глава 28

Первая неделя после расставания растянулась в бесконечность. Соколова просыпалась каждое утро от противного звука будильника, и первые несколько секунд в голове была пустота. А потом память возвращалась, и в груди разливалась тупая, ноющая боль, которая стала уже привычной. Лиза перестала бороться с ней. Она просто принимала ее как норму, как погоду, которую нельзя изменить.

Лиза ходила в школу, потому что надо. Она приходила за пять минут до первого звонка, садилась за свою парту у окна, доставала тетради. Сидела на уроках, потому что так положено. Ее вызывали к доске, она отвечала ровно, без эмоций, будто читала учебник вслух. Учителя переглядывались, но ничего не говорили. Светловолосая девочка, которая всегда тянула руку, улыбалась, спорила, теперь превратилась в тень. Одноклассники шумели, смеялись, спорили, их жизнь продолжалась, а ее остановилась где-то там, у кинотеатра под дождем.Иногда к ней подходили, что-то спрашивали, но Лиза отвечала односложно, не поворачивая головы, и люди отставали.

– Лиз, ты с нами в столовую? – спросила одноклассница.

– Нет, – ответила Лиза и снова уткнулась в окно.

Даже учителя, заметив ее отсутствующий взгляд, стали реже вызывать к доске. Ей было все равно. Раньше она была отличницей. Раньше она хваталась за каждую возможность узнать что-то новое, спорила с учителями, если была не согласна, готовилась к олимпиадам. Теперь ей казалось, что все эти знания просто пустота. Какая разница, когда решишь эту задачу по алгебре или выучишь дату Наполеоновских войн, если внутри такая боль?

Соколова сидела на уроках, но ее как будто не было, но никто этого не замечал. Или замечали, но не хотели лезть. Даже классная руководительница, строгая Маргарита Викторовна, однажды задержала ее после звонка и спросила тихо: «Соколова, у тебя все в порядке?» Лиза кивнула, натянуто улыбнулась, и сказала: «Да, спасибо, все хорошо». Учительница посмотрела на нее пристально, но ничего не сказала. Потому что что тут скажешь? «Не ври, я вижу, что ты разбита»? Это было бы слишком личным.

На репетиции она ходила через раз. Ирина Витальевна видела, что что-то не так, поэтому прогулы прощала. На работу Лиза ходила с тяжестью. Но только там она улыбалась по-настоящему. Дети всегда чувствуют настроение взрослых, поэтому Соколова старалась рядом с ними не грустить. На работе она могла отвлечься, но и та напоминала о Валере.

Дома она почти не разговаривала. Мать что-то спрашивала, а Лиза отвечала сухо. Марина Сергеевна пыталась наладить контакт: спрашивала про уроки, предлагала сходить куда-нибудь, купила ей новое платье, которое Лиза повесила в шкаф и ни разу не надела. Мать чувствовала себя виноватой, но не знала, как подступиться. Она несколько раз заводила разговор о Валере, пыталась сказать что-то вроде «все к лучшему», но Лиза молча вставала и уходила, не дослушав. Если бы осталась, то разрыдалась, наверное. А плакать при матери она не хотела. Не имела права. Потому что тогда мама подумает, что она слабая, что она не справляется.

Дмитрий Николаевич был мудрее. Он не лез. Он просто иногда заходил в комнату дочери, садился на край кровати и молчал. Мог посидеть пять минут, десять, погладить ее по голове, вздохнуть и уйти. Лиза была благодарна ему за это молчание. Ему не нужно было ничего объяснять, он и так все понимал. Однажды вечером, когда Лиза делала домашнее задание за своим столом, он поставил перед ней тарелку с нарезанными яблоками и сказал только: «Съешь, витамины нужны». Лиза съела. Не потому что хотела, а потому что не могла отказать ему. Отец вышел, и она еще долго сидела, глядя на пустую тарелку, и чувствовала, как в глазах появляются слезы, но не плакала.

По ночам она плакала. Но уже не так, как в первый раз: громко, навзрыд. Лиза лежала на боку, смотрела в стену, и вдруг щеки становились мокрыми. Светловолосая не всхлипывала, не рыдала, не билась в истерике, она просто лежала и плакала, глядя в темноту, чувствуя, как подушка становится мокрой и холодной. Иногда засыпала в слезах, иногда не спала до самого утра, глядя в потолок и перебирая в памяти моменты: его улыбку, его руки, его голос, который говорил «феечка моя». Она запрещала себе думать о нем днем, ведь днем нужно было держаться, а ночью можно было все. Ночью никто не видел.

И самое страшное, что она не жалела о своем решении. Лиза знала, что поступила правильно. Внутри не было сомнений. Она не могла жить в вечном страхе, не могла каждую ночь ждать звонка из милиции или, не дай бог, из морга. Она сделала выбор: осознанный, взрослый, необходимый. Но от этого было не легче. От этого было только больнее, потому что она любила его. И эта любовь никуда не делась.Почему если правильно, то всегда так больно? Ответа не было.

