Глава 36

Самолет с глухим гулом коснулся шасси посадочной полосы аэропорта Эль-Альто. За стеклом иллюминатора открылся мир, словно сошедший с полотен сюрреалиста. Воздух, разреженный и пронзительно чистый, даже внутри салона ощущался как глоток ледяного шампанского. Бескрайнее плато Альтиплано уходило вдаль, к зубчатым силуэтам Анд, а над ним парило ослепительно синее, почти фиалковое небо, какое бывает только на высоте четырех тысяч метров.

Чонгук, не выпуская мою руку, повел меня по трапу, и нас встретило солнце — не теплое, а обжигающе-яркое, и ветер — резкий, напоенный запахом полыни, высушенной земли и далеких снежных вершин. Нас ждал автомобиль с тонированными стеклами. Дорога из аэропорта в Ла-Пас была зрелищем сродни полету на другую планету. Город казался гигантским амфитеатром, впускавшим в свои объятия всю долину. Глиняные дома рыжего цвета каскадом спускались по склонам, а над ними возвышались стеклянные башни деловых кварталов. Яркие краски традиционных шалей местных женщин — «чолитas» — пестрели на фоне монохромного пейзажа, как рассыпанные бусины.

Но истинное чудо ждало нас в самом сердце долины, куда нас доставили по извилистой дороге. Гостиница «Tayka de la Luz» была не просто пятизвездочным отелем. Это был частный заповедник, спрятанный от посторонних глаз. Наша вилла, носившая имя «Uyuni», стояла на самом краю обрыва, открывая панораму, от которой перехватывало дух. Весь Ла-Пас лежал у наших ног как сверкающая мозаика, а на горизонте, окрашенные заходящим солнцем в розовые и золотые тона, высились заснеженные пики горы Ильимани. Нас встретил персональный дворецкий и проводил внутрь.

Интерьер был шедевром слияния андской эстетики и ультрасовременной роскоши. Стены из грубого, фактурного песчаника контрастировали с бархатистой штукатуркой цвета темного шоколада. Полы были выложены гигантскими плитами отполированного черного дерева, в которых, как в ночном небе, отражались редкие, но выверенные предметы искусства: тканые панно с древними геометрическими узлами, скульптуры из вулканического камня. В центре гостиной зоны, перед панорамным окном от пола до потолка, пылал камин, сложенный из белого мрамора. Воздух был напоен едва уловимым ароматом — смесью дыма дорогого сандала, сушеной лаванды и чего-то терпкого, местного, вроде коки и мускуса.

Я, все еще уставшая перелетом и пережитым стрессом, подошла к окну. Я положила ладони на прохладное стекло, глядя на бескрайность, раскинувшуюся перед ней. В этой высотной тишине, в этом царстве камня и света, суета самолета и неприятный инцидент казались далеким, размытым сном. Чонгук подошел сзади, его руки мягко легли мне на плечи, а потом скользнули вниз, сомкнувшись на моем животе. Он прижался губами к моему виску, что я спокойно выдохнула. Все хорошо.

— Нравится? — его голос, низкий и любимый, был единственным звуком в этом безмолвном величии.

Я не ответила словами. А просто расслабилась в его объятиях, положив свои руки поверх его. Мой сюрприз, заветное фото УЗИ, ждал своего часа в сумке. И глядя на это захватывающее дух великолепие, на эту первозданную, почти инопланетную красоту, я поняла — более совершенного места, чтобы подарить ему новость о нашем будущем, просто не существовало.

— Иди ложись, отдохни, — говорит мужчина, и я киваю.

— А встреча когда состоится? — спрашиваю спокойным голосом.

— Она состоится завтра, так что на сегодня мы свободны, — говорит Чонгук, поцеловав мой висок, и я, улыбнувшись, киваю.

Я кручусь в кольце его рук и обнимаю его за талию. А потом так стоим некоторое время. Чонгук целует меня в макушку и, держа меня за руку, доходит до кровати. Я чмокаю его губы и, взобравшись в кровать, ложусь.

***

Утром я просыпаюсь, вспоминая вчерашний вечер. После того как я проснулась, я уговорила Чонгука пойти прогуляться, и мы проходились по историческим улочкам, между красивыми, словно картонные дома. Интересно было смотреть на местных жителей, пробовать для нас новые блюда. Мы даже успели потанцевать с местными. Они оказались открытыми и радостными людьми, которые полны жизни и света. А потом Чонгук повел меня в ресторан, чтобы поесть более привычную еду. Мы вернулись в отель поздно, а потом мы не спали почти до утра. Потому что занимались более интересным.

