Глава 4. Сердце Малфоя

Когда Гермиона открыла глаза, мир вокруг все еще казался туманным. Она лежала в собственной постели, окутанная мягкими, но не дающими утешения простынями. Голова будто стучала изнутри, а тело ломило, словно ночь она провела в ожесточенной битве. Что, по сути, было недалеко от истины.

Воспоминания о вчерашнем вечере начали медленно возвращаться — один за другим, словно тусклые слайды. Бал. Церемония. Метка. Обморок. Ее прием закончился куда раньше, чем у остальных. Позже, как ей рассказали, пришлось даже вызывать семейного целителя, который прописал ей сильное успокоительное зелье.

Комната была погружена в полумрак: тяжелые портьеры надежно укрывали ее от утреннего света. Видимо, мать решила позволить ей выспаться. Это было похоже на заботу... и на прощение.

Гермиона медленно потянулась и нащупала под подушкой палочку. Один легкий взмах — и в комнате зажглись мягкие огоньки. Приподнявшись с усилием, она опустила ноги на пол и провела ладонями по лицу, затем по затекшей шее.

— Нора, — устало позвала она, потирая глаза и ощущая, как в спине что-то щелкнуло.

Эльфийка появилась почти мгновенно с легким хлопком.

— Да, мисс? Нора здесь. К вашим услугам, — ее голос был тихим, почтительным, как всегда.

— Подготовь мне, пожалуйста, ванну. Я хочу... просто немного расслабиться. И подбери что-нибудь простое, без лишних украшений. Не хочу ничего помпезного.

— Конечно, мисс, — поклонившись, Нора исчезла прежде, чем девушка успела добавить что-то ещё.

Впрочем, и не нужно было. Нора знала. Она всегда знала. С тех самых пор, как Гермиона стала частью этой семьи, эльфийка словно читала ее с полувзгляда.

Гермиона медленно поднялась с кровати и направилась в ванную. Там, в глубокой мраморной чаше, уже шуршала вода — эльфийская магия, верная и молчаливая, творила свое дело. Воздух был насыщен ароматами: теплый, обволакивающий запах душицы снимал напряжение с усталого тела, мелисса дарила ясность и покой, а нежная, почти медовая нотка лаванды ласкала чувства, словно мягкое одеяло. Все здесь словно нашептывало ей: «Ты в безопасности. Пока что.»

Скинув пижаму на холодную плитку, Малфой без промедления погрузилась в теплую воду, плотную от пены и ароматов. Волосы свободно распались по плечам, касаясь поверхности ванны. Она откинулась назад, позволив себе короткую передышку.

На коже левого предплечья затаилась четкая, словно выжженная в плоти, Темная метка. Гермиона вздрогнула, когда взгляд упал на нее. В водной тишине она вспомнила, как воля ее дрожала, когда лорд произносил клятвы. Как же он вызывает своих последователей? Что чувствуют в этот момент другие? И как скоро это предстоит узнать ей?

После ванны она встала, смыла остатки пены под душем, аккуратно вытерлась махровым полотенцем и нанесла на кожу легкое масло с ароматом вербены и лаванды. Волосы она оставила вьющимися, как есть — естественно, почти девичье. На плечи легло простое белое платье — легкое, как дыхание.

Спустившись в столовую, она сразу почувствовала, как в доме пусто. Ни матери, ни Драко. Только домовики бесшумно двигались вдоль стен, словно часть мебели.

— Нора, где все? — спросила она, садясь за стол.

Эльфийка вздрогнула, появившись мгновенно.

— Хозяйка... она отправилась с госпожой Лестрейндж... Простите, мисс, но я не могу сказать больше...

— Раз начала — говори, — голос Гермионы стал холодным, почти властным. Ее все сильнее раздражала эта старая эльфийская привычка: начинать и замолкать под конец, словно в предсмертной судороге совести.

Нора поникла, еле слышно прошептав:

— Хозяина вызвали к Темному лорду ещё до рассвета. После его возвращения хозяйка написала письмо госпоже Лестрейндж... и вскоре ушла сама. Больше Нора ничего не знает, мисс Гермиона...

Ответ повис в воздухе, будто пыль после взрыва. Завтрак прошел в безмолвии. Каждый глоток, каждый кусочек отдавался в горле тяжелым камнем. Пустота в доме становилась все более гнетущей.

Вернувшись к себе, она закрыла дверь и больше не выходила до самого вечера. Ей нужно было это — одиночество, тишина, возможность все осмыслить... и поплакать.

