Глава 25 Призвание

Едва Леонид перешел на четвертый курс, его наставник – богообразный протоиерей, по чистой случайности когда-то приметивший талантливого парня во время росписи нововозведенной церкви и надоумивший вступить того в семинарию, неожиданно скончался от сердечного приступа. Пребывая под отеческой опекой престарелого священнослужителя, а заодно и преподавателя своего учебного заведения, Леня долгий период жил словно в защитном коконе. И тут вдруг неожиданно выпал из своей зоны комфорта да прямо в ледяную прорубь, в одночасье столкнувшись со всевозможными тяготами, о существовании которых хотя и слышал, но напрямую не сталкивался. Вдруг оказалось, что скромный быт простых семинаристов без замолвленного перед нужными людьми слова, может оказаться откровенно бедственным. Что его беспрестанная художественная работа воспринимается только как должная обязанность послушания, а иконописец по закону жанра должен быть голодным. Что его светлые мечты вступления в духовную академию упираются в прозу обычного житейского вымогательства, потакать которому в порядке вещей. Но самое ужасное было другое: над парнем внезапно нависла тень его старого кошмара, обрядившегося в новую личину.

Когда один субъект из преподавательского состава неожиданно стал проявлять к симпатичному семинаристу усиленное внимание, у опешившего Лени сперва не нашлось нужных слов, а вскорости начали возникать чуть ли не панические атаки. Чего только не было: его исподтишка увещали, пытались даже как-то опоить и попросту запугать. Но, будучи уже далеко не желторотым юнцом, он с должной стойкостью отбился от всех настойчивых посягательств, правда, утратив при этом душевный покой и совершенно разуверившись в правильности выбранного пути служения.

Он и словом не обмолвился о своих невзгодах Славе, отлично понимая, какую бешеную реакцию от того можно было ожидать. Он отказался от планов продолжить учебу. Отчаялся идти в монахи. И совершенно не представлял себя в роли женатого священника. Оказавшись на перекрестке непростого выбора духовной стези, Леонид вдруг осознал, что дороги для себя вообще не видит. Словно ее вовсе не существовало в этой вселенной. Оттого доучивался на четвертом курсе скорее по инерции, а на все вопросы администрации относительно своих дальнейших планов, попросту отмалчивался.

Неизвестно, как долго продолжались бы мытарства парня, если б его в числе нескольких сокурсников не отправили в помощь престарелому настоятелю близлежащего храма обустраивать новую молельную комнату в стенах одной из городских поликлиник. Сменив обстановку, Леня даже выдохнул с некоторым облегчением - все ж пришлось заниматься делом, которое он знал, получив возможность хоть на время позабыть о своих насущных тревогах и сомнениях.

Больница оказалась парню знакомой – как раз в ее стенах когда-то он изнывал от беспокойства за друга. Самое поразительное, что заведующим хирургическим отделением, пожертвовавшим одно из своих подсобных помещений под церковные нужды, оказался также знакомый ему врач - а именно, докторша, единолично восстановившая Славе его искалеченную ладонь. С момента их последней встречи она, неплохо поднявшись по карьерной лестнице, оставалась все такой же серьезной и немного отчужденной, хотя, Леня мог поклясться, и узнала его среди прочих семинаристов, горбатившихся над ремонтом молельной. Узнала и сразу же нахмурилась. С чего бы?..

- Здравствуйте, Светлана Владимировна.

- ?.. - слабый кивок вместо ответа и вопросительный излом тонких бровей над выразительными карими глазами.

- Лет пять назад вы оперировали моего друга. Подошел, чтобы еще раз поблагодарить вас.

- И как?

- Что?

- Друг? Рука работает?

- О, вы не забыли! Да, работает. Почти, как здоровая!

- Почти... почти - это плохо. Значит, нервы полностью не восстановились.

- Ничего - он и тому рад. Правда! Спасибо!

Женщина поджала губы, отвернулась, видимо намереваясь поскорей отделаться от парня:

- Это всего лишь моя работа.

Увидев, что собеседница вот-вот уйдет, Леня отчего-то разволновался, растеряно пробормотал:

- А еще спасибо за молельную комнату. Она обязательно облегчит страдания больных, даруя им утешение и надежду.

