Глава 41

Дверь с грохотом влетела в прихожую, едва не слетев с петель. Ключи, брошенные со всей силы, процарапали длинную серебристую черту на дорогой штукатурке и со звоном упали на камень. Мужчина не снял обувь. Грязь с подошв въелась в белоснежный ковер, когда он прошел в гостиную. Его дыхание было хриплым, звериным. В глазах стояла буря — черная, кипящая от бессильной ярости.

Он остановился посреди комнаты, его взгляд упал на низкий журнальный стол из черненого дуба. На нем все еще стояла ваза с цветами, которые он купил вчера в порыве какого-то дурацкого, наигранного умиротворения. Слащавая картина его притворной жизни. Его лицо исказила гримаса отвращения.

— Мальчик... Здоровый мальчик, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Слова жгли изнутри, как раскаленный шлак. Он всё рассчитал. Всё продумал. Слабость, пристрастие, эту дурацкую любовь к фруктовым смузи. Он лично следил, чтобы передать именно тот, с едва уловимым привкусом, который она не отличит в сладости спелых ягод. Должно было сработать. И оно даже сработало. Тихий, необратимый конец. Выкидыш. Пусть даже на грани срока — всё равно конец. Страдание, потеря, крах.

Но она родила. Родила живого, здорового наследника. Её тело, её упрямая, проклятая жизнестойкость перечеркнули всё. А эти чёртовы медики? Суки, спасли. Боролись бляди. Он видел его, этого кричащего комочка, в руках у Чонгука. Видел ту радость, то облегчение, которые он ненавидел всей душой. Его план рухнул. Итог был не крахом, а триумфом тех, кого он хотел уничтожить. Его ярость была слепой, всепоглощающей. Этого всего не должно было быть. Должно было быть другое. Вместо ребёнка должна была плакать она. Горевать и умирать от потери, чтобы глядя на умирал Чонгук. Это бы его ослабило. Это бы дало время. Шанс. Лазейку, чтобы сделать то, что планировалось очень давно и долго. Но сука....

С тихим, звериным рыком он взмахнул рукой. Ваза полетела первой, разбилась о стену, разбрызгав воду и лепестки. А потом он, с размаху, обеими руками вцепился в край стола и со всей силы рванул на себя. Дерево затрещало, стекло задрожало, и массивная столешница с грохотом, доносившимся до самых костей, опрокинулась на пол. Все, что было на ней, — книги, пульт, забытая чашка — разлетелось, разбилось, превратилось в хлам. Он стоял над обломками, грудь тяжело вздымалась, в ушах звенело от адреналина.

И в этот момент, сквозь звон в ушах, пробился другой звук — настойчивая вибрация телефона в кармане. Он судорожно рывком вытащил его, едва разглядел имя на экране и с силой прижал к уху.

— Черт! Сука! Что? — вырвалось у него хрипло, больше в трубку, чем кому-то конкретно. Голос был полон той самой ярости, что еще кипела в нем. В трубке послышался спокойный, деловой голос: «Сайко, я нашел ее родню. Тётю и дядю. Живут в провинции, информация подтверждена».

Мужчина замер. Сначала в его взгляде, устремленном в пустоту за разбитым окном, бушевала все та же буря. А потом, медленно, очень медленно, в уголках его губ начал складываться новый, леденящий рисунок. Не улыбка, а скорее оскал хищника, уловившего другую, более зловещую возможность. Ярость отступила, уступая место холодной, расчетливой концентрации.

— Прекрасно, — его голос внезапно стал ровным, низким, почти бархатным, но от этого еще более опасным. — Убеди их прилететь сюда. Срочно. Скажи… скажи, что у меня для них есть подарок. Подарок в лице ребёнка. Они же хотят? Я подарю, но на моих условиях. Скажи им, что она не может содержать сына. У меня теперь другой план.

Он завершил звонок коротким кивком, не произнеся больше ни слова. Телефон он не бросил, а медленно, почти нежно, опустил на подоконник. Затем он повернулся к хаосу, который сам же и создал. Сжал руки в кулаки так, что кости затрещали. Сухожилия на тыльной стороне ладоней выступили белыми тяжами.