Иногда, по дороге из школы, она проходила мимо тех мест, где они гуляли вместе. Тот самый видеосалон, где они смотрели дурацкий боевик, но на сюжет никто не обращал внимания, ведь весь сеанс он целовал ее, а потом всю дорогу домой крепко держал за руку. Та скамейка, где он впервые поцеловал ее. Все это осталось в прошлом, и каждый такой уголок причинял боль. Но Лиза не сворачивала, не искала обходных путей. Она шла прямо, сжимая зубы, и смотрела перед собой. Соколова должна была привыкнуть. Должна была научиться жить с этой болью. Потому что другого выхода не было.

Ночью, когда в доме все затихло, Лиза подошла к окну. Фонарь горел желтым светом. Футбольные ворота под ним были пусты. Она простояла так минут двадцать, глядя на них, и ждала. Чего? Лиза сама не знала. Может быть, чуда. Может быть, того, что он снова придет и сядет там, под фонарем, задрав голову к ее окну. Но не приходил никто.

За неделю до дня рождения Лиза вообще перестала говорить о чем-либо, кроме школы. Она знала, что приближается эта дата. Знала, но делала вид, что не замечает. Как будто если не думать о ней, то она не наступит. Марина Сергеевна, напротив, помнила. Она всегда помнила день рождения дочери и начинала готовиться за две недели: выбирала подарок, обдумывала меню, звонила родственникам. В этот раз она тоже попыталась. За три дня до даты она зашла в комнату Лизы с блокнотом и ручкой.

– Ну что, кого будем звать? Ты же вроде с девочкой подружилась. Надя, да? Позовешь ее? – Лиза сидела за столом и делала домашнее задание по литературе: сочинение по произведению «Война и мир», которое ей совершенно не шло.

– Я не хочу ничего праздновать.

– Как это не хочешь? Лиза, у тебя день рождения! Семнадцать лет!

– Мам, я сказала: не хочу, – Лиза снова опустила глаза в тетрадь, давая понять, что разговор окончен. Но мать не уходила.

– Но мы могли бы хотя бы посидеть в семейном кругу. Моя сестра приедет, тетя Диляра звонила...

– Передай им, что я болею, – ответила Лиза, – Или что у меня завал в школе. Не важно. Просто..не надо. Пожалуйста.

Марина Сергеевна поняла, что спорить бесполезно. Она закрыла блокнот, вздохнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Пошла на кухню, где сидел муж.

– Что она сказала?

– Не хочет, – тихо ответила Марина Сергеевна, – Вообще ничего не хочет.

– Я же тебе говорил, – отец отложил газету, – Не надо было лезть.

– Я не лезла! – вспылила женщина, но тут же сбавила тон, потому что поняла, что это неправда. Она лезла, она давила. Она говорила про того парня гадости, требовала, чтобы Лиза прекратила с ним встречаться. И вот результат: дочь не празднует день рождения, сидит в своей комнате и тихо страдает.

– Что делать будем? – спросил Дмитрий Николаевич.

– Не знаю, – призналась Марина Сергеевна, – Может, торт все-таки купить? Просто поставим на стол, а она сама решит...

– Не надо, – покачал головой отец, – Если сказала «не хочу», значит, не надо. Не дави. Дай ей время.

Марина Сергеевна кивнула, но внутри у нее все кипело. Она привыкла все контролировать, привыкла, чтобы все было «как надо», красиво, правильно, по плану. А тут план рухнул.

В день рождения Лиза проснулась в семь утра от того, что солнце светило прямо в глаза, ведь она забыла задернуть шторы на ночь. Она полежала еще минуту, глядя в потолок, потом встала, умылась, оделась и вышла на кухню. На столе стояла ваза с живыми цветами: белыми розами. Рядом с вазой лежала маленькая коробочка, перевязанная ленточкой. Лиза посмотрела на это, и в груди кольнуло. Она знала, что мать старается. Знала, что та хочет как лучше. Но ей не нужны были цветы, не нужны подарки. Ей нужен был один человек, которого не было и не будет.Марина Сергеевна вышла из спальни в халате, сонная, но с улыбкой.

– С днем рождения, Елизавета! – сказала она.

– Спасибо, – сказала она сухо, – Но я просила ничего не покупать.

– Это мелочь, – отмахнулась Марина Сергеевна, – Открой, посмотри.

Лиза взяла коробочку, развязала ленту, открыла. Там лежали сережки: маленькие, изящные. Красивые, но Лиза смотрела на них и видела другие серьги. Те, которые подарил Валера. С камушками цвета ее глаз.

– Спасибо, – повторила она и закрыла коробочку, – Я надену их как-нибудь потом.