— Доброе утро, — говорит Чонгук, прижимая меня к себе, а меня начинает подташнивать, что я уворачиваюсь от поцелуя.

— Доброе, — говорю я и, накинув на тело халат, бегу в сторону ванной. Меня не вырывает, но словно тошнота стояла комом. — Подожди еще немного, и мне не придётся тебя скрывать от папы, — говорю я, положив руку на живот, — вот тогда делай что вздумается, — улыбнувшись, говорю и захожу в душ, раз я уже здесь. Я быстро, но осторожно принимаю душ, а потом выхожу.

— Оденься, позавтракаем и поедем, — сообщает Чонгук.

— Куда? На встречу? — спрашиваю, получая кивок. — Что мне одеть?

— Без разницы, смотри на свое удобство, — говорит мужчина, и я подхожу к нему, обнимая его за талию, пока он внимательно смотрел мне в глаза.

— После встречи, прогуляемся? Может, в ресторан пойдём? — спрашиваю я, а Чонгук, наклонившись, целует мой нос.

— Пойдем, — соглашается, и я внутренне ликую. Теперь есть повод красиво одеться и дать ему снимок. Я встаю на носочки и мягко накрываю его губы поцелуем, пока он стоял, обнимая меня за талию и отвечая.

Я, облизав губы, отстраняюсь и бегу к шкафу, чтобы найти оттуда что-то красивое. Я начинаю взглядом скользить по своим вещам, которые уже разложили в шкаф. А в голове чёткий образ: это должно быть красиво и по делу, если у нас встреча.

Чонгук, смотря на Джерен, хмыкает, понимая, что она готовится к несуществующей встрече, совсем не зная, что там ей сделают предложение руки и сердца. И если она согласится, Чонгук хотел бы сыграть свадьбу здесь же и вернуться в Корею уже женатыми. Господином и Госпожой Чон. Теперь уже его Госпожой Чон, а не Канджуна. Это должно было случиться десять лет назад, если бы он тогда не забился в угол со своими страхами, которых вовсе не стоило бояться. Джерен их все приняла, некоторые вырвала с корнями, некоторые помогла побороть. Если бы тогда также действовал, то у них давно была бы своя ячейка общества. Возможно, были бы и детки. Чонгук должен был понять по ее письмам, что она влюблена в него, но свои же предрассудки затупили глаза, что не только свои, но и ее чувства отвергли. Но глупо сейчас об этом думать и жалеть. Упущенные в одиночестве, в темноте, несправедливости и ревности уже, увы, не вернуть. И нет смысла жить в прошлом, когда настоящее перед ним и оно такое сладкое. Пусть те десять лет будут ценой настоящего, и Чонгук хочет верить, что оплатил все это сполна.

Чонгук просто одевает классику. Выбирает рубашку без галстука и темно-синие брюки, и улыбается, когда Джерен убегает в ванную, чтобы переодеться. А он медленно начинает застегивать пуговицы на рубашке, после поправляя ее в брюки.

Я бегу в ванную с платьем в руках и, снимая халат, одеваю его. Я смотрю в зеркало, и мне нравилось то, что я вижу. Я какое-то время любовалась собой, а потом начинаю краситься. Не ярко, а сдержанно и женственно. А потом распускаю волосы, надеюсь, я не слишком готовлюсь на эту встречу, не дай бог, меня еще неправильно поймут. Я заканчиваю подготовку и выхожу, когда вижу спину Чонгука, который уже готов.

— Я всё, — говорю я, и он сразу же оборачивается, вставая с места. Он застыв смотрел на меня, а я смущалась и нервничала, что ему не понравится и скажет, что это слишком.

Чонгук обходит кровать и подходит ко мне, рассматривая. Её образ был воплощением сдержанной роскоши, словно сотканной из ночи и звёзд. Плотное чёрное платье, облегающее фигуру, служило идеальным фоном для истинного произведения искусства – длинных прозрачных рукавов, в которые словно вплели само мерцание. Бесчисленные пайетки и бисер, выложившись в прихотливый зигзагообразный узор и рассыпавшись россыпью одиноких искр, загорались при каждом едва уловимом движении. Этот блеск вторил холодному сиянию массивного каскадного ожерелья на её шее и перекликался с широким браслетом на запястье, а крупное кольцо на пальце довершало картину отточенного гламура. Длинные тёмные волосы с проблесками светлых прядей мягко ниспадали на плечи, а руки с безупречным маникюром были сложены у живота в грациозной, почти церемониальной позе. Она казалась не просто готовой к торжественному вечеру, а его живым, дышащим украшением — загадочной и невероятно притягательной.

