Глава 21 Дьявол Богу не соперник

Воротившись после своих странствий, парни обосновались в небольшом городке, от которого до столицы было рукой подать. Сняв, опять же, небольшую квартиру, они стали вести привычную для себя скромную жизнь, занимаясь каждый своим делом. Но если для Лени мало что изменилось, разве вернулся к своим кистям и краскам ради милой сердцу настенной живописи, то Славины «заработки» перешли в ту категорию, о которой говорить не полагалось, а думать не хотелось. Одно позволяло относительно смириться с пугающей реальностью – став напарником Сиплого Ворона, он пока был втянут лишь в сферы вращения бандитских группировок, а потому, нажимая на гачек своей рабочей винтовки по причине очередного заказа, не так уж сильно терзался раскаяньем. Волки подчас кусают шакалов, а иногда и загрызают до смерти – таков хищный закон их сосуществования. Все ж суть у большинства падальщиков была едина, как и наглое стремление урвать у жизни кусок пожирнее и побольше.

Впрочем, Славе на зов напарника приходилось ходить не так уж часто. Да и тогда он находился рядом преимущественно для подстраховки и, конечно, науки. Регулярной же обязанностью для него стала работенка на полставки автомехаником в одной мастерской, чья деятельность казалась вполне чинной и благопристойной. Только Леньку подобная мишура обмануть не могла, оттого Слава часто видел в глазах друга боль, облегчить которую были не в силах любые слова. И вскоре случилось неизбежное: эта боль принесла свои плоды.

А началось все с того, что Леню, уже порядком набившего руку на заказах разного пошиба, товарищи «по цеху» позвали присоединиться к росписи небольшой церквушки, выросшей грибом-дождевиком на окраине столицы. Тот с радостью ухватился за предложение, хотя с началом художественно-отделочных работ был вынужден вставать ни свет ни заря и возвращаться домой поздним вечером, предоставив Славе самому утрясать их общий быт.

− Как сегодня день прошел?

− Нормально. Под куполом роспись делали.

− Под куполом? Это ж высота хорошая. Ты хоть страхуешься там?

Прикрыв глаза, Леня испробовал приготовленный Славой суп, отметил про себя недостаток в нем соли и переизбыток перца, слегка улыбнулся безнадежности кулинарных потуг друга:

− Слав, там строительные леса. Все нормально. Да и высоты я никогда не боялся.

− Мне все равно, какие там леса. Ты ж крылья пока себе не отрастил, верно? Потому должен страховаться. Веревкой. Понял? Пообещай.

− Слав, не кипишуй.

− Пообещай. Иначе не пущу больше тебя в эту богадельню.

− Ты опять перегибаешь.

− Нет. Я лишь волнуюсь о тебе. Больше волноваться мне не о ком.

Отодвинув тарелку, Леня потупился, поджал губы, потом с заминками выдал:

− Знаешь, я много думал... и говорил со священником. Мне... мне предложили пойти учиться... в семинарию.

Слава с застывшим лицом сжал ложку так, что поболели костяшки пальцев:

− Нет.

− Пойми, Слав, я чувствую: это мое. Мне так спокойно и легко становится в церкви...

− Нет. Я запрещаю.

− Ты не можешь мне ничего возбранить. Тем более, когда дело касается таких вещей.

Злосчастная ложка беспощадно врезалась в край тарелки, спровоцировав жалобный звон фаянса. Слава вскочил с места так резко, что стул отбросило в сторону. Сцепив зубы и сощурив глаза, он подался вперед и то ли прошипел, то ли прохрипел:

− Я ЗАПРЕЩАЮ! Понял меня! Я запрещаю тебе идти к этим чертовым попам! Мало мне в детстве мозги заебывали сектанты, так сейчас за тебя канонисты принялись?!

− Слав, это другое.

− Нет! Это одно и то же! Люди создали себе религии, чтоб сподручнее было грешить, а после искать себе оправдания и ублажать собственную совесть замаливанием и выкупкой этих самых грехов! Думаешь, священники праведны?! Да у них своя иерархия, свои законы, свои территории! И денежку они считать любят намного больше, чем читать псалмы! Чем больше грешников – тем больше бабла, и тем ярче у церквей блестят купола! Таков закон бизнеса, мать их, на душах!

− Церкви существуют в материальном мире - как по-иному им выживать? К тому же, Слав, не путай религию и веру. Религии - лишь формы воплощения веры, а не ее суть. Не мирило. Не показатель. А способ осознания и воплощения. Священники, как и все люди, тоже бывают разными. Действительно, есть такие, что лишь барыши собирают, но есть и наставники, и те, кто помогают оступившимся и страждущим. Ты злишься, оттого стрижешь всех под одну гребенку...

