка к реальности и одновременно — молчаливая подготовка. Я повернула голову к нему, улыбка ещё не успела сойти с моих губ и увидела его глаза. Они были прикованы к дороге, но в них не было страха. Была молниеносная, расчётливая работа мысли. Они бегали из стороны в сторону.

– Чонгук? – промямлила я, но он не ответил.

Он сканировал обочину, ища любое безопасное место — отбойник, полосу с песком, даже кустарник, куда можно было бы направить машину, чтобы погасить скорость и остановиться. Я последовала за его взглядом, всё ещё не понимая до конца. Моя улыбка застыла. В этот момент, когда он на долю секунды отвёл взгляд вправо, оценивая узкую полосу аварийной остановки, я инстинктивно повернула голову влево, в свою сторону.

И увидела это.

Огромный, многотонный Камаз, который только что был в соседнем ряду, вдруг резко, без сигнала, начал смещаться на нашу полосу. Он был так близко, что я различала сколы краски на его боку. Он не просто перестраивался. Он нёсся на нас, заполняя собой всё окно, весь мир. Время не замедлилось. Оно сжалось в один пронзительный, оглушительный момент. Чонгук почувствовал моё оцепенение, дрожь в руке. Его голова рванулась в мою сторону. Его глаза, секунду назад такие расчётливые, расширились. В них вспыхнуло нечто первобытное, ужасающее — осознание неизбежного.

– Светлячок..

Он рванул руль вправо, всем телом пытаясь переложить удар на свою сторону, подставить свой бок, отодвинуть меня от стальной груды, летящей на нас. Но расстояния не было. Времени — и того меньше. Раздался звук. Не громкий хлопок, а глухой, сокрушительный, металлический УДАР, который впитал в себя все звуки мира. Моя сторона машины сдалась первой. Стекло взорвалось внушительным дождём осколков, дверь с грохотом сложилась, вмявшись внутрь. Мир резко и беспощадно дернулся, завертелся, заполнился скрежетом рвущегося металла и моим собственным, вырвавшимся из самой глубины легких, криком. И сквозь весь этот хаос, боль и оглушение, я всё ещё чувствовала — его руку. Которая продолжала сжимать мою. Мёртвой хваткой. Якорь, который не отпустил. Даже когда тёмнота стала накрывать всё, и последним, что я увидела перед тем, как провалиться в небытие, было его лицо, повёрнутое ко мне, искажённое не болью, а всепоглощающим, животным ужасом за меня. А не за себя...