Я стояла и ждала от него оценку, но он просто обнимает меня, что я, подняв руки, мягко глажу по его спине.

— Не слишком? — спрашиваю я.

— В самый раз, но почему ты такая красивая? — хрипло спрашивает, и я улыбаюсь. — Я тебя даже от себя ревную, что мне делать? — спрашивает Чонгук, и я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

— Любить и всегда быть рядом.

— Уже, — говорит Чонгук и оставляет поцелуй на моих губах.

— Я тоже тебя люблю, — заканчиваю я, и, держась за руку, выходим из номера, направляясь вниз, чтобы немного перекусить и отправиться.

***

Мы заканчиваем с трапезой, когда Чонгук берет меня за руку и ведет к дверям отеля. Дверь отеля «Tayka de la Luz» закрылась за спиной с тихим щелчком, отсекая прохладную каменную прохладу интерьеров. Первые шаги по грунтовой дороге, петляющей меж низких, выжженных солнцем кустов, отдавались в ногах лёгкой упругостью: соль, пыль и песок спрессовались здесь в твёрдый, но не жёсткий панцирь. Мы шли к машине, и Чонгук открывает мне дверь, что я с лёгкой и благодарной улыбкой сажусь. А следом садится Чонгук.

В ожидающем джипе мягко пружинило сиденье, а когда машина тронулась, под колёсами зашелестело, будто по крупному, нежному насту. Дорога из гравия и рыжего песка вела сквозь плоский, почти безжизненный ландшафт, где единственными вехами были редкие кактусы и далёкие, похожие на мираж, горные хребты, тающие в мареве у горизонта. Пейзаж за окном был монотонным и гипнотизирующим — бежевые, охристые, сероватые плоскости, подернутые дымкой, и бескрайнее небо, синее-синее, будто выцветшее от солнца, с редкими, невесомыми облачками, похожими на растёртые кистью мазки белил.

Я хмурюсь от этого вида, слегка напрягаясь. А в голове возникает вопрос. А куда мы едем? И почему встреча должна пройти так далеко? Мы аж выехали очень много, что по пустынному месту едем. Я оборачиваюсь к Чонгуку, который сидел очень спокойно и расслабленно.

— Чонгук, — зову я, и он сразу поворачивается ко мне, — а мы точно едем правильным путём? — спрашиваю я взволнованно, но у Чонгука на лице сначала играет легкая улыбка, а потом он выпрямляется, становясь серьёзнее.

— Да, — просто отвечает.

— А что за человек, который хочет провести встречу так далеко?

— Не волнуйся, скоро узнаешь. Мы почти близко, — говорит Чонгук, уверяя, что я всё также взволнованно киваю. Я поворачиваюсь в сторону окна, держа его за руку, а Чонгук вытирает ладонь свободной руки в брюки и, прикрыв глаза, выдыхает. Никто даже не предупредил, что это оказывается так нервозно — делать предложение. Но с одной стороны даже хорошо, что не знал, а то нервничал бы больше. Да, он в жизни так не нервничал, а сейчас сердце готово выпрыгнуть, но он глубоко дышит. Ему нельзя попадаться или вызвать подозрение у Джерен, когда уже все вот-вот случится. Это всё такое романтическое предложение руки и сердца, всё должно пройти просто идеально.

Потом эта земля кончилась. Кончилась внезапно, будто мир обрезали по линейке. И началось «Солончак Уюни». Я от удивления округляю глаза, выпрямившись и смотря на этот вид, что дыхание запирает. А Чонгук лишь улыбается, теперь явно чувствуя нервозность, они уже приехали, скоро машина остановится, и он сделает то, к чему так только шёл. Сначала под колёсами исчезла жёсткость, шины пошли почти бесшумно, с едва уловимым хрустальным шепотом, словно катясь по идеально гладкому инею. А затем исчезла и сама земля — растворилась, превратившись в нечто невообразимое. Окружающий мир распался на две абсолютные, безупречные половины: снизу — бескрайняя, идеально ровная зеркальная гладь, отражающая небо с фотографической точностью, а сверху — та самая синева с лёгкими, воздушными облачками. Граница между реальным и отражённым стёрлась. Казалось, машина плывёт по небу, застывшему в кристальной твердости, или летит сквозь облака, опираясь на них колёсами. Линии горизонта не существовало — только сфера из синевы и света, в которой терялось всякое ощущение направления, масштаба и расстояния. Это была не земля и не небо, а чистая, первозданная бесконечность.