Врач слабо усмехнулась, пряча в уголках рта горечь:

- Подобная расточительность - не моя «заслуга», а приказ главврача. Лично я была против.

- Отчего же? Многим людям вера помогает в трудные минуты. Она - безоговорочное благо, особенно в таком месте.

- Я атеистка. А здесь раньше была чудесная зона отдыха для медперсонала. Теперь по вашей милости все мои врачи и медсестры или оккупируют ординаторскую, или ютятся по пыльным углам. К тому же весь этаж до жути провонял краской. Вот уж «благо», так благо! - раздраженно выдала, тряхнула коротко стриженными темно-каштановыми волосами и быстро ушла прочь, оставив опешившего Леню наедине с его художественными принадлежностями и наброском образа святого Пантелеймона на заново оштукатуренной и выкрашенной стене.

После они еще не единожды сталкивались в узких лестничных пролетах или безлюдных больничных коридорах. Сдержано здоровались и быстро расходились в разные стороны. Он опасался быть назойливым, а она не желала показывать свое смятение. В это время большинство медработников, уже свыкнувшись с новым соседством, стали часто захаживать в небольшую комнатушку, в процессе обустройства и росписи становившуюся все больше и больше похожей на крохотный храм. Наиболее набожные даже на всякий случай крестились у порога, а на Леонида – почти всегда неизменного и наиболее старательного работника, смотрели доброжелательно и почти по-свойски. При этом молоденькие медсестры за глаза вздыхали: «Ах, какой хорошенький! Неужто священником станет? Жаль-то как!», а матроны с опытом отвечали: «Ну и что с того? Главное - что б не монахом. А священником - ниче так... Эх, была б я помоложе - и сама не прочь с таким батюшкой матушкой заделаться!»

Так незаметно Леня обрел целый отряд почитательниц, снабжающих работающих семинаристов сытными бутербродами и многозначительными улыбками. Не получая от первоначального объекта своего восхищения должного внимания, вскоре барышни переключались на его товарищей - так не прошло и двух месяцев, как парочка наиболее решительных девушек получила предложения о замужестве. Для молодых семинаристов, завершающих учебу, подобные скоропостижные решения не были в диковинку: бедняги находились в том положении, что и солдаты перед отправкой на войну - решиться нужно было или сейчас, или уже никогда. Леня же, став своеобразной «свахой», лишь тихо улыбался в ответ на подначки окружающих, а оставаясь наедине со своими красками, неизменно грустнел, растеряно глядя куда-то в пустоту перед собой.

Однажды, когда парень в одиночестве заканчивал работу, делая последние финальные штрихи росписи над дверным приемом, его внимание внезапно привлекла девочка лет семи-восьми, непонятно как оказавшаяся аккурат под его стремянкой. Опасаясь травмировать ребенка, он отложил кисть с палитрой и, осторожно спустившись на пол, поинтересовался:

- Ты откуда здесь взялся, заяц?

Девочка, поглощенная созерцанием красочной росписи сперва не ответила. После задумчиво перевела на него взгляд и с гордостью заявила:

- Я - не заяц! Я - Маргарита!

- И чья же ты будешь?

- Мамина, конечно!

- А где наша мама подевалась?

- Мама операцию делает. Долго. Очень долго. Потому мне стало скучно и я пошла гулять.

- Твоя мама - хирург?

- Да.

- А зовут как?

- Света. А вас как?

Леня хмыкнул от непосредственности ребенка, протянул ей навстречу открытую ладонь, которую только-только сумел оттереть от цепких капель краски:

- Дядя Леня. Приятно познакомиться, Маргарита мамы Светы. Давай, отведу тебя назад.

- Но мне здесь нравится!

- Здесь краской воняет, а твоя мама этого не любит. Хочешь, чтоб нам двоим досталось?

Леня сразу сообразил, что матерью этого упрямого чада являлась заведующая отделением - иных вариантов попросту не было. Оттого поспешил увести девочку к дежурной медсестре, которая, оказалось, уже с ног сбилась, разыскивая ее по всей поликлинике.

- Маргарита, ну как так можно? Я лишь на минуту отвлеклась, а ты уже смылась! Если Светлана Владимировна узнает, что ты без присмотра бродила отделением, знаешь, как мне влетит?