— За смерть Юнги, — прошептал он в гробовой тишине разрушенной гостиной. Шепот был наполнен такой вековой, леденящей ненавистью, что казалось, воздух вокруг стал тяжелее. — За то, что ты сделал… Я отниму у тебя самое дорогое, хён. В плохом случае — твоего сына. В лучшем… их обоих. Тебе подходит быть одиноким. А то аж… глаза режет твое счастье.

Он выдохнул. И на его лице не осталось ни тени той истеричной ярости, что была минуту назад. Была только холодная стальная решимость. Игра была далека от завершения. Первый акт провалился. Но теперь, с новыми фигурами на доске, начинался второй.

***

Мы сидели в палате также и глаз не сомкнули. Чонгук не спал из-за меня, а я из-за ребёнка. Это было чудо — держать на руках того, кого сама родила от человека, который стал больше чем просто деверь. Видеть эти переплетающиеся черты. Пока не настолько чёткие и ясные, но они всё равно были. Разрез глаз был такой же, как у Чонгука. Возможно, сами глаза — мои, но сейчас похожи на Чонгука. Маленький пуговка-носик и тонкие губки. Пухлые щёчки, пальчики. И это дыхание. Глубокое, спокойное и ровное. Я даже думать не хочу, что я могла потерять это. Так и не узнать всех этих чувств. Не прочувствовать это тепло, дыхание, голод. Не видеть этих черт лица. Самое главное — всё позади. Он спит у меня на груди, я держу его, и это уже факт. Я родила своего сына, хоть и с трудом. Главное — он с нами. Мы не пропадём с таким отцом, как Чонгук.

Утром к нам зашёл доктор, она осмотрела меня, а потом и ребёнка. Я даже его Чонгуку, пока меня обследовали и делали укол. Он так неуверенно его держит, словно боится раздавить сына в своих больших ладонях. Медсестра, закончив, уходит, а я лежала с капельницей и смотрела на своих мужчин.

— Закиньте одну руку и держите за спину. Так будет удобно держать, — говорю я, что Чонгук сразу поднимает на меня взгляд и повторяет мои слова в действие. — Да, а левой рукой придерживайте за голову.

— Он такой маленький, — говорит Чонгук, приложив руку и осторожно прижимая его к себе. — Как назовёшь?

— Говорите так, словно он только мой сын, — услышав это, он улыбается и думает.

— А ты думала?

— У меня в голове только иностранные имена, — говорю я, и мужчина расслабленно улыбается. — Может, Лео?

— Леон, — говорит Чонгук, и я заинтересованно округляю глаза, чтобы понять, почему именно Леон. — С латинского это означает: лев, сильный и храбрый. Я хочу, чтобы он был сильным и мягко, но уверенно доминировал. Знал, чего хочет, кого любить и защищать. Как думаешь? — спрашивает Чонгук, и я просто улыбаюсь.

— Значит, Чон Леон? — спрашиваю я, всё также улыбаясь, что Чонгук кивает. — Леон, — повторяю и пробую произносить. И это мне нравится.

Чонгук затихает, а я расслабляюсь. Силы покидают с каждой минутой. Разговор, улыбки, радость — всё это держало на плаву, но теперь, когда имя было выбрано, а сын мирно посапывал на руках у отца, тело напомнило о себе. Веки стали свинцовыми, каждое моргание длилось дольше. Боль от родов, превращённая в тупой, ноющий фон адреналином и заботой, теперь лениво растекалась по всему телу. Капельница, мягко постукивая, вливала в вену что-то успокаивающее, обезболивающее. Ещё одна капля. Ещё одна. Её взгляд затуманился, скользнул по фигуре Чонгука, склонившегося над крошечным свёртком, и зацепился за потолок. Белый, ровный. Как чистый лист. Под этим белым потолком теперь спал мой Леон. Улыбка, слабая, но бесконечно счастливая, тронула губы, и я провалилась в сон — глубокий, беспамятный, заслуженный.