Так началось самое страшное.

Если мать ушла, не дождавшись Драко, значит, все куда серьезнее, чем она надеялась. Значит, у нее был план. А если у Нарциссы Малфой есть план — кто-то обязательно пострадает.

Перед сном Гермиона решилась навестить брата.

Дверь тихо скрипнула, когда она вошла без стука. Он поступал так же — с детства у них осталась эта негласная привычка. Драко лежал на спине, казалось, спал, но стоило ей прикрыть за собой дверь, как его глаза тут же открылись.

— Драко... — прошептала она, присаживаясь на край кровати. — Зачем он тебя вызывал?

Он молча сел, потянулся за палочкой и жестом призвал из шкафа бутылку огневиски. Поймал ее одной рукой, как будто давно ждал этого момента.

— Я должен убить Дамблдора, — произнес он без тени эмоции, будто выстрелил. Затем отвинтил крышку и сделал три долгих глотка прямо из горлышка. — Теперь понимаешь, каково это? Мы с тобой пока что не держим крови на руках... но это только вопрос времени. И все, что нам остается сейчас, — это пить. Если я не сделаю этого, он убьет меня. Тебя. Маму.

У Гермионы на глаза навернулись слёзы. Страх сдавил грудь. Дамблдор... Как убить такого волшебника? Он же почти не покидает свой кабинет, вечно скрыт за чарами и доверием...

Она взяла бутылку из его рук, сделала маленький глоток. Горло обожгло, и она невольно сморщилась — терпкий, крепкий вкус совсем не напоминал вино на приемах. Но что-то в этом резком жаре оказалось даже утешительным.

Они так и сидели рядом, утомлённые, молчаливые. Бутылка переходила из рук в руки, ночь сгущалась за окнами, а их объятия становились крепче. Там, в этой полутемной комнате, они не были оружием в чужой игре — лишь братом и сестрой, уставшими от мира, в котором нельзя просто быть собой.

Ближе к полуночи голова приятно кружилась, все вокруг стало мягче, не яснее. Гермиона чувствовала на себе взгляд парня — долгий, проникающий, прожигающий насквозь. Шёлковый халат скользнул по плечу. Под ним — только трусики и обнажённая кожа, зябко от ночного воздуха. Она молча натянула ткань повыше, и между ними повисла тишина.

Любовь между ними не вспыхнула внезапно — она проросла сквозь страх, боль и одиночество. В мире, где каждый шаг диктовался приказами, а чувства считались слабостью, они нашли друг в друге то, чего не могли найти нигде — тепло, человечность, понимание.

Они не признавались вслух. Не говорили: «Я люблю». Но каждый вечер, проведенный рядом, каждый жест, каждый взгляд, наполненный молчаливой заботой, говорил громче слов.

Гермиона понимала: Драко стал для нее не просто братом по имени, а тем, кто держал ее на поверхности, когда мир опрокидывался.

В эту ночь все изменилось.

Они сидели на его кровати, облокотившись друг на друга, пьяные больше не от огневиски, а от близости. Он поправил прядь ее волос, прикоснулся к щеке — неуверенно, как будто спрашивал разрешения. Она не отстранилась.

— Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, — прошептала девушка. — Ни ради него, ни ради кого.

— Тогда останься, — тихо ответил он. — Просто побудь со мной.

Её рука коснулась его ладони. Их пальцы переплелись, и в этой простоте — в том, как естественно они подошли друг к другу — было больше истины, чем в клятвах, произнесенных перед Темным лордом.

Когда их губы встретились, поцелуй был мягким, осторожным — не как страсть, а как вопрос. А потом — как обещание. Он держал ее так, словно боялся спугнуть, и она отвечала ему тем же.

Одежда спадала медленно, будто исчезала между касаниями. Его руки были теплыми, бережными. Он касался ее с трепетом — не мужчины, привыкшего брать, а человека, который ценит, что ему доверяют. Она впервые не чувствовала стыда — только открытость, полное принятие.

Они двигались как будто в танце, в абсолютной тишине, нарушаемой только дыханием. В тот момент мир перестал быть черно-белым. Он стал живым. И это было не про похоть — это было про долгожданную свободу внутри двух заточенных душ.

Когда все стихло, Гермиона лежала рядом, положив голову на его грудь. Он гладил ее по волосам, не произнося ни слова. Это было больше, чем признание.

Она уснула под биение его сердца — ровное, спокойное. Как будто впервые в жизни могла почувствовать себя в безопасности.