Она села за стол, налила себе чаю, Мать хотела что-то сказать, но промолчала. Отец вышел через пять минут, молча обнял дочь, поцеловал в макушку и тоже ничего не сказал. За завтраком они сидели втроем, и в доме стояла такая тишина, какой не было никогда.

Весь день прошел как обычно. Лиза сделала уроки, почитала книгу. Никто не пришел, никто не позвонил, кроме самых близких. Вечером, когда стемнело, она подошла к окну и посмотрела на футбольные ворота. Там было пусто. Она и не ждала, что он придет. Он не знал, что у нее день рождения? Знал. Он помнит, но не пришел. И правильно. Зачем ему приходить? Она сама закрылась от него. Лиза отошла от окна, легла на кровать и уставилась в потолок. Ей исполнилось семнадцать. В этом возрасте, говорят, жизнь только начинается. А ей казалось, что жизнь закончилась, не успев толком начаться.

Поздно ночью, когда родители уже спали, Лиза встала, подошла к письменному столу и открыла ящик. Там лежала коробка, в которой она хранила все, что было связано с Валерой: билеты в кино, маленькие записочки и фотография. Она достала фото, посмотрела на него. Фотография была сделана на балконе Нади. В тот день Лиза пришла к ней в гости, а вечером пришел Валера, чтобы проводить Лизу домой. Был красивый закат, Надька, которой родители подарили новый фотоаппарат, уговорила свою любимую парочку сфотографироваться. Лиза и Валера были вместе, он обнимал ее за плечи, она улыбалась. Такие счастливые, такие наивные. Лиза долго смотрела на этот снимок, но потом спрятала обратно в коробку, задвинула ящик и вернулась в кровать. Она снова не спала до утра.

Пока Лиза училась молча страдать, Валера учился разрушать себя. У него это получалось лучше. После того вечера, когда он просидел под ее окнами, в нем что-то сломалось. Не так, как у Лизы. Он не знал как выпускать злость и находил этот выход там, где привык: в драках, в кулаках, в крови, в сигаретном дыму.

Он перестал бриться. Через несколько дней на его лице появилась темная щетина, которая делала его старше, злее, чужим. Турбо смотрел на себя в зеркало в ванной и не узнавал. И это было даже хорошо. Потому что тот прежний Валера, который улыбался Лизе, который называл ее «феечкой», который мог быть нежным и мягким, тот Валера умер. Или должен был умереть, он же сам его убивал каждый день.

После того вечера, когда Лиза не открыла дверь, Валера вернулся к пацанам не потому, что хотел. А потому, что больше идти было некуда. Дом напоминал о ней. Только в качалке, среди запаха пота, железа и дешевого табака, он мог на несколько часов забыть, как внутри все болит.

Первое время никто не лез с расспросами. Пацаны видели, что Турбо не в себе. Он почти не разговаривал, на шутки отвечал злым взглядом, а если кто-то случайно задевал его плечом, мог разозлиться без причины. Но спрашивать боялись. Турбо и раньше был жестким, а теперь стал непредсказуемым.

– Турбо, ты с нами сегодня? – спросил Кегля в один из вечеров.

Валера сидел на скамейке, сжимая в руке бутылку с дешевым пивом, и смотрел в одну точку. Он не ответил, просто кивнул.

– Чего такой мрачный? – не унимался Кегля, – Балерина твоя что, послала?

– Еще одно слово, – сказал Валера тихо, – И я тебе зубы выбью. Все, один за другим.

Кегля сглотнул и больше не заговаривал. Зима, который стоял у турника и наблюдал за этой сценой, подошел позже, когда Валера остался один.

– Турбо, ты чего? – спросил Вахит, садясь рядом, – Он же по-свойски.

– Плевать, – бросил Валера, доставая сигарету.

– Ты злой на всех. Но больше всего на себя.

Валера резко повернулся к нему, но Зима не отвел взгляда. Он был одним из немногих, кого Турбо уважал. Он не лез в душу, но если говорил, то по делу.

– Дурак ты, Турбо. Но я тебя понимаю. Только знаешь что? Если ты будешь тут сидеть и пить эту дрянь, она к тебе не придет. А если возьмешь себя в руки, то, может, и вернется.

– Она не вернется, – глухо сказал Валера, – Я ее знаю.

– А ты попробуй.

Валера не ответил. Он докурил, затушил бычок о подошву кроссовка и ушел к мешку. Начал бить, без перчаток, просто голыми кулаками. Бил до крови, и даже тогда не остановился. Ему хотелось, чтобы боль отвлекла от той, что была внутри.

