Глава 2. Серебряное детство

Одиннадцать лет спустя

Мягкий свет утра проникал в комнату через приоткрытые шторы, аккуратно распахнутые домовым эльфом. Гермиона медленно проснулась, потянулась и, словно пробуждаясь не только телом, но и душой, села на краю кровати. Эта комната, ее тихий уголок в Малфой-мэноре, оставалась неизменной с тех пор, как она впервые переступила порог этого величественного дома. Только интерьер слегка обновился — теперь в нем царили холодные оттенки серого, уступившие место строгой элегантности, а просторные шкафы и большое зеркало добавляли комнате нового масштаба.

В шестнадцать лет Гермиона уже обладала всем, о чем могла мечтать молодая волшебница: любящая мать, брат, к которому ее связывала судьба — по древнему договору они должны были стать мужем и женой. Отец, чей голос навсегда стих за решеткой Азкабана, оставил лишь тень прошлого, которая до сих пор висела над домом.

Вместе с Нарциссой она побывала в больнице Святого Мунго, где подтвердили ее истинное происхождение из волшебного мира. Несмотря на юный возраст, Гермиона поражала всех своей сообразительностью и мастерством в заклинаниях. Часто, занимаясь вместе с Драко, она даже превосходила брата — что вызывало в нем одновременно уважение и тихую зависть.

Величие Малфой-мэнора раскрылось для нее в каждом уголке: от бескрайних полок библиотеки, где она с жадностью впитывала мудрость тысяч томов, до запутанных дорожек сада с живым лабиринтом, манившим к приключениям. Она осваивала верховую езду в конюшнях и, несмотря на неудачные попытки взмыть ввысь на метле, верила, что однажды научится летать так же легко, как дышать.

Прибытие писем из Хогвартса стало настоящим праздником — сияние радости озарило лица Гермионы и Драко, а Люциус с Нарциссой устроили торжество, отметив начало новой главы их жизней. На следующий день дети поспешили в Косой переулок за школьными принадлежностями. Нарцисса шла рядом, и каждый раз они останавливались, когда она приветливо обменивалась словами с подругами.

Когда они прибыли в школу, Драко с неуверенностью спросил Гермиону, стоит ли ему попытаться завязать знакомство с Гарри Поттером.

— Лучше сделать это сейчас, чем потом сожалеть, — спокойно и твердо ответила она.

Но первая встреча оказалась неудачной — Гермиона мгновенно схватила Драко за руку и увела его прочь, словно предчувствуя, что слова Поттера могут обжечь. И пусть тот осмелится сказать хоть слово против Малфоев — последствия будут незамедлительны.

Год прошел волшебно: Драко уверенно шагал по школьным коридорам знаний, а Гермиона была рядом, когда ему становилось трудно, мягко поддерживая и направляя.

На втором курсе, когда они с отцом отправились за новыми принадлежностями, случился неприятный инцидент: вспыльчивый Драко сорвался на Гарри, и Гермиона не успела удержать его за руку. К счастью, вмешательство отца быстро погасило конфликт. В школе наступали тревожные времена, и Драко не позволял сестре уходить одной, запретил ей быть без охраны. Мать всерьез думала забрать их домой, но ситуация изменилась — и вновь Гарри Поттер стал спасительной опорой.

На третьем курсе удача отвернулась от Драко: в пылу любопытства он полез к опасному существу и получил болезненный ушиб руки. Гермиона глубоко переживала за брата и строго настаивала на визитах к мадам Помфри, заботливо ухаживая за ним.

На четвертом Гермиона испытала ревность: Драко начал проявлять внимание к Пэнси, хотя девочки уже подружились. В ответ он не позволял наглым мальчишкам из Дурмстранга приближаться к Гермионе, оберегая ее от посторонних взглядов.

Пятый курс стал настоящим испытанием. Драко оказался в команде Амбридж, но Гермиона не одобряла его выбор и умоляла держаться подальше от интриг. Судьба ударила больнее — отца заключили в Азкабан, и через месяц он умер.

В доме воцарилась тишина и скорбь. Каждый замкнулся в себе, избегая даже близких. Драко закрылся в горе, слезы редко покидали его глаза, и только Гермиона была рядом — нежно гладила его по спине и волосам, крепко держала за руку. Она стала его единственным светом в бездонной тьме утраты.

Отогнав навязчивые воспоминания, Малфой плавно поднялась с кровати и накинула на тонкую белую сорочку черный шелковый халат, который мягко струился по ее плечам. Тихо ступая по холодному полу, она вышла в коридор и направилась в ванную. Заперев дверь легким заклинанием, сбросила с себя одежду и окунулась под теплый поток душа, чьи нежные струи смывали усталость и тревоги, накопившиеся в душе за последние дни.