Чонгук почувствовал, как мое дыхание выровнялось, стало глубже. Он поднял взгляд от лица сына на Джерен. Спящая, бледная, с синяками усталости под глазами, она была самой прекрасной картиной в его жизни. Но в этой идиллии змеиной тенью висело невысказанное. Слова врачи: «Кровотечение было спровоцировано». Они жгли его изнутри, холодной, методичной злобой. Наслаждение моментом было сладким, но кратким. Долг, долг защитника, отца, мужа — звал его.

Он осторожно, боясь разбудить Джерен, поднялся. Подошёл к прозрачной пластиковой кроватке, стоявшей у изголовья её койки. Уложил Леона — своего Леона — на мягкий матрасик. Малыш сморщился, поводил во сне крошечными кулачками, но не проснулся. Чонгук поправил уголок одеяла, на секунду задержав ладонь на его крошечной груди, чувствуя ровный стук сердца. «Храни её», — беззвучно прошептал он ему, хотя и сам не знал, кому адресует эту просьбу — сыну или небесам.

Именно в этот момент дверь приоткрылась, и в проёме, стараясь не шуметь, возник Тэхён. Его обычно подвижное лицо было серьёзным, сосредоточенным, а в глазах читалась та же усталая тревога, что грызла и Чонгука. Он кивнул в сторону спящей Джерен и младенца, вопрос висел в воздухе. Чонгук сделал шаг ему навстречу, отводя от кровати.

— Посиди с ними, — тихо, но чётко сказал он. Голос был низким, без эмоций, но в нём слышалась стальная необходимость. — Мне нужно поговорить с врачом.

Тэхён молча кивнул. Его взгляд сам потянулся к кроватке. Но прежде чем Чонгук успел сделать шаг к двери, Тэхён осторожно коснулся его руки.

— А можно… — он сглотнул, голос прозвучал хрипло. — Можно я подержу его на руках? Пока ты будешь занят.

Чонгук остановился. Он повернулся и посмотрел на Тэхёна. Не на шутника, не на младшего брата по духу, а на человека, чьи переживания за Джерен были такими же животными, как и его собственные. В его взгляде не было ни тени сомнения или проверки. Было простое, безоговорочное чтение души. Он видел ту же потребность — прикоснуться к этому чуду, убедиться, что оно реально, защитить его.

Чонгук кивнул. Один раз. Коротко и ясно. В этом кивке не было разрешения. В нём было: «Я тебе доверяю. Они — твои, пока меня нет».

Не говоря больше ни слова, Чонгук вышел из палаты. Его шаги по коридору были твёрдыми, быстрыми, целенаправленными. Исчезла мягкость, с которой он только что держал сына. Плечи расправились, взгляд стал острым, как лезвие. Он шёл на войну. На маленькую, тихую, но очень личную войну.

А в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным биением аппаратов и глубоким дыханием Джерен. Тэхён постоял секунду, словно набираясь смелости. Потом осторожно, как сапёр, подошёл к кроватке. Он заглянул внутрь. Леон спал, его личико было спокойным, безмятежным.

Тэхён медленно, с невероятной бережностью, просунул руки под тёплый свёрток. Поднял. Вес был смехотворно малым, но в то же время — неподъёмным, ибо это был вес целого нового мира. Он прижал ребёнка к груди, к тому месту, где бешено колотилось его собственное сердце. Малыш во сне кряхнул, уткнувшись носиком в ткань его свитера.

Тэхён не пошёл далеко. Он опустился на неудобный больничный диван у стены. Устроился, прижав Леона к себе одной рукой, а другой поддерживая его головку. Потом он наклонился. Щекой, чуть шершавой от утренней щетины, нежно прикоснулся ко лбу младенца. Закрыл глаза.

И просто сидел так. Дышал. Его дыхание, сначала неровное, волнующееся, постепенно подстраивалось под лёгкий, чистый ритм дыхания ребёнка. Всё напряжение, вся ярость за произошедшее, весь страх — словно стекали по ним обоим, уносились этим тихим, совместным ритмом. Он не качал его, не напевал. Он просто был. Щека к лбу. Сердце к сердцу. Охранник в тишине, свидетель чуда, пока два самых дорогих ему человека в мире спали, не зная, что их уже охраняют.

