Глава 17 Разлука

Они стояли тесно прижавшись в темноте, в закоулке двора ее маленького скромного дома, подальше от уличных фонарей и людского вмешательства. Слава целый день добирался к ней попутками, миновав две области и истратив почти все свои силы. Абсолютно не зная чужого городка, он все же нашел нужный адрес, а потом почти захлебнулся ее радостью от нежданной встречи. Не подавшись на уговоры зайти в дом, где хозяйничала ее бабка, он молча упрятал Любу от грядущего расставания и летящей мелкой измороси в полах своей ветровки – словно пытался запомнить ее размытые одеждой очертания каждой клеткой своего голодного, измученного болью тела, словно старался навечно запечатлеть в памяти ее дрожащий голос, соленые от слез веки и безутешные надежды, раз уж ничего иного ему не доставалось:

− Но почему ты уезжаешь так поспешно? Неужели нельзя найти иной выход?

− Нет. Я вляпался по полной: пусть и невольно, но увяз в кровавых бандитских разборках. Теперь должен или идти под хозяйский поводок, или бежать прочь так далеко, чтоб вовек не сыскали.

− Тогда я с тобой.

− Нет. Ты будешь нормально жить и учиться. Станешь когда-нибудь адвокатом, или следователем, или еще кем важным...

− Слав!..

− ...и забудешь меня. Ради своего же блага ты забудешь все.

− Нет, Слава! Не бросай меня!

− Я не бросаю. Я тебя отрываю от себя по живому: с плотью и кровью. И прошу быть настолько сильной, чтоб залечить нанесенные мной раны. Поверь, если б мог защитить – вовек не заставил бы тебя так страдать. Но я бессилен даже остановить твои слезы.

− Может со временем, когда все уляжется...

− Нет. Боюсь, если уляжется одно, появится другое – уж слишком скользкая выпала мне дорожка.

− Не говори так! Я не дам тебе оступиться!

− Я уже и оступился, и упал, и нарвался на капкан. Почто тебе меченый зверь, а?

− Я... я люблю тебя!

Боль острой иглой пронзила грудь, но он стерпел, зажмурившись от невыносимой муки. Лишь горестно прошептал:

− Со временем наше безумство пройдет – не может не пройти... Оно станет неловким воспоминанием или терпким сожалением. Может, тебе будет даже стыдно вспоминать о нашем коротком знакомстве, но... Но это не уменьшает мою вину перед тобой. Оттого прости, что украл твой первый поцелуй и твое первое признание. А также прости, что совершенно не раскаиваюсь – пусть и ненадолго, но смог ощутить себя живым и счастливым. Хоть вспомнил, каково это.

− Ох, что же ты говоришь?

− Я говорю правду. Помнишь, как обещал всегда быть перед тобой открытым в действиях и мыслях? Чего иного теперь от меня хочешь?

− Я хочу, чтобы ты остался.

− Если останусь – не стерплю, и мы упьемся друг другом до умопомрачения. А потом ты попадешь в заложницы пляшущих вокруг меня бесов. Я не желаю такой цены. И тебе не позволю ее платить. Потому прощай.

Сжав челюсти, он почти силком оторвал от себя девушку, развернулся и, как был, на распашку, быстро зашагал прочь, зло пересилив ноющую боль в раненом боку. А оглушенная Люба осталась стоять на месте, обхватив ладонями дрожащие плечи и давясь рвущимися из груди рыданиями.

Дорога назад оказалась непростой: водители, видя ужасное состояние голосующего на дороге парня, не слишком хотели его подбирать. Потому Славе пришлось пойти на уступки орущему в трубку Леньке и рассказать, где он находится. Когда синяя «девятка» пусть и через сутки, но все же вернула бродягу домой, тот едва держался на ногах, но все так же упрямо отвергал идею обратиться за помощью в больницу. Прокрутив в голове в сотый, а может и в тысячный раз сложившуюся ситуацию, и ясно понимая, что расклад получается в любом случае паскудным, Слава уже рад был и в петельку полезть. Вот только настырный Ленька упрямо преграждал ему дорогу, включив режим повышенной заботы и внимания.

− Слава, ты должен хоть что-то съесть – нельзя так издеваться над собой.

− Не хочу.

− Тебе сейчас, как никогда, нужно нормально спать и питаться. Вместо этого уже черти сколько сидишь истуканом с застывшим взглядом – аж мороз по коже, как на тебя гляжу.

− Тогда не смотри.

− Как не смотреть? Чужой ты для меня, что ли?!

− Отвянь.

− Нет, это уже ни в какие ворота не лезет!.. – устав от неравной борьбы, Леня поддел ногой другой табурет, толкнул его ближе к Славиному, сел и, недолго думая, обнял друга за плечи, уткнулся лбом в его лоб, отметив по ходу наличие у упрямца небольшого жара:− Если ты помереть собрался, что мне прикажешь делать?

Слава мотнул головой, повел плечами, сбрасывая Ленькину руку, криво улыбнулся истресканными губами:

− Прикопаешь меня под каким-нибудь забором – делов-то.

− Ты совсем мозгами поехал, да?

− Прикинь?!

Не выдержав, Леня грохнул по столу кулаком так, что тарелка с чашкой жалобно звякнули:

− А ну немедля хлебай суп и иди в постель! Иначе вызову «скорую»!

− И что мы скажем «скорой»? Что я готовил ужин и сам себя случайно подрезал?

− Да мне пофигу, что говорить, лишь бы ты живым остался!.. – тот не сказал – почти проорал, силясь заглушить удушливое отчаянье.

Слава поднял склоненную голову и, словно что-то новое увидев в Леньке, слегка приподнял бровь:

− Ты сейчас мне кого-то больно напоминаешь... Вот только не могу понять, кого именно... Странно.

− У тебя температура поднялась. К тому же, не спал более двух суток. Чего странного в том, что мерещится разное? – а потом уж совсем заискивающе: − Поешь чуток, а? Потом выпьешь антибиотик с жаропонижающим − и баиньки. Хорошо?

Слава вздохнул, взял ложку, силой заставил себя проглотить немного остывшего супа. После едва теплым мятным чаем запил протянутые услужливой Ленькой рукой таблетки. Встал и, покачиваясь, поплелся в комнату. Там молча позволил сменить свою повязку, основательно присохшую к боку кровавой коркой и обработать припухшую покрасневшую рану антисептиком. Растянувшись наконец-то на диване, Слава устало прикрыл воспаленные глаза:

− Теперь доволен?

Леня утвердительно угукнул и в очередной раз укутал его пледом. А сам отправился на кухню мыть посуду. Пока из крана журчала ручейком вода, он позволил горьким слезам хоть немного осушить собственную надежно упрятанную душевною боль, обнажить которую перед опустошенным Славой считал равносильным нанесению тому нового увечья.