После утренних процедур, облачившись в простую одежду, Гермиона подошла к зеркалу. В его отражении стояла стройная девушка с длинными, струящимися словно шелк, прямыми волосами, изящной талией и большими карими глазами — глубокими, словно таившими целый мир. С тех пор, как она поселилась здесь, она тщательно ухаживала за собой, выпрямляя волосы и совершенствуя образ.

— Нора! — тихо позвала она.

Мгновенно перед ней появилась домовая эльфийка в скромной белой наволочке и носках, опустив глаза в знак покорности.

— Да, госпожа, чем могу помочь? — тихо произнесла та.

— Мама устраивает прием в честь возвращения Темного лорда. Мне нужен наряд, достойный этого события.

Нора улыбнулась, и одним щелчком пальцев вызвала перед Гермионой изумрудное платье из тончайшего шелка, украшенное мерцающими изумрудами и рубинами. Девушка застыла, словно под чарами, завороженная великолепием. В порыве благодарности она нежно обняла эльфийку.

— Спасибо, Нора, ты всегда меня выручаешь.

— Все для вас, госпожа. Миссис Малфой просила передать это, — мягко сказала эльфийка и протянула Гермионе широкий серебряный браслет с изящно выгравированной змеей. Нора взглянула на девушку с легкой грустью, но Гермиона отвернулась, стараясь скрыть свои чувства.

— Спасибо, можешь идти, — сказала она и взяла браслет. Эльфийка исчезла с тихим хлопком.

Почему это все происходит? Почему ее всегда видят лишь как Малфой? По щеке Гермионы скатилась слеза, но она знала — она должна быть сильной. Она Малфой, и ее судьба — быть достойной этого имени.

Пора идти на завтрак. Вытерев слезы и аккуратно отложив платье, Гермиона надела свое чёрное повседневное одеяние и вышла из комнаты, готовая встретить новый день.

По дороге девушка услышала голоса и, тихо подойдя к двери спальни брата, сквозь едва приоткрытую щель увидела мучительную сцену. Драко целовался с молодой светловолосой девушкой, которая, уютно устроившись у него на коленях, отвечала на его ласки. Его руки скользили по ее телу, а в глазах Гермионы забурлила холодная боль и растерянность.

Она стояла, не в силах пошевелиться, и сердце словно разрывалось на части. Этот парень — ее брат, ее будущий муж — и вот так... Как он мог? Мысли плутали, а слезы бессильно стекали по щекам. Войдя в свою комнату, Гермиона позволила им вырваться наружу, освобождая душу от мучительной тяжести.

Вдруг дверь мягко открылась, и в комнату вошла мать — единственная, кто мог понять всю глубину ее боли. Села рядом на кровать и нежно обвила плечи дочери руками, пытаясь унять бушующую бурю.

— Мам, — едва слышно прошептала Гермиона, — почему он так со мной? За что? Я люблю его... хоть и не так, как должно быть.

— Гермиона, дорогая, — тихо ответила Нарцисса, — он всего лишь мужчина, и в этом многое кроется. Он сам еще не разобрался в себе. Сейчас ему нелегко — он потерял отца, ему пришлось принять метку Темного лорда, которая рано или поздно коснется и тебя.

— Мам, я больше не могу, — всхлипнула Гермиона. — Я привыкла к нему, а он — нет. Сколько это будет продолжаться? Год? А потом свадьба... Я не хочу жить с ним, зная, что он мне изменяет.

— Я смогла, и ты сможешь, — твердо сказала мать. — Никогда не позволяй себе быть слабой, дорогая. Никогда! А сейчас иди умываться и спускайся на завтрак. Ники приготовила твои любимые сырники со сметаной. Помни, прием начинается ровно в семь.

Нарцисса вышла, оставив Гермиону наедине с тяжестью мыслей и чувств, которые казались неподъёмными и непостижимыми.

Время ускользнуло, как вода сквозь пальцы. Гермиона и не заметила, как тени на стенах стали длиннее, а за окнами начала сгущаться вечерняя синь. Часы пробили шесть. Пора.

Платье уже ждало — изумрудное, струящееся, с отделкой из рубинов, будто кровь на зелёных листьях. Оно выглядело почти живым, как вторая кожа. Рядом стояли туфли на высоком каблуке — элегантные, строгие, не прощавшие ошибок в походке. Когда-то Гермиона спотыкалась в них, но Нарцисса настояла, чтобы она научилась держаться на высоте — во всех смыслах этого слова.