Я сразу начинаю эмоционировать от красоты этого вида, ведь это просто безумие. Мы словно в середине земли и неба. Словно подними руку, и ты коснешься неба. Машина останавливается, и Чонгук выходит первым. Он поправляет свой костюм и, обходя машину, открывает мне дверь и тянет руку. Я смотрю на это отражение, словно там зеркало, словно наступишь и провалишься. Я, нервничая и от предвкушения, тяну руку, схватившись за Чонгука, и выхожу из машины. А сама сразу обнимаю Чонгука за талию, словно боялась провалиться.

— Пошли, — поцеловав мой лоб и крепче держа, ведет за собой, пока я крутила головой, смотря в разные стороны. Тут нет предела или крайности. Тут это всё одно сплошная реальность, которое можно назвать бесконечностью.

На самом сердце этой сияющей пустоты, будто мираж, возникла крошечная, но чёткая точка человеческого присутствия. Я прищуриваюсь, пытаясь всмотреться, а Чонгук сжимал мою руку, что я улавливаю то, что он почему-то, кажется, нервничает. Он обычно спокоен на встречах с будущими партнерами, но мы всё равно в молчании шли туда. По мере приближения она обретала формы: изящный стол тёмного дерева, контрастирующий с ослепительной белизной, на нём — хрустальные бокалы, сверкающие на солнце, тарелки с закусками, словно плавающие в воздухе. И два стула, одиноко стоящие друг напротив друга, приглашая к диалогу посреди вселенского безмолвия. Мы медленно шли к ним, и каждый шаг по этому зеркалу отдавался в душе тихой, чистой нотой, будто мы ступали не по соли, а по самой грани между двумя небесами.

Я еще больше удивляюсь, когда вижу всё это, и сразу же замечаю, что все приготовлено для двоих. Всё это явно не для деловой встречи. Я перевожу взгляд на Чонгука, который улыбается, но не успеваю я что-то сказать, как он медленно опускается на одно колено и вытаскивает из кармана брюк бархатную коробочку, что сердце пропускает удар, а внутри всё так сжимается, что всё тело становится гусиным.

— Чонгук, — с меня срывается, видя то, как он стоит на одном колене и открывает коробочку.

В темно-синей бархатной коробке, мягко поглощающей свет, покоилось кольцо невероятной тонкости: крупный круглый бриллиант в центре, холодный и совершенный, словно капля вечного льда, был окружен мерцающим ореолом из россыпи более мелких камней. Тончайшая шинка из белого золота, усыпанная теми же искрами, переливалась в своем бархатном ложе, а на внутренней стороне крышки, словно тайное послание, отливало золотом имя, говорящее само за себя — DARRY RING.

— Знаешь, мне говорили: «Предназначенных встречаешь даже тогда, когда избегаешь встреч», — говорит он, хмыкнув, — а я совсем не верил. Это для меня казалось сплошным бредом, потому что я тебя упустил, — говорит Чонгук, вспоминая тот момент, когда Канджун привез свою девушку, чтобы познакомить со своим старшим братом, и именно в тот момент сердце остановилось, увидев не девушку с улицы, а именно Джерен. — Потом сказали: «Она была предначертана тебе самой судьбой, чтобы ты наконец понял. В любви нет ничего страшного. И за любовь надо бороться в первую очередь с самим собой», — говорит Чонгук и улыбается, а я кусала губу, чтобы не зарыдать и не перебить его. — Я был согласен, но я не боролся. Я был готов сделать абсолютно всё для тебя, но боялся бороться с самим собой и внутренним голосом, — говорит Чонгук, смотря прямо в глаза. — Держи меня крепче, я в хлам был разбит. Я не знал, где правда, а где ложь играла. Я лишь знал, что без тебя болит. Настолько сильно, что разрывает, — говорит Чонгук, что с моих глаз всё же срываются слёзы, что я быстро их смахиваю. — И мерцают во мне сотни светил,Ты — единственное, что я бережно хранил. Ты та награда, что я у Бога просил, — договаривает Чонгук с помощью стиха, который он мне писал в письмах. Мне наконец-то посчастливилось услышать это вживую и особенно в такой момент. — Ты никогда не узнаешь об одиночестве. С этой минуты и до конца своей жизни, я — дом для твоего сердца и вечное пристанище для твоей души. Ты выйдешь за меня замуж? — выдыхает Чонгук, смотря на меня. А я видела всё в его глазах. Он говорит так искренне — с болью, с сожалением и с любовью. Я хотела кивнуть, но вспоминаю о своём сюрпризе. Я медленно возвращаюсь к столу, на котором стояла моя маленькая сумочка, и достаю оттуда маленький снимок. А за снимком было написано: «Папочка, я скоро, жди и люби меня. Мы встретимся через пять месяцев». Я написала это на обратной стороне, чтобы сделать сюрприз. Я оборачиваюсь, когда вижу его серьёзные и встревоженные глаза, которыми он сразу цепляется за снимок на моей руке.