***

Дверь в кабинет врача закрылась за Чонгуком с мягким, но окончательным щелчком. Воздух здесь пахнет стерильной чистотой, антисептиком и бумагой. Он не стал ждать приглашения, подошёл к стулу напротив массивного деревянного стола и сел. Движения его были сдержанными, экономичными, но в каждой мышце читалась собранная, готовая к удару пружина. Он молчал, его тёмный, непроницаемый взгляд был прикован к женщине в белом халате.

Врач, та самая, что вела беременность, встретила его взгляд. На её лице не было утренней улыбки, только профессиональная серьёзность и тень сожаления. Молча, она достала из папки несколько листов с графиками и колонками цифр — результаты экспертизы. Бумаги легли на стол между ними с тихим шуршанием, похожим на шепот обвинения.

— Господин Чон, — начала она, откашлявшись. Её голос был ровным, клинически точным. — Мы провели все необходимые анализы. Причина кровотечения и экстренных родов была спровоцирована внешним воздействием. Процесс был запущен из-за еды.

Она сделала паузу, давая словам проникнуть. Чонгук не шелохнулся, только его взгляд стал ещё холоднее, ещё острее. Врач продолжила, водя пальцем по строчкам одного из заключений.

— В организме Джерен обнаружены следы растительных алкалоидов и синтетических компонентов, которые в совокупности оказывают сильное стимулирующее действие на гладкую мускулатуру матки. Проще говоря, это комбинация определённых трав и химического вещества, чьей единственной целью было вызвать мощные спазмы, отслойку и, как следствие, выкидыш и профузное кровотечение. Дозировка была… рассчитанной. Не случайной, — она посмотрела на него прямо. — И мы можем с уверенностью сказать, что эти вещества поступили в её организм с едой или питьём, в день родов. Вероятнее всего, за несколько часов до начала симптомов.

Чонгук медленно кивнул. Один раз. Этот кивок был подобен опускающемуся топору палача. В нём не было удивления, только леденящее подтверждение худших подозрений. Все его внутренние тормоза, все остатки человечности, которые он берег для Джерен и сына, в этот момент лязгнули, отступив перед холодной яростью. А голове был лишь один вопрос. Кто? Кто посмел, войти в его дом, подойди к его жене и отправить ее? У кого хватило на это наглости?

— Я понял, — его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Благодарю вас за оперативность.

Он не стал задавать лишних вопросов. Не стал просить объяснений, которые уже были ясны как день. Он встал. Его тень, отброшенная на стене, казалась огромной и неумолимой. Вежливый, короткий кивок в сторону врача — и он вышел из кабинета, оставив за собой гробовую тишину.

Коридор больницы был для него теперь не местом ожидания, а полем боя. Он не пошёл к палате. Вместо этого, достав телефон, он быстро набрал номер дворецкого. Трубку взяли после первого гудка.

— Слушаю, Господин, — голос дворецкого был, как всегда, почтительным, но в нём теперь чувствовалась та же напряжённая готовность.

— Камеры наблюдения в особняке, — Чонгук говорил отрывисто, чётко, без предисловий. — Особенно в зонах кухни, гостиной и подъезда. За день вчерашний. Я буду через двадцать минут. Подготовьте всё.

— Будет сделано.

Чонгук оборвал звонок. Его пальцы сжали телефон так, что корпус затрещал. Перед его внутренним взором уже не стояла спящая Джерен или крошечный Леон. Там, в темноте его сознания, уже складывалась мозаика. Еда. День родов. Хосок с его «гостинцами». Сотрудники. Смузи. Клубника. Шоколад. Улыбка, которую он теперь готов был содрать с лица когтями.

Он шёл по коридору, и каждый его шаг отмерял такт начинающегося расследования. Спокойствие было обманчивым. Под ним клокотала лава. Ему нужно было не предположение. Ему нужно было доказательство. И он знал, где его искать. Сначала — камеры. Потом — подробный отчёт дворецкого о каждом кусочке, каждой капле, что коснулась губ Джерен в тот роковой день. А затем… Затем настанет время для совсем других разговоров.