Она медленно надела серебряный браслет с выгравированной змеей — змея обвивалась кольцом вокруг запястья, будто оживая. Метка власти, принадлежности. Не украшение — заявление.

Осталось лишь одно. Она встала перед зеркалом, встретилась с собственным взглядом — теми самыми глазами, что когда-то плакали у витрины Олливандера, одинокими и полными страха. А теперь они были холодными, решительными, как у той, кого воспитали Малфои.

— Коловария, — прошептала она.

Словно поток лунного света пролился на её волосы — каштановые пряди сменились платиновой блондинкой. Теперь её отражение принадлежало другому миру, другой истории. Она была готова.

***

— Драко, да пошевеливайся уже! Ты что, садовый гном, что ли? Ха-ха-ха! — веселый смех Гермионы разнесся над лугом, легкий и звонкий, как капельки летнего дождя.

— Я садовый гном? — переспросил Драко, нахмурившись, но с легкой улыбкой на губах. Его глаза блестели, словно отражая последние лучи закатного солнца.

Девочка, не в силах сдержать смех, упала на мягкую траву, покрытую серебристой росой, и схватилась за живот. Тонкий ветерок ласково играл с её волосами, принося свежие ароматы цветущих лугов и влажной земли.

Драко ускорился, почти догоняя сестру.

— Еще чуть-чуть, — прошептал он, голос стал теплее, словно приглашающий к игре.

— Гермионааа, — ласково позвал он, обнял ее за талию, и вместе они помчались к речке. Вода мерцала и переливалась, будто хрусталь, отражая багряные и золотистые тона вечернего неба.

Внезапно мальчик с легким всплеском прыгнул в прохладную воду, втянув ее за собой.

— Ты что делаешь?! Прекрати! — смеялась она, пытаясь вырваться, вода прохладой ласкала кожу.

Он зачерпнул пригоршню песка со дна и с игривым блеском в глазах метнул ен прямо в волосы Гермионы. Песок осыпался на ен голову, превращая в нечто напоминающее таинственную болотную ведьму.

— Ну что, кто теперь гном? — с хитрой улыбкой спросил Драко.

Гермиона злобно сверкнула глазами и метнула в него ком грязи. Тяжёлый клубок разбрызгался вокруг, а мальчик в изумлении потряс головой.

— Ты! Мерзкая, маленькая сорванка! Что ты сделала с моими волосами? — воскликнул он.

Его темные волосы словно ожили — грязь придала им глубокий фиолетовый оттенок, играющий в лучах уходящего солнца.

— Ой-ой, пора спасаться! — засмеялась девочка и, взмахнув руками, вынырнула из воды с громкими криками. — Мама! Мама! Драко — садовый гном с фиолетовыми волосами!

Из дома, окутанного теплым светом окон и запахом свежеиспеченного хлеба, выбежала Нарцисса. Ее глаза мягко сверкнули, а смех, который она не смогла сдержать, звенел как колокольчик в тишине вечернего сада.

Дети посмотрели на мать с удивлением — казалось, она вдруг стала самой веселой и волшебной женщиной на свете.

— Мама, все в порядке? — робко спросил Драко, взглянув на Гермиону, чьи волосы теперь сияли ярко-зеленым, словно молодая весенняя трава. — Ха-ха-ха, ведьма! Вот тебе!

Нарцисса мягко прижала обоих к себе, чувствуя, как их теплые, мокрые от речной воды тела дышат счастьем и беззаботностью. Она повела их в уютный дом, где мягкий свет свечей играл на стенах, а в воздухе висел запах ванили и корицы.

Поздним вечером, когда за окном тихо шептали ветви деревьев и вдалеке звенели стрекозы, они устроились на одной кровати. Мама начала рассказывать сказку, и ее голос, словно теплый плед, укутывал усталых детей, убаюкивая их мягким шепотом.

Гермиона первой погрузилась в сон, легкие вздохи стали ровнее, спокойнее. За ней последовал Драко, его грудь тихо поднималась и опускалась, отзываясь на каждый вдох.

В комнате воцарилась нежная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием и тихим шёпотом матери.

— Я люблю вас, — прошептала Нарцисса, гладя по волосам своих спящих малышей. — Больше всего на свете. Всегда.

***

Личный дневник

Гермиона Малфой, 8 лет

Наверное, я немного запуталась. Сердце мое так странно колотится, будто внутри роятся бабочки, и одновременно — тяжелеет камнем обиды. Кажется, мне нравится Драко, хотя он такой высокомерный и вредный! Он словно солнце, которое слишком ярко светит и обжигает — и всё же я не могу отвести от него взгляд. Может, я все-таки ошибаюсь?