— Мы говорим тебе, да, любимый, — говорю я, протягивая ему снимок, что он застывает, совсем не зная, что там. Он поднимает на меня взгляд, полный вопроса и неизвестности, что я улыбаюсь. Я киваю ему, когда он опускает руку с кольцом и тянется к снимку. Он сначала смотрит на сам снимок с УЗИ, а потом переворачивает и, задержав дыхание, читает написанное. Он затихает, смотря на строчки и ровный, красивый почерк, а когда поднимает на меня глаза, полные слёз, то внутри всё новой силой сжимается. Он снимает кольцо и надевает на мой палец. Он прячет коробочку в кармане и, опустившись на оба колена, обнимает меня за талию, пряча лицо на моем животике. — Чонгук, — шмыгая носом, поглаживаю его по волосам, чувствуя, как он целует мой живот. — Встань, пожалуйста, — прошу я, и когда он встает, я сразу же вижу на его щеках слёзы, и меня прорывает. Я обнимаю его за шею, начиная плакать, пряча лицо в изгибе его шеи, пока он поднимает меня на руки и также, уткнувшись в моё плечо, шмыгает носом. — Я люблю тебя. Очень. Безумно. Я так тебя люблю, Чонгук, — рыдая, говорю, чувствуя, как он сильно и крепко меня держит.

— Теперь, и в богатстве, и в бедности. Я твой самый ярый тыл. Ты — самое ценное среди ценностей, что я обрёл и полюбил. Ты — самое сильное, что когда-либо я ощутил. И, возможно, единственное, что когда-либо хранил, — шепчет Чонгук, пока я всё еще плакала. — Я люблю тебя, Светлячок, — заканчивает Чонгук, ни на секунду не ослабляя руки.

Мы стояли, обнимая друг друга, не веря тому, что произошло. Этот десятилетний ад закончился, и мы наконец-то обрели друг друга. В этой бесконечности. Если все те трудности и потери были ценой к этому счастью, то я не жалею. Ни о чём. Наконец-то я с ним, в его руках, в его сердце и с нашим новым началом и ролью. Мы, не зная о планах друг друга, готовили сюрпризы, чтобы этот момент был особенным и вечным.

Чонгук берет меня на руки и, подходя к столу, садится вместе со мной на стул. Он быстро вытирает слёзы и, взяв салфетки, передаёт мне. Я стираю с лица слёзы и вижу его улыбку, не зная, почему он улыбается.

— Гастрит? — спрашивает он с улыбкой, что я прыскаю смехом.

— Стояк в кармане? — спрашиваю я, и оба смеёмся, теперь всё понимая от начала до конца. Пока я пыталась скрыть беременность, он пытался скрыть кольцо. — Где тогда было кольцо?

— В левом кармане, — говорит Чонгук, шмыгнув, но улыбаясь.

— Значит, я была так близка? — спрашиваю я, получая кивок.

— Значит, вот причина, — говорит Чонгук, положив руку на мой живот, — твои оправдания, заговоры с дворецким, перекусы по ночам?

— Это всё твой сын меня заставил, — жалуюсь я, бубня, что он резко замирает.

— Сын? — не веря, спрашивает, и я киваю, не совсем уверенная.

— Доктор сказала, что она видит выпуклость, похожую на маленький орган мальчика, но это пока не точно, — говорю я, положив руку поверх его. — Она говорила, что половой орган только начал сформироваться, и к нашему возвращению он уже сформируется, и тогда я скажу тебе точно, — говорю я, улыбаясь, но хотелось спросить, а что если это будет девочка. Он хочет наследника или ему не имеет значения пол ребёнка, главное чтобы он родился здоровым? — Чонгук.., — я только начинаю, но он перебивает.