Не сдержавшись, Слава бросился к Леньке, схватил его за грудки. Встряхнул сильно и грубо, как никогда до этого:

− Я оступившийся! Я страждущий! Спасай меня! На кой тебе другие?!

Леня побледнел, в глазах блеснули слезы. Пытаясь унять гнев друга, он накрыл его сжатые кулаки своими ладонями:

− Я не в силах тебя спасти, брат. Единственное, что могу – это молиться, что б Господь дал тебе силы...

Взвыв, Слава отпустил Ленькин свитер, развернулся и с яростью ударил кулаком в стену:

− На кой мне мои силы, если они бесполезны? Раз оставляешь меня один на один с этой дрянной жизнью − лучше попроси у своего Бога, чтоб поскорее отправил меня в ад и более никогда оттуда не выпускал!

− Слава, не нужно так! Я ж не отворачиваюсь – только пойду дорогой, на которой смогу стать тебе не обузой, как нынче, а опорой. Мы сможем видеться, говорить ...

− Видеться? Говорить? О чем могут говорить святоша и грешник?! Будешь мои грехи замаливать? Вот уж дудки! Не смей! Не желаю подобной милости!

− Слав, я...

Но тот не слышал и продолжал орать:

− А может думаешь, что обрядившись в рясу, станешь меня периодически журить и наставлять на путь истинный, я же с покаянной рожей буду жертвовать на храм, а после опять пускаться во все тяжкие? Не знаю как тебя, а меня от одной только этой мысли начинает мутить!

Теперь настал черед Лени повысить голос:

− Я всегда буду тебя слышать! Всегда! И никогда не осужу, помня истинную причину всех твоих поступков. Но находясь рядом даже до конца своей жизни, я не в состоянии залечить твои раны – только словом и сердцем попытаюсь облегчить твою душевную тоску! А чтоб делать это лучше, мне необходимо твердо упереться в нечто незыблемое. Для меня этим фундаментом может стать вера. Я так чувствую. И так думаю. Потому можешь орать. Можешь проклинать. Можешь даже ударить. Я все равно не отступлюсь ни от выбранного пути, ни от тебя!

Славины плечи сникли, а кулаки разжались. Зная Леньку почти всю жизнь, он отлично понимал, что не сможет изменить решения друга – что б не делал, что б не говорил. Не смотря на свою внешнюю покладистость и мягкость, тот был на удивление упертым и настойчивым, когда дело касалось серьезных вещей и жизненно важных решений.

- Хочешь, чтоб ударил? То есть, тебе святости маловато - решил еще мучеником заделаться? Дудки тебе, теолог гребанный! Давай, садись и жри уже - поди, целый день голодный.

− А ты?

− А я пойду на Луну выть − сейчас даже видеть тебя, придурка, не могу.

Бесцельно шатаясь по ночному городу, Слава все пытался унять злую обиду, разъедающую остатки его души. Хотя умом и осознавал несуразность своих аргументов: все ж, действительно, не мог указывать другу, что и как тому делать с личной жизнью, но окаменевшая уверенность в неизменности светлого Ленькиного присутствия в собственном озверелом существовании рушилась уж очень тяжело и болезненно. Вынуждено калеча свою судьбу, отсекая с застывшим лицом от нее всех и вся, он твердо полагался лишь на одну незыблемую опору, а когда понял, что и ее в скором времени лишится, вдруг растерялся.

Загнав себя до предела усталости, Слава лишь под утро явился домой. Оказалось, что Ленька тоже провел бессонную ночь, потому пришлось вновь давиться его смирением и скорбной виной.

− Чего не спишь?

− Не смог. О тебе волновался.

Волновался? Чего уж теперь, когда решил его бросить, словно наскучившего пса?! А может попросту сбегал, прячась от невыносимого, разделенного на двоих бремени?.. Слава едва вновь не сорвался на крик, но, вовремя опомнившись, прикусил язык. Прикрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов:

− Иди, отдохни хоть немного. Если и сегодня полезешь на строительные леса – от переутомления повести может. Еще сорвешься и встретишься со своим Богом раньше времени и без соответствующей подготовки.

− Слав, ты больше не злишься?

− Чего? Да я в бешенстве!Потому вали немедля спать! Иначе все-таки врежу. Клянусь!