***

Тихий кряхтящий звук, похожий на писк недовольного птенчика, пробился сквозь сон. Я ещё не открыла глаза, но уже улыбнулась. Знакомый звук и я к нему уже привыкла. Новый, но уже родной. Потом кряхтение перешло в недовольное хныканье, а затем — в требовательный, громкий плач. Я медленно приоткрыла веки, чувствуя, как тяжёлая усталость отступает перед материнским инстинктом.

Передо мной была картина, от которой внутри всё сжалось от нежности. На неудобном больничном диване, осторожно покачиваясь, сидел Тэхён. Он прижимал к себе свёрток, такой огромный на его фоне, и сконцентрированно, с легкой паникой в глазах, пытался его убаюкать, тихо что-то напевая сквозь зубы. Леон же, не впечатлённый ни диваном, ни напеванием, заливался всё громче, краснея от собственных усилий. Ему сейчас ничего не нужно, кроме одного. Я сонно улыбнулась и, превозмогая слабость, протянула руки.

— Давай сюда, — прошептала я, голос был хриплым от сна.

Тэхён вздрогнул, как пойманный на месте преступления, и мгновенно поднялся. Он подошёл ко мне и с невероятной, трогательной осторожностью переложил плачущий комочек в мои ожидающие руки. Его пальцы на секунду коснулись моих — холодные от волнения.

— Вот, на, твой командир, — буркнул он, отступая на шаг.

Малыш, едва оказавшись у меня на руках, уткнулся мокрым от слёз личиком в мой бок и продолжил свой концерт. Во мне всё знало, что нужно делать. Я, не задумываясь, не стесняясь присутствия Тэхёна, которые стал мне как брат, осторожно откинула край халата, освободила тяжёлую, налитую молоком грудь и поднесла к ней сына. Он мгновенно притих, уловив знакомый запах, и жадно прильнул к соску, начав торопливо, громко причмокивать.

Я почувствовала, как взгляд Тэхёна упал на нас, и тут же отвел его в сторону, к окну. Но я лишь мягко улыбнулась, гладя пальцами влажную макушку Леона.

— Ничего страшного, Тэ, — тихо сказала я. — Это же жизнь. Самая простая и самая важная.

— Я знаю, но я не хочу тебя стеснять.

— Мы с тобой, давно перешагнули все возможные границы братских отношений, — говорю я и он кивает, все еще смотря в ту же сторону. — И я говорила, чтобы ты был рядом.

— Я рядом. Всегда. С тобой и с племянником, — уверенно твердо сказал, что сердце в груди сжалось.

— Тогда расслабься. Думаю, таких моментов теперь будет много, — спокойно сказала получив от него кивок.

Он кивнул, не поворачивая головы, но напряжение в его плечах слегка спало. В палате воцарилась тишина, нарушаемая только звуком кормления и нашим дыханием. И тут меня осенило.

— А где Чонгук? — спросила я, переводя взгляд на пустой стул у кровати. Тэхён обернулся, его лицо стало серьёзным.

— Он сначала пошёл к врачу поговорить. Потом… — Тэхён сделал паузу, выбирая слова. — Потом уехал в особняк. Говорил, нужно кое-что выяснить по камерам и… по тому, что ты ела в тот день.

Я молча кивнула, и холодная полоска тревоги пробежала по спине под тёплой волной умиротворения от кормления. Значит, это не было случайностью. Значит, он уже ищет. Я прижала Леона чуть крепче, словно защищая, словно боясь, что ему грозит что-то опасное и он недовольно кряхнул, не отрываясь от своего занятия. Я лишь улыбнулась и мягко пальцем провела по его сведенным бровям. Какой серьёзный мужчина. Уже в отца. Теперь я точно понимаю, что он будет настоящим носителем своего имени.

— Как назвали? — спросил Тэхён, меняя тему, и в его голосе снова появились знакомые нотки любопытства.

— Леон, — ответила я, и имя прозвучало как заклинание, наполняя комнату новым смыслом. — Чон Леон.