Курить он стал еще больше. Раньше пачка уходила за день-два. Теперь спокойно за вечер. Сигареты заменяли ему все: еду, сон. Он курил утром, когда просыпался, днем курил в форточку на кухне. Курил ночью, когда не мог уснуть, а не мог он уснуть почти всегда. Если он начинал курить в комнате, то Бублик чихал и уходил в коридор. Драки стали жестче и бессмысленнее. Раньше он дрался, потому что надо было защищать «своих», потому что так было принято, потому что он умел это делать и получал от этого какое-никакое, но удовлетворение. Теперь он дрался, потому что ему было плевать. Он ввязывался в любую разборку, даже если она его не касалась. Лез на рожон, подставлялся, не уклонялся от ударов.

Иногда, по ночам, он доставал из тумбочки коробочку с кулоном. Открывал, смотрел, как тускло блестит в темноте камушек, цвет ее глаз. Водил пальцем по гравировке.Бублик не отходил от него. Пес чувствовал, что с хозяином что-то не так, и пытался помочь как умел: тыкался мокрым носом в ладонь, ложился рядом, клал голову на колени. Иногда Валера гладил его, но чаще просто отстранял. Туркин не может дать ему того, чего тот ждет: Лизу. Бублик скучал по ней. Он подходил к двери, нюхал, оглядывался на хозяина и вздыхал.

В один из вечеров, когда Турбо зашел домой после очередной драки, его встретил отец. Снова увидел сына побитым и вздохнул.

– Опять?

– Снова, – фыркает Валера.

– Иди поешь хоть. Третий день на воде и хлебе.

– Не хочу, – ответил Валера, не оборачиваясь.

– Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я говорю иди поешь.

– Отстань.

– Ты из-за девчонки? – прямо спрашивает отец. Валера дернулся, но промолчал.

– Я знаю, что вы с Лизой расстались. Я не лез, думал, сам перегоришь. Но смотрю на тебя и противно становится.

– Противно? – переспросил он хрипло.

– Противно, – повторил отец, – Потому что ты не мужик. Мужик страдает молча, но при этом делает что-то. А ты развалился, ведешь себя как тряпка. На себя посмотри: щетина, мешки под глазами. Ты себя уважаешь вообще?

– А должен? – Валера повернулся к отцу.

– Должен, – твердо сказал он, – Хотя бы потому, что ты человек. А сейчас ты не человек. И она к такому не вернется. Девчонки не к тряпкам возвращаются, запомни.

Николай Григорьевич ушел в свою комнату, оставляя сына в коридоре. Турбо смотрел на дверь его спальни. В голове были слова: «Она к такому не вернется». Он знал это и сам. Но услышать это от отца было как пощечина.

Утром Николай Григорьевич зашел на кухню и увидел сына, который курил в форточку. Николай Григорьевич не пошел на смену, отпросился, сказал, что дела. На самом деле никаких дел не было. Было желание дожать, добить, чтобы сын окончательно пришел в себя. Он знал его: Валера был упрямым, как баран, и если его не тряхнуть как следует, он мог годами вариться в собственной тоске. А времени на это не было.

– Я не буду говорить, что ты дурак, – говорит мужчина без предисловий, – Ты и сам знаешь.

Валера промолчал, выпустив сигаретный дым в форточку.

– Я скажу другое. Ты не из-за любви страдаешь. Ты себя жалеешь. Потому что любовь – это когда человек думает о другом. А ты думаешь только о себе. Как тебе плохо, как тебе больно, как она тебя бросила. А про нее ты подумал?

– Подумал, – глухо ответил Валера.

– И что?

– Ей тоже плохо. Надька рассказывала, говорит, что Лиза любит, но страдает.

– Любит, – кивнул отец, – Это и так понятно. Девчонка из хорошей семьи, отличница, могла найти кого угодно, а выбрала тебя, оболтуса, который только и умеет, что драться да курить. Значит, любит. Вопрос в другом: что ты с этой любовью сделал?

Валера молчал, сжимая сигарету.

– Ты ее потерял, – продолжал Николай Григорьевич, – И потерял по своей вине. Потому что она не выдержала твоей жизни. И правильно сделала, что не выдержала. Какая девушка захочет каждую ночь ждать, позвонят ли из милиции или из больницы? Никакая. Ты сам бы не захотел.

– Я бы хотел, я бы пытался помочь, – сказал Валера тихо.

– Врешь, – говорит отец, – Если бы она вляпалась в такую же грязь, ты бы с ума сошел. А она вляпалась из-за тебя и ты ее туда затащил.

– Что мне делать? – спросил он, наконец, и в его голосе не было привычной злости. Была только усталость.

– Возьми себя в руки, – сказал отец твердо, – Побрейся, ешь нормально, выспись. Прекрати лезть в драки, как псих. Ты не животное, ты человек. Потом подумай, что ты можешь ей предложить. Не сейчас, когда она тебя не хочет видеть, а в будущем. Девчонка не к тряпке возвращается. Она возвращается к мужику, у которого есть голова на плечах и который может дать ей будущее.

– Какое будущее? – горько усмехнулся Валера, – У меня ни кола ни двора. Работы нет, образования нет, только эти..разборки.