— Ты главное будь осторожна и смотри за собой хорошо. Теперь ты несёшь ответственность не только за себя. А пол не имеет значения, малыш, — говорит мужчина, что я выдыхаю и прижимаюсь к нему. — Я буду рад и девочке, похожей на тебя, — говорит Чонгук, целуя мой висок.

— Но я хочу, чтобы они были похожи на тебя, такие же красивые, сильные и с таким сердцем, как у тебя, — говорю я, и он улыбается, а я забываю о своём вопросе. Теперь нет нужды задавать его, он и так ответил мне. Я только расслабляюсь в его объятиях, как он шепотом говорит.

— Больше никакого секса, пока не родишь, — вновь поцеловав, говорит Чонгук, что я почти отскакиваю от него, а он удивлённо смотрит в ответ.

— Что? — в шоке спрашиваю.

— А что? Я теперь волнуюсь, не слишком ли я вчера был резок с тобой, — задумавшись, говорит Чонгук.

— Даже не думайте, вы обязаны заниматься со мной сексом, — возмущенно говорю, а он отрицательно качает головой. — Да, ну, блять! — возмущаюсь я.

— Ты знаешь, что с тобой я хочу долго и глубоко. Я просто схожу с ума с тобой, — говорит Чонгук, поглаживая мой живот. — А это теперь опасно.

— Не опасно!

— Опасно!

— Ну, почему я сказала вам сейчас? — начинаю ныть, морщась и надувая губы. — Надо было сказать вам только тогда, когда рожу, — говорю я, и Чонгук улыбается. — Я же не больная какая-то. А беременна.

— Поэтому и говорю.

— Я пожалуюсь на вас своему доктору, — пытаюсь угрожать. — Я скажу ей, что вы не даёте мне то, что по праву моё.

— Вот родишь, я не слезу с тебя, — говорит Чонгук, поцеловав моё плечо.

— А эти пять месяцев, мне подыхать как в пустынном поле? — спрашиваю я и слышу, как он смеётся в голос. А я ударяю его по плечу. — Я вас сама изнасилую.

— Я не буду спать, — говорит Чонгук, и я хмыкаю.

— Позвольте напомнить, узнав о моей беременности дома и среди друзей, у кого преимущества больше? — спрашиваю я, и он толкает язык в щеку, хитро улыбаясь. — Все начнут опекать меня и крутить вокруг, чтобы мне было хорошо, так? — спрашиваю я, и он кивает. — Одно моё слово, и вас просто уложат в кровать и даже разденут. И пускай, даже если вы и не спите.

— Я босс и хозяин, думаешь, мои же подчинённые пойдут на страх и риск, чтобы меня раздеть? — спрашивает Чонгук, понизив голос до такого сексуального, что кулаком осторожно бью его в грудь.

— Тэхён точно пойдет, — уверенно говорю. — Стоит мне ему рассказать, он мне даже поможет сесть на ваш, кхм, — уверенно тяну, довольно улыбаясь. А он впервые не спорит, потому что знает характер Тэхёна. А он и вправду может сделать всё, что захочет Джерен. Особенно после того что она для него сделала, он сделает это, тем более учитывая её беременность.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — повторяю я, а сама мысленно строю план, чтобы сегодня же в номере отеля переспать. У меня такая радость, а мне не дадут насладиться им сполна? Аха, да щас. Чонгук обламывает виноградину и отправляет в рот, но не успевает он укусить, как я сразу затягиваю его в поцелуй и языком краду виноградину, а потом, облизав губы, кушаю, а он молча улыбается. Он вновь тянется, и в этот раз берет клубнику и кусает только кончик, а потом кивает головой, приглашая меня, что я, улыбаясь, тянусь, смотря на его блеск в глазах. Я только накрываю его губы, он кусает кусочек, а остальное толкает в мой рот, что я довольная кушаю. А когда заканчиваю, всё же тянусь к нему за полноценным поцелуем. Он сразу проникает языком мне в рот и соединяет наши языки, собирая с поверхности вкус недавней клубники. Мы целуемся, а когда я отстраняюсь, облизываю губы, смотря на выпивки, и понимаю, что не могу пить.