Вместо ответа ребенок задрала голову кверху, серьезно посмотрела на Леонида, все еще держащего ее за руку, и на полном серьезе заявила:

- Что ж вы все такие трусишки? Почему боитесь мою маму? Она вовсе не страшная, а самая лучшая и самая добрая!

Вымучено улыбнувшись, Леня многозначительно переглянулся с озадаченной медсестрой и мягко подтолкнул девочку к ней:

- Да-да, конечно. Никто же не спорит - твоя мама самая прекрасная мама на свете. Давай, топай уже к тете Люде.

Но Маргарита не отпустила его ладонь, а только вцепилась в нее еще крепче:

- Нет. Мне с тетей Людой скучно – она только сидит, и пишет что-то. А вы умеете очень красиво рисовать. Нарисуете для меня картинку? А я разукрашу. А потом подарю маме. Хорошо?

Сообразив, что есть возможность спихнуть с себя роль няньки, медсестра тоже с мольбой посмотрела на Леонида и заканючила:

- Ленечка, солнышко, присмотри за этим дитенком! Мне до завтра журналы привести в прядок надо - очередная проверка грядет, а у Светланы Владимировны операция срочная - последствия ДТП. Всех хирургов вызвали. Обе операционные заняты. Рук лишних вообще нет, а тут еще и ребенок под ногами путается - их бабушка захворала, и Светлане Владимировне пришлось забрать дочку после школы прямиком сюда. Ей, бедняжке, хоть разорвись - ребенка ж сама воспитывает. Помоги, а? А я вам с Маргаритой чаек и печеньку организую. Идет?

Вот так, не прошло и пяти минут, а говорливая Людочка заложила начальство с потрохами только ради того, чтоб сбагрить с себя заботу о чужом непоседливом ребенке. Хотя уже настал вечер, и было необходимо возвращаться в семинарию, Лене ничего не оставалось, как согласиться на эти уговоры - бросать барышень в беде банально не позволяла совесть. К тому же ему отчетливо вспомнилось свое раннее детство, в котором было так много схожих моментов.

Когда шестичасовая операция наконец-то окончилась, и Светлана, пошатываясь от переутомления, добралась до своего кабинета, то едва не споткнулась на пороге от представшей перед взором картины. За ее святая святых - рабочим столом, превращенном в незнамо что небрежным чаепитием и безудержным творческим процессом, свободно сидели и хохотали над чем-то двое «нарушителей порядка»: ее Маргарита и молодой семинарист, уже черти сколько не идущий из ее головы. Что же это за тайный сговор и самоуправство на ее территории, в самом-то деле?

- А где?.. Документы? Тут, на столе были? Куда вы их подевали?

Оторвавшись от совместного с ребенком рисования, Леонид лишь на мгновение посерьезнел и махнул головой в сторону подоконника:

- Все там. Мы аккуратно переложили. Ни одна бумажка не пострадала, верно?

Подтвердив слова «соучастника» преступления энергичным кивком головы, Маргарита сорвалась со своего места, подбежала к матери, схватила ее за руку и потянула к столу:

- Мам, не сердись. Это я дядю Леню упросила. Вот, гляди: мы все-всех нарисовали! И щенка, и котенка, и поросенка, и цыплят! Вот даже букет тебе нарисовали! А вот еще семью улиток и домик для них! Смотри, какие глазки! А какие рожки! Правда, смешные?

После адского трудового дня Светлане было не до смеха, но она попыталась улыбнуться дочке,пригладила ее макушку и опять уставилась на Леонида с выражением безмолвного вопроса на своем пусть и осунувшемся от усталости, но все же миловидном лице.Уловив возрастающую напряженность атмосферы, тот сразу же заторопился со сборами и распрощался, лишь на мгновение замешкавшись при выходе. Когда она обернулась посмотреть, что-же такое привлекло внимание парня, то обомлела: на противоположной от входа стене в скромной рамке под стеклом висел ее портрет, сделанный когда-то его рукой. Если он увидел, что мог подумать? Оттого так тепло улыбнулся, закрывая за собой двери? И почему, в конце концов, так забилось ее сердце, словно на что-то надеясь или предвидя?