– Вот именно, – кивнул отец, – Пока ты там, в этой грязи, она тебя боится. И правильно делает. А если ты вылезешь? Если покажешь, что можешь по-другому? – продолжает Николай Григорьевич, – Я не говорю, что это легко. И не говорю, что она сразу к тебе вернется. Но если ты ничего не сделаешь, то точно потеряешь ее. А если сделаешь, значит есть шанс.

Они простояли еще минут десять в полном молчании. Потом отец положил руку на плечо сыну.

– Ты умный парень, сын. Я знаю. Просто до сих пор ты свой ум не туда вкладывал. Вложи в другое, а я помогу, чем смогу.

Николай Григорьевич вышел с кухни, Валера смотрел ему вслед. «Возьми себя в руки. Прекрати быть тряпкой. Девчонка не к тряпке возвращается». Он прокручивал эти слова снова и снова, пока они не въелись в мозг. Туркин понял, что нужно начинать все с чистого листа, если хватит смелости. Он не знал, хватит ли, но знал, что попробует.

Турбо покормил Бублика, сам впервые за долгое время поел. Он думал, вспоминал и прокручивал в голове всю свою жизнь. Детство, когда мама была жива, потом переломный момент после ее смерти. Двор, где он научился драться, потому что иначе было нельзя. Пацаны, которые стали его семьей. И Лиза. Светлый лучик в этом мраке. Девочка с лучистыми глазами, которая почему-то разглядела в нем что-то хорошее.

Он вспомнил их первую встречу, первую ссору, первый поцелуй. Туркин тогда подумал: «Такие, как она, не смотрят на таких, как я», но она посмотрела и не отвернулась. И потом, когда они начали встречаться, он каждый день боялся, что она одумается, что поймет, с кем связалась, и уйдет, но Лиза не уходила. Она терпела его драки, его синяки, его ночные отлучки. Она ждала, боялась, плакала, но ждала. Пока не перестала.

«Девчонка не к тряпке возвращается. Она возвращается к мужику, у которого есть голова на плечах». Валера закрыл глаза и представил: а что он может ей предложить прямо сейчас? Ничего. Только свои кулаки, свою злость и свою любовь, которой, как оказалось, недостаточно. Но если он изменится? Сможет ли он тогда посмотреть ей в глаза и сказать: «Я стал другим. Ради тебя, ради нас»?

Турбо не знал, сможет ли, получится ли у него, но знал, что должен попробовать. Не ради кого-то, а в первую очередь, ради себя. Потому что если он не попробует, то навсегда останется тем, кем был: парнем из неблагополучного района, у которого нет будущего. А он не хотел такого будущего, он хотел будущего с ней. Даже если она не вернется, даже если она найдет другого, правильного, спокойного. Он хотел стать лучше хотя бы для того, чтобы не стыдно было вспоминать о себе через десять лет.

Лег Валера уже за полночь, но сон не шел. Он думал, глядя в потолок. Отец рассказывал про техникум, если сдать экзамены, можно поступить. А там появится работа, специальность. Он вспомнил, как Лиза рассказывала про свои мечты. Она хотела поступать в институт на хореографа. Соколова  так светилась, когда говорила об этом. А он сидел, слушал, и ему было немного стыдно, что у него нет таких мечт. Были только драки да двор. А что, если у него появятся мечты, если он тоже начнет строить планы? Не на день, не на неделю, а на годы вперед. Он никогда об этом не думал. Туркин не думал о том, что может быть завтра. Завтра может и не наступить. Но теперь он хотел, чтобы завтра наступило и чтобы она была рядом.

Так больше нельзя. Он встал утром с этой мыслью. И начал действовать.Это был самый трудный шаг. Труднее, чем сидеть под окнами Лизы. Труднее, чем смотреть на пустую кровать, где она больше никогда не посидит. Потому что пацаны – это была его семья. Неправильная, опасная, но семья. Они прикрывали его спину, а он их. Они вместе начинали, вместе росли, вместе проходили через огонь, воду и медные трубы. И теперь он должен был сказать им: «Я ухожу».

Валера понимал, что это может быть опасно. В их мире не уходят просто так. Уход из группировки – это предательство, а предательство наказывается. Он видел, как били одного парня, который решил «завязать», предупредили, чтобы не появлялся на районе. Но Валера был не просто членом группировки, он был Турбо. Один из лучших, авторитет, которого ставили в пример Скорлупе.

Он ждал подходящего момента. В пятницу вечером они должны были собираться в качалке, так было заведено. Валера пришел чуть раньше, сел на скамейку у входа, закурил. Когда собрались почти все, он встал. В помещении было накурено, шумно, кто-то играл в карты, кто-то качался на турниках. Увидев его, несколько человек кивнули, Кегля спросил:

– Турбо, ты чего такой мрачный?