— Прости, я не знал, — говорит мужчина, смотря на красное вино, которое нельзя теперь пить.

— Теперь ты должен мне секс, и я прощу тебя. Так и быть, — говорю я, улыбаясь.

— Добавишь в копилку тех, которые я буду тебе обязан после, — говорит мужчина, и я сразу хмурюсь.

— Вот, честно, пожалуюсь, — надув губы, говорю и специально ерзаю на его члене. — Ой, извините. Мне, наверное, лучше сесть на своём месте, вдруг вы еще возбудитесь и некуда будет пускать возбуждение, — говорю я, начиная вставать, а он, схватив меня за талию, усаживает обратно на крепко стоящий член. — Да, ну?

— Сиди, — говорит Чонгук, обняв меня за талию. — Я не против куни. И я не говорю, что оставлю тебя без ласки.

— Это не секс, — обиженно фыркаю. — Я хочу вас, хочу почувствовать вот это, — ерзаю на его крепко стоящем из-за возбуждения члене, говорю, — внутри себя. Я так многое прошу? — спрашиваю я, смотря на него. — Я виновата, что вы такой соблазнительный, горячий, сексуальный и.., — тяну я, потянувшись к нему, — напряжённый, а..х, — слегка толкнувшись на его члене, со стоном говорю, а Чонгук сильнее сжимает мою талию, прикрыв глаза. — Но ладно, голодовка, значит голодовка, — говорю я, резко отстранившись, и тянусь к фруктам. — Вы тогда хотя бы иногда не забывайте поливать, я всё же не кактус, — заканчиваю я, поедая фрукты, прекрасно зная, что он на пике возбуждения, и победно улыбаюсь. Начало положено. Эх, дорогой, если ты только знал, на что ты подписался. Если он правда думает, что я молча и пассивно буду сидеть без секса всю беременность, как хрустальная ваза, то он ошибается.

Он выдыхает, ничего не отвечая, и принимает виноградину, потом кусочек банана, клубнику и всего, что там было. Потому что один себе в рот, а другой ему. И так и сидели, смотря и наслаждаясь. А потом на память делаем несколько фотографий, чтобы вернуться в отель.

***

Чонгук лежал на кровати, пока я купалась, и монотонно листал ленту в инстаграме, чтобы посмотреть, есть там что-то новое или важное, но сразу кладет в сторону, когда слышит голос.

— Чонгук, принеси мне полотенце, пожалуйста, — прошу я, крича с ванной.

— Да, сейчас, только не торопись и стой на месте, — серьёзно говорит мужчина, сразу поднимаясь с места.

— Хорошо, — говорю я и улыбаюсь. — Игра началась, — тихо говорю сама себе и жду. Я сжимаю и слегка играюсь с сосками, чтобы они встали и затвердели. Он любит их, и такое приглашение не останется без внимания. Это обязательно привлечет его взгляд.

Он сразу появляется на пороге с полотенцем и только начинает подходить, как видит розовые, твёрдые и торчащие соски, что сглатывает. Он останавливается и бросает оценивающий, анализирующий взгляд на меня. Он видит стоящую в ванной, всё еще хрупкую Джерен, у которой пока не заметен животик. Он начинает с красивых ног и бёдер, с которых текут капли воды. Взгляд скользит выше к гладкому лобку, которую Чонгук хочет расцеловать от и до, но всё ещё стоит запрет. Скользит выше, смотря на её животик, а потом взгляд останавливается на сосках. Он невольно облизывает губы, возбуждаясь, что член сразу давит в ткань штанов. Он видит, как с неё текут капли, она вся такая естественная и распаренная, что ему хочется взять её здесь и сейчас.

— Прости, надеюсь, ты не спал? — спрашиваю я, слегка улыбаясь, видя на себе его взгляд. — Чонгук?

— А? — он растерянно поднимает взгляд и подходит ко мне, укрывая меня полотенцем, и поднимает на руки.

— Спасибо, — говорю я с улыбкой и целую его в шею. Он заносит меня в спальню и усаживает, что из-за резкости его движений рук он случайно стягивает полотенце, что она оголяет мою грудь, и он вновь смотрит. Он сглатывает и направляется к шкафу, что взять что-то для меня. — Халат не там, — говорю я, вставая за ним без полотенца и специально обнимаю его со спины. Чонгук прикрывает глаза, когда на спине чувствует касание сосков. — Они там, — пальчиком указываю, отстранившись от него, и пока он заторможенно доставал халат, я наклоняюсь к чемодану.