— Леон… — Тэхён повторил, пробуя имя на вкус. И вдруг его лицо озарила та самая, широкая, беззаботная улыбка, которую я так любила. — Мне нравится. Сильно. Львёнок. Подходит, — улыбнулся Тэхен, вызвав и у меня улыбку. — Буду называть его львенок, — я кивнула, у дяди есть на это право. Он помолчал, глядя на нас, а потом потянулся. — Я пойду, кофе себе сделаю. А то глаза смыкаются. Ты как?

— Я… скоро усну, наверное, — призналась я, чувствуя, как сытость и усталость снова накатывают волной.

Тэхён кивнул и вышел, стараясь не хлопнуть дверью. Я закончила кормить Леона, он, наевшись, мгновенно обмяк и провалился в сон с капелькой молока в уголке рта. Я сама едва могла бороться с тяжестью век. Аккуратно уложив его рядом с собой в кроватку, я откинулась на подушку.

Не знаю, сколько прошло времени — минута или десять. Дверь снова тихо открылась. Я приоткрыла один глаз. Тэхён стоял на пороге с бумажным стаканчиком в руке. Увидев, что мы оба спим, он замер. Потом осторожно подошёл ко мне, поправил сползшее одеяло, укрыв меня тщательно, до подбородка. Его движение было таким бережным, почти отцовским. Его нужно женить. Это точно. Я займусь этим, обязательно, как только приду в себя. Обязательно.

Затем он отступил, опустился на тот самый диван, поставил недопитый кофе на пол и устроился поудобнее. Он не лёг. Он сел, выпрямив спину, положил руки на колени и уставился куда-то в пространство между мной и кроваткой. Его поза не была расслабленной. Это была поза часового. Охранника. Его взгляд, обычно такой живой и насмешливый, теперь был спокоен и невероятно сосредоточен. Он казалось, с рождением малыша повзрослел.

И в этой тишине, под его молчаливой, бдительной охраной, я наконец позволила себе полностью расслабиться. Страхи, тревоги, боль — всё отступило. Пока он на посту, можно спать. Можно доверять. И я снова провалилась в сон, зная, что мой сын и я — под самой надёжной защитой. Даже более надёжной, чем стены этой палаты.

***

Внедорожник с визгом шин замер у парадного входа. Чонгук не стал ждать, пока кто-то откроет ему дверь — он выпрыгнул ещё до полной остановки и стремительными шагами врезался в прохладную тишину холла. Его лицо было каменной маской, но глаза горели холодным синим пламенем.

— В кабинет. Мониторы, — бросил он дворецкому, который уже стоял в ожидании, всем своим видом выражая готовность. Никаких лишних слов, никаких вопросов.

Через минуту он сидел в своём кабинете перед целой стеной из мониторов. Записи за вчерашний день уже были подготовлены и разложены по таймлайну. Воздух был наполнен лишь тихим жужжанием техники. Чонгук откинулся в кресле, его пальцы сцепились в замок на столешнице, костяшки побелели.

— Начинай, — его голос прозвучал глухо.

На экранах замелькали картинки. Утро. Спокойная суета. Джерен, неспешно идущая по гостиной с книгой. Потом — он сам, уезжающий на работу. Далее, долгие часы почти без движения. И вот — на одном из экранов, фиксирующем главный вход, появляется фигура. Хосок. С пакетом в руках. Чонгук не шелохнулся, но его взгляд, казалось, впился в изображение, выжигая в нём дыру. Он видел, как Хосок улыбается на пороге, как заходит внутрь. Видел, как позже он выходит — без пакета, с тем же, казалось бы, беззаботным выражением лица. Запись с кухни и гостиной показала краткий визит: передача пакета, несколько слов, уход. Ничего более.

Затем, уже ближе к вечеру, — ещё одно движение у ворот. Фургон службы доставки премиум-продуктов, которую особняк использовал годами. Курьер, чьё лицо было знакомо по сотням предыдущих визитов, передал дворецкому несколько аккуратных коробок. Дворецкий расписался, забрал. Всё как всегда. Ритуал, отлаженный до мелочей.