– Слушайте, – сказал он, и голос его прозвучал глухо, – Я ухожу.

Стало тихо. Все смотрели на него. Кто-то не понял, кто-то переспросил:

– Чего?

– Я выхожу, – повторил Валера. Первым опомнился Зима. Он подошел ближе, посмотрел в глаза.

– Турбо, ты че? Это из-за Лизы?

– Из-за нее, – не стал врать Валера, – И из-за себя. Я не хочу так больше жить.

В комнате зашумели. Кто-то усмехнулся, кто-то злобно выдохнул. Потом вперед вышел парень, Шторм, один из старших, с которым у Валеры никогда не было теплых отношений.

– Слышь, Турбо, – сказал он, подходя вплотную, – Ты думаешь, это так просто? Ты думаешь, мы тебя отпустим? Ты знаешь, что бывает с теми, кто сваливает.

– Знаю, – спокойно ответил Валера, не отводя взгляда, – Руки мне сломайте, если так хочется. Или ребра. Но я все равно уйду. Можете бить, но я не останусь.

Парень усмехнулся, поджав губы. Старший замахнулся и ударил Туркина в нос, тот пошатнулся, но удар принял.

– Не надо, без крови отшивайте, – сказал Вахит твердо, – Он свой. Если уходит, то его право.

– Право? – возмутился Кегля, – Какое право? Мы кровь проливали вместе!

– И я проливал, – сказал Валера, – Но теперь хватит, я не хочу больше брать в руки кастет. Не хочу, чтобы меня искала милиция. Я хочу нормальную жизнь. Понимаете?

Понимали не все. Шторм все еще был зол, Кегля хмурился, кто-то перешептывался. Но Зима кивнул, и это было важно. Зима был авторитетом почти таким же, как Турбо. И его слово что-то значило.

– Ладно, – сказал Шторм, отступая, – Иди, но если увидим тебя на наших разборках, то мало не покажется. Ты больше не с нами и прикрывать тебя мы не будем.

– Не увидите, – пообещал Валера.

Он развернулся и пошел к выходу. За спиной снова зашумели, кто-то выругался, кто-то сказал: «Трус». Валера не обернулся. Он вышел на улицу, глубоко вдохнул весенний воздух и почувствовал, как дрожат руки. Не от страха, а от напряжения. Он сделал это, он сказал. Теперь пути назад нет.

Через три дня после дня рождения, в субботу, Лиза впервые за долгое время вышла из дома не в школу. Ей нужно было съездить в поликлинику в соседнем районе. Лиза не хотела, но согласилась, потому что дома сидеть было невыносимо.

Она доехала на автобусе, забрала справки и пошла на обратную остановку. День был пасмурным, холодным, моросил дождь. Лиза сидела под козырьком, засунув руки в карманы пальто, и смотрела на грязный асфальт. На остановке уже сидела пожилая женщина лет семидесяти, в старом драповом пальто и вязаном платке. В руках она держала авоську с хлебом и молоком.

– Девушка, – вдруг сказала бабушка. Голос у нее был тихий, но добрый, – Мне очень неудобно просить..У вас мелочи не найдется? Мне на автобус не хватает..

Лиза подняла голову, моргнула. Две секунды ушло на то, чтобы понять вопрос. Она полезла в карман, нащупала мелочь, протянула.

– Спасибо, милая, – бабушка взяла монетки, спрятала в карман, – А то сижу тут, переживаю. Автобус скоро, а денег в обрез. Пенсия маленькая, сами знаете.

Лиза кивнула. Она не знала, какая пенсия, и не очень хотела говорить. Но бабушка, видимо, была из тех, кто любит поговорить.

– Что-то вы бледная, – сказала она, вглядываясь в Лизу, – Болеете, что ли?

– Нет, – ответила Лиза, – Не болею.

– Глаза грустные. Молодой человек обидел?

Лиза вздрогнула. Она не ожидала такой прямоты. Хотела сказать «нет», потом «не ваше дело», потом просто встать и уйти. Но почему-то не сдвинулась с места. В голосе бабушки не было любопытства, было сочувствие.

– Расстались, – тихо сказала Лиза. И сама удивилась, что сказала.

– А-а-а, – протянула бабушка, словно это объясняло все, – Дело житейское. Любовь она такая.

– У нас все серьезно было. А теперь ничего, – тихо говорит Соколова. Бабушка помолчала, глядя на дорогу. Автобуса не было.

– А ты его любишь? – спросила она просто. Лиза опустила голову. Слова застревали в горле.

– Люблю, – прошептала она.

– И он тебя?

– Да.

– Тогда чего ж вы расстались?

– Он...– Лиза запнулась, подбирая слова, – Он в плохой компании. Драки, разборки. Я боялась за него. Каждую ночь не спала.

Бабушка кивнула, как будто понимала.