Мне было немного стыдно и смущённо, но я хочу его. Беременность не повод не заниматься сексом. И, конечно, у меня протест. Пять месяцев на слуху так легко, а если превратить их в дни, то это очень долго. Мы всё равно после седьмого месяца не сможем заняться сексом, потому что животик будет большим, но сейчас же как раз время. Плюс доктор сказала, что можно. Если она сказала можно, то это безопасно. Я понимаю его, но можно слегка понизить скорость и делать их более плавнее, а не сразу так рубить с конца. Вот. Пусть поэтому понимает, чего лишается.

Я могла сесть на корточки, но тогда нечего будет демонстрировать. Я, наклонившись, ищу белье, выпятив ягодицы так, чтобы ему было видно всё. Чонгук так крепко сжимает на руке халат, когда видит такой соблазняющий вид. Он голодно рассматривает напряжённую дырочку ануса, скользит взглядом до входа во влагалище, которое такое розовое, здоровое, что сжимается и разжимается. А там же половые губы и клитор. Он несдержанно сжимает свой член, что удерживает стон за сомкнутыми губами. У Чонгука на мгновение выдержка лопает, когда он мокро облизывает пальцы и, подходя ко мне сзади, проходится ими от клитора дохода, что я ахаю. Он проводит рукой, что я сжимаю руками чемодан и задерживаю дыхание, раскрыв губы. Он кружит, и его пальцы доходят до входа, что я сглатываю, ожидая проникновения, потому что он надавливал слегка. Но вместо этого он поглаживает мои ягодицы.

— У тебя почти получилось, — говорит Чонгук, что я выпрямлюсь.

— Ну, Чонгук, это ведь взаимно, — говорю я, жалобно смотря на него.

— Я не хочу вредить.

— Доктор сказала, что можно, что из-за гормонов мне наоборот захочется больше и чаще, — говорю я, что он накидывает на мои плечи халат. Целует в лоб и отрицательно качает головой.

— Нет.

— Ну, Чонгук, нельзя отказывать беременной, — говорю я, правда обиженно говорю. — Тем более, когда доктор сказала можно.

— Смотря на твою провокацию, я уверен, что и слова доктора ты придумала, чтобы добиться желаемого, — говорит Чонгук и тянет руку, чтобы обнять, а я обижаюсь и, отвернувшись голышом, ложусь на кровать, почти головой укрываясь. — Любимая, — зовёт Чонгук и тоже ложится, но почти нависает сверху и открывает мою голову. — Я же любя и волнуюсь. Ты знаешь, что мы оба хотим и ждём этого ребёнка, он — история, доказательство нашей любви, и я хочу уберечь вас, — говорит Чонгук, целуя моё плечо.

— Но ты не вредишь, — тише говорю, всё также лежа.

— У тебя срок маленький, я правда волнуюсь.

— А потом станет срок большой, отстаньте, — говорю я, понимая, что тогда он скажет именно так, и дёргаю плечом.

— Хочешь, сделаю куни?

— Не хочу. Ничего не хочу, — говорю я и почти что прячусь в подушке. А он лишь улыбается. Он рукой скользит по моей талии, и я убираю его. — Спокойной ночи.

— А поцелуй? — спрашивает мужчина, положив руку поверх пледа.

— Я это тоже добавлю в копилку, выполните после того, как рожу, — заканчиваю я, слыша его тихий, хриплый смех. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Светлячок, — заканчивает Чонгук и ложится на своей части кровати.

Он лежит и не может уснуть. В его голове крутились мысли. Он хотел сделать сюрприз, совсем не рассчитывая получить подарок обратно. Она сделала ему такой подарок, о котором он и мечтать боялся. Ребёнок. Ребёнок от него, его ребёнок. Это настолько сильное слово и чувство, что он не хочет подвергать их опасности, даже если это просто секс. Он контролирует себя во время секса, но вдруг это опасно. Он ведь не живёт на самом деле. Он поворачивает голову и смотрит на спину, слушая её расслабленное дыхание, и понимает, она уснула. Он хочет потрогать, погладить её живот и касаться, но защита обернулась обидой. Он обидел её, значит, нужно что-то придумать. Поэтому тянется к телефону и ложится на живот. А потом открывает поиск, вбивая туда свой запрос: «можно ли беременным заниматься сексом?». И выходит столько всего, что сон, кажется, подождёт на долгие часы.