Больше никаких посетителей. Никаких посторонних лиц. Камеры, скрытые и явные, в доме и по периметру, не зафиксировали ничего необычного. Никакого проникновения. Никаких подозрительных действий обслуживающего персонала. Когда записи закончились, Чонгук медленно перевёл взгляд на дворецкого. Тот стоял навытяжку, его обычно безупречный вид сегодня был слегка помят, но осанка оставалась безупречной.

— Что именно из доставки ела Джерен и что принёс Хосок, — это был не вопрос, а приказ. — Подробно. Каждый продукт, каждая упаковка. Дворецкий кивнул и заговорил чётким, размеренным тоном, как докладывающий офицер:

— От службы доставки, как и каждую среду, поступили: охлаждённая норвежская семга, органические авокадо, сезонные ягоды (клубника, малина), безлактозные йогурты, бутилированная вода определённых марок. Всё было в фабричных, запечатанных упаковках. Я лично проверял целостность и сроки годности перед тем, как отнести на кухню или дать Госпоже. Ничего не вызывало подозрений, — он сделал едва заметную паузу. — Господин Хосок принёс персональный подарочный набор. В нём были: шоколадные конфеты ручной работы от кондитерской «Шармэль», коробка свежей клубники от известной фермы, несколько видов свежевыжатых соков в стеклянных бутылках и… большой стакан смузи в пластиковом стакане с крышкой, из сети кафе «Green Life». Он сказал, что это коллективный подарок от сотрудников офиса.

— Смузи, — тихо, почти на выдохе, повторил Чонгук. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее. — Что с ним стало?

— Госпожа выбрала именно смузи. Она выпила его почти полностью, также съела несколько ягод клубники из того же набора и одну конфету. После чего прилегла отдохнуть. Больше она в тот день ничего не употребляла, кроме воды.

Чонгук закрыл глаза на секунду. В его сознании, как в калейдоскопе, сложились картинки: улыбающееся лицо Хосока на записи, пластиковый стакан, слова врача о травах и химии, Джерен, корчащаяся от боли. Цепочка замыкалась. Одно звено. Одно-единственное, «дружеское» звено.

Он открыл глаза. В них не осталось ничего, кроме ледяной, беспощадной решимости.

— Стакан. Остатки смузи, если они есть. Упаковки от всего, что он принёс. Не трогать. Ничего не выбрасывать, ничего не мыть. Запереть кухню. Никого не впускать.

— Слушаюсь, Господин.

— Можешь идти, — серьезно говорит Чонгук и мужчина склонившись уходит. А Чонгук берет телефон и звонит Намджуну. — Джун, подготовьте мне полный отчёт по всем личным и деловым связям Хосока за последний год. Особое внимание — на фармакологические компании, лаборатории, подпольные клиники. Всё, что можно найти.

— Хорошо, но зачем?

— Ты просто узнай. Зачем? Потом скажу. И держи это в секрете от самого Хосока.

— Будет сделано.

Чонгук поднялся из-за стола. Он больше не смотрел на мониторы. Он смотрел в пустоту перед собой, но видел там совсем другую картину. Он видел конец. Тихий, неизбежный и беспощадный. Он хочет верить в друга, но если это окажется правда Хосок, то от дружбы ничего не останется. Чонгук не посмотрит на то, как давно строиться эта дружба. Сейчас дело касается его семьи. Его сына, которого пытались убить и его Светлячка. Чонгук может простить многое, но не покушение в сторону Джерен, с которой он сам лично пылинки сдувает.

— И еще, он принес гостиницу от лица некоторых сотрудников. Узнай, кто и что передавал, — сказал Чонгук, услышав положительный ответ, но тот уже понял: свобода для всех в этом доме закончилась. Началась охота.

И охотится он будет тщательно, чтобы ничего не упустить.

***

Чонгук не вернулся в палату сразу. Следующей его остановкой стал кабинет лечащего врача. Он вошёл без стука, и его присутствие сразу заполнило собой всё пространство — не грубо, но с неоспоримой весомостью.

— Я забираю их домой, — заявил мужчина без предисловий. Голос был ровным, но в нём вибрировала стальная уверенность, не допускающая возражений. — Сегодня же.

Врач, женщина с умными, уставшими глазами, подняла на него взгляд. Она не стала спорить о правилах или стандартных сроках. Он ей с первых дней не понравился. Ещё тогда, когда Джерен говорила, что муж не хочет заниматься сексом из-за беременности. Для нее этот человек страшен и слишком серьезен. Она видела этого мужчину раньше — собранного, контролирующего. Сейчас перед ней стояла другая версия: первобытный защитник, чья территория была нарушена, и он больше не доверял стенам, которые не смогли уберечь его семью. Она взвесила всё за секунду. Риски. Пользу. Его волю.

— На строгих условиях, — ответила она так же прямо. — Полное соблюдение режима. Она потеряла много крови, её организм истощён не только родами, но и стрессом от кровотечения. Ей нужен абсолютный покой, усиленное питание по моему протоколу и ежедневный мониторинг. Моя медсестра будет приезжать к вам дважды в день для осмотра и процедур. Малейшее ухудшение — мгновенная госпитализация. Вы берёте на себя всю ответственность.

— Беру, — отчеканил Чонгук. Он не стал благодарить. Это была не услуга, а союзничество, и его условия он принял. — Подготовьте всё необходимое. Мы уезжаем через час.

Врач кивнула, и Чонгук развернулся, чтобы уйти. Его миссия здесь была выполнена.

***

Он вошёл в палату так же тихо, как покидал её ранее. Картина была почти неизменной: Джерен спала, её лицо, обрамлённое тёмными волосами на белой подушке, казалось хрупким, как фарфор. А на стуле у её изголовья, прямо, как часовой, сидел Тэхён. Он не спал. Его взгляд был прикован к спящей, его женщине и кроватке рядом, но в нём читалась не дремота, а гипер-сосредоточенность. Он услышал шаги, повернул голову, встретился с взглядом Чонгука и молча кивнул. Никаких вопросов. Просто констатация факта: «Я здесь. Они в безопасности».

И тогда, словно учуяв присутствие отца, тонким радаром своего младенческого естества, в пластиковой кроватке зашевелился свёрток. Послышалось тихое, недовольное кряхтение. Леон.

Чонгук замер на мгновение, и каменная маска на его лице дала трещину. Через неё проглянуло что-то невыразимо нежное и уязвимое. Он медленно подошёл к кроватке, наклонился над ней. Его огромная тень накрыла малыша. Он склонился ниже и губами, тёплыми и твёрдыми, коснулся бархатистого лба сына. Леон сморщился во сне, его крошечные брови поползли к переносице, будто он концентрировался на этом новом ощущении. Чонгук выпрямился на сантиметр и прошептал так тихо, что слова, казалось, растворились в воздухе, прежде чем долететь до ушей:

— Да, сынок. Я пришёл.

Затем он перевёл взгляд на Джерен. Подошёл к её кровати, опустился на край. Матрас слегка прогнулся под его весом. Он наклонился и приложил губы ко её лбу — тот же нежный, но исполненный бездонной значимости жест, что и с сыном. Это был поцелуй-клятва, поцелуй-обещание возвращения в безопасную гавань.

— Ты пришёл, — сонно прошептала, что он взял меня за руку.

— Пришёл. Все хорошо, малыш, — тихо сказал и я просто кивнула.

Он не лёг рядом. Не обнял меня.  Он просто сел. Выпрямил спину и уставился в пространство перед собой, точно так же, как это делал Тэхён. Два силуэта — один массивный и тёмный у кровати, другой — более лёгкий, но такой же незыблемый на стуле. Они не смотрели друг на друга. Не разговаривали. Они просто были. Две скалы, две крепостные стены, сомкнувшиеся вокруг самого ценного, что у них было. Тишина в палате была густой, насыщенной, но не пустой. Она была наполнена немой договорённостью, обетом и готовностью. Они ждали. Ждали, когда можно будет увезти их домой. В место, которое отныне станет не просто домом, а цитаделью.