Сегодня он подарил Пэнси цветок — такой нежный, словно маленькое солнышко, светящееся в его руке. Я видела, как она улыбнулась, будто весь мир вдруг стал ярче. А мне — ничего. Ни одного лепестка, ни слова. Я сидела в стороне и смотрела, как цветок меняет ее лицо. А у меня в душе завязался узелок — неприятный, колючий и одинокий. Он знал, что я люблю ромашки — простые, белые и чистые — и все равно подарил одну Пэнси. А я что? Чем я хуже? Чем? Только тем, что я его сестра.

Сердце щемит и обижено. Я решила отомстить — не словами, но делом. Подошла к ним у конюшни и увидела Забини, его друга. В груди что-то екнуло, но я не могу объяснить почему. Не знаю, зачем я это сделала, но взяла Блейза за руку и весь день провела с ним, хотя он мне совсем не нравится. Мы медленно бродили по аллеям возле конюшни, вокруг тихо шуршали листья, и где-то далеко доносилось ржание лошадей, смешанное с нежным треском поленьев в огне.

Он рассказывал что-то, а я слушала, но в мыслях все равно возвращалась к Драко. Он был там — солнечный и недоступный, как всегда — и где-то глубоко внутри я надеялась, что он заметит меня, почувствует мою боль.

Я не знаю, что будет дальше. Может, завтра он подарит мне ромашку. Или мы опять будем как прежде — брат и сестра, которые все еще не понимают друг друга.

***

Личный дневник

Драко Малфой, 9 лет

Как она могла так поступить?

Эта чертова девчонка. С глазами, как утреннее небо после дождя. С голосом, который раздражает и нравится одновременно. Как она могла взять его за руку? Этого... Забини. Эта усмешка на лице Блейза, как будто он выиграл какой-то дурацкий турнир по квиддичу, и то, как она смотрела на него — чуть прищурившись, как будто... как будто он ей нравится.

Хотя... чему я, собственно, удивляюсь?

Я же не такой, как Забини. Не умею говорить красиво. Не такой милый. Не умею смешить. Не знаю, как вести себя, когда мне не все равно. Я всегда все порчу. И когда думаю об этом — становится только хуже. Будто в груди что-то сжимается, и хочется сжать кулаки и не быть таким глупым.

Она мне нравится. Но что я могу с этим сделать? Может, я обидел ее? Может, я в чем-то виноват? Папа сказал сегодня за обедом: «Это у них женское». Я спросил, что именно. Он только отмахнулся. Но я запомнил. Я обязательно выясню.

Вечером я не выдержал. Прошел мимо ее комнаты, а потом вернулся. Сердце колотилось, как в самый страшный момент на метле, когда теряешь равновесие и вот-вот рухнешь вниз.

Я толкнул дверь.

Тихо.

Полумрак. Комната пахла лавандой и книжными страницами. Луна падала на край кровати, и в этом холодном свете она лежала, свернувшись калачиком. Спала.

В руках — ромашка.

Ее лицо было покрасневшим, глаза опухли от слез. Даже во сне губы подрагивали, будто она все еще плакала внутри. И тут я понял. Понял. Это я. Это из-за меня. Я дал Пэнси ромашку. Одну. Потому что... потому что Гермиона смотрела на меня слишком внимательно, и я испугался, что она увидит, как она мне дорога.

Я стоял там, как дурак, и не знал, что делать. Хотел дотронуться до ее руки, убрать с лица выбившуюся прядь, но побоялся. Просто вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На следующее утро, ещё до завтрака, я вышел в сад.

Роса обжигала ноги сквозь ботинки, а трава царапала кожу. Птицы орали, как сумасшедшие, солнце щурило глаза, но я не остановился, пока не сорвал все ромашки. До одной. Бело-золотые, с тонкими лепестками и запахом простого счастья.

Я зажал их в руках так крепко, что чуть не помял. Сердце стучало где-то в горле.

Когда я вошел к ней, она сидела у окна и смотрела вдаль, будто ждала кого-то. Увидев меня — глаза расширились. Увидев букет — они засветились, как свечи в ночи.

Я протянул ей цветы и не знал, куда деть глаза. Но всё-таки сказал:

— Не плачь больше. Теперь все ромашки — твои.

Она ничего не ответила. Просто обняла меня. И я не оттолкнул.

Может, я тоже умею быть добрым. Просто иногда.