– Это страшно, – сказала она, – Я тоже боялась. Мой муж, царствие ему небесное, в молодости тоже был буйный. То на рыбалку с мужиками, то в карты, то подраться лез. Я его ждала, плакала, думала, не выдержу и уйду. А он возьми да и остепенись.

– Остепенился? – переспросила Лиза с недоверием.

– А как же. Детей захотел. Квартиру. Чтоб я не плакала. Он, говорит, не могу видеть, как ты страдаешь. И завязал. Не сразу, правда, срывался пару раз. Но потом понял, что семья важнее.

– А если он не остепенится? Если я его бросила, а ему только хуже будет?

– Значит, не твой человек, – просто сказала бабушка, – Настоящая любовь не ломает. Если он тебя правда любит, он поймет, что теряет. И захочет измениться. Не ради того, чтобы ты вернулась, а ради себя самого. Чтоб быть достойным.

– А если не поймет? – спросила Лиза, и голос ее дрогнул.

– Значит, судьба такая. Ты свое сделала, ушла, чтоб не убиваться. А он пусть сам решает.

– А вы не жалеете? – спросила она после паузы, – Что не ушли тогда, когда боялись?

– Жалею, что боялась. А что не ушла не жалею. Потому что он настоящим стал. И детей мы хороших вырастили, и внуков. А ты посмотри на себя: молодая, красивая. Вся жизнь впереди. Не убивайся так.

Лиза вытерла глаза, они вдруг стали мокрыми, хотя она не заметила, когда начала плакать. Из-за поворота показался автобус. Бабушка засобиралась, подхватила авоську.

– Держись, милая, – сказала она, вставая, – И запомни: любовь – это когда и врозь больно, а вы все равно друг к другу тянетесь.

Лиза улыбнулась, кивнула и бабушка пошла к автобусу, тяжело ступая. Соколова осталась сидеть на скамейке, глядя, как автобус уезжает. В голове крутилось: «Любовь – это когда и врозь больно, а вы все равно друг к другу тянетесь».

Валера проснулся с четким ощущением, что нужно работать над собой. Он встал, умылся, побрился, надел чистую одежду и сел завтракать. Отец, увидев его за столом в такое раннее время, удивленно поднял бровь, но ничего не сказал. Только спросил:

– Есть планы?

– Да, – коротко ответил Валера, – Буду восстанавливаться.

Он начал с малого. Первым делом нашел свой школьный аттестат. Нужно вспоминать школьную программу. Аттестат у него хороший. По математике пятерка, по физике пятерка, по черчению тоже пять. Учителя всегда говорили: «Туркин, у тебя светлая голова, ты бы мог в технический пойти, инженером хорошим стать. А ты в эту группировку ввязался...». Тогда он только отмахивался. Казалось, что жизнь здесь, на улице, с пацанами, с адреналином. А институт – для маменькиных сынков. Сейчас, глядя на эти пятерки, он понял, как же сильно ошибался.

В тот же день он пошел в библиотеку. В районную, большую, с высокими стеллажами и запахом старой бумаги. Библиотекарша, пожилая женщина с добрыми глазами, удивленно посмотрела на него, ведь такие посетители здесь были редкостью.

– Мне бы, – Валера прокашлялся, – Учебники по физике, математике, черчению. Для поступления в институт. Я это..готовиться буду.

– Конечно, молодой человек, – она оживилась, – Сейчас подберу. У нас есть отличные пособия для абитуриентов. А куда поступать думаете?

– На инженера, – твердо сказал Валера. И сам удивился: оказывается, решение уже созрело.

Домой он вернулся с тяжелой сумкой, набитой книгами. Разложил их на столе, открыл первую страницу и застыл. С чего начинать? Формулы казались чужими, термины непонятными. Год без серьезной учебы давал о себе знать.

– Ничего, – сказал он вслух Бублику, который с интересом наблюдал за хозяином, – Прорвемся.

И начал заниматься. С утра до ночи, с небольшими перерывами на еду и выгул собаки. Было очень тяжело. Формулы путались, задачи не сходились. Валера потел, злился, комкал черновики и начинал заново, но не сдавался.Отец, заходя вечером с работы и видя сына склонившимся над учебниками, только головой качал.

– Смотри, не перегори, – говорил он, ставя на стол тарелку с супом, – Отдыхать тоже надо.

– Успею, – бурчал Валера, не отрываясь от книги.

Параллельно с подготовкой, Туркин устроился на работу. Денег в семье было в обрез. Отец работал на заводе, получал немного, хватало только на еду и коммуналку. Валера понимал, что если он собирается поступать, нужны деньги на отдельную квартиру, на проезд, на свои личные траты. И он решил устроиться на работу.

Он обошел несколько мест: стройка, автосервис, склад. Взяли его на стройку разнорабочим. Работа была тяжелая: таскать кирпичи, мешать раствор, убирать мусор. Платили мало, но на первое время хватало. Валера приходил домой грязный, уставший, с больной спиной, но не жаловался. Он понимал, что это временно. Турбо даже получал какое-то странное удовольствие от физической усталости. Когда мышцы ноют, а руки дрожат от тяжести, думать о Лизе становится чуть легче. Не потому, что забываешь, а потому что нет сил на эмоции.

На стройке к нему сначала отнеслись настороженно. Все таки новый парень, с разбитыми костяшками, с цепким взглядом, из района. Но Валера быстро показал, что работать умеет и не ленится. Бригадир, дядька лет пятидесяти с прокуренным голосом, однажды сказал: «Ты, пацан, странный. Вроде из этих, из дворовых, а ведешь себя как нормальный». Валера не стал объяснять, что он «из этих», но пытается стать «нормальным». Просто кивнул и пошел дальше таскать кирпичи.

Работа отнимала почти весь день. Он вставал в шесть, шел на стройку, работал до четырех, потом бежал домой, перекусывал и садился за учебники.Отец видел, как сын выматывается, и однажды сказал:

– Может, бросишь эту стройку? Я поднажму, возьму дополнительные смены.

– Нет, – ответил Валера, – Это мое решение. Я сам.

Однажды вечером, Дмитрий Николаевич, отец Лизы, стоял перед дверью квартиры Туркиных. Он немного волновался, все-таки разговор предстоял непростой. Но решимости это не убавляло. Дверь открыл сам Валера. Увидел отца Лизы и застыл на пороге, бледнея.

– Дмитрий Николаевич...– выдохнул он, – Что-то случилось?

– Поговорить надо, – спокойно сказал отец, – Пустишь?

Валера молча отступил, пропуская гостя в коридор. Руки его дрожали, в голове метались мысли: зачем пришел? Ругать? Запрещать? Или, может, Лиза передала что-то?

– Чай будете?

– Буду, – кивнул Дмитрий Николаевич.

На кухне было чисто, но чувствовалось, что здесь живет мужская рука. Никаких салфеток, занавесочек, только строгий порядок. Валера засуетился, поставил чайник, достал чашки, сахар. Отец Лизы сел за стол, огляделся, задержал взгляд на стопке учебников в углу.

– Готовишься к чему-то? – спросил он.

– В институт хочу поступать, – нехотя признался Валера, – На инженера.

Дмитрий Николаевич удивленно поднял бровь.

– На инженера? А аттестат позволяет?

– Позволяет, – Валера кивнул, – Я в школе нормально учился, по техническим предметам особенно. Просто потом...ну вы знаете.

– Знаю, – отец Лизы вздохнул, – Потом группировка, разборки, дела. Я все знаю, Валер. Но не будет ли эта компания мешать тебе сейчас?

– Я вышел оттуда, – хрипло сказал Туркин.

– Вот как...Тяжело было? – спросил мужчина.

– Очень, – признался Валера, – Но я решил. Надо было давно. Просто не мог решиться.

– А почему сейчас смог?

– Потому что без нее не могу, – глухо сказал Валера, – Потому что понял: если я не изменюсь, она никогда не вернется. Да и не должна. Она права была. Во всем права, я козлом был.

– Не козлом, – поправил отец Лизы, – Дураком. Это разные вещи.

Они помолчали. Чайник закипел, Валера разлил кипяток по кружкам, придвинул сахарницу.

– Я вот зачем пришел, – начал Дмитрий Николаевич, отхлебнув чаю. – Ты Лизу мою видел в последнее время?

Валера на его слова отрицательно покачал головой.

– А я вижу. Каждый день, – голос отца стал жестче, – Она не спит ночами. Плачет в подушку, думает, никто не слышит. Свой день рождения не праздновала. Сидела в комнате, как мышка, и молчала. Мать к ней лезет, а она отмахивается. Со мной говорить не хочет. Ты понимаешь, что ты с ней сделал?

Валера сжал кружку так, что побелели костяшки.

– Я понимаю, – сказал он тихо, – Я все понимаю. Но что мне делать? Я прийти к ней не могу, она не примет. Я звонил, но не берет трубку. Я под окнами сидел ночью, не вышла. Я...

Он замолчал, пытаясь подобрать слова. Дмитрий Николаевич смотрел на него и видел: парень не врет. Не играет, а реально мучается.

– А что ты сейчас делаешь? – спросил он, – Кроме учебы?

– Работаю на стройке, – ответил Валера, – Деньги нужны. На жизнь, на подготовку. И чтобы отцу помогать.

– А в институт твердо решил?

– Твердо. Я уже и документы посмотрел, и специальность выбрал. Там экзамены сложные, но я сдам. Должен.

Дмитрий Николаевич смотрел на него и не узнавал. Перед ним сидел не тот пацан с района, которого он видел пару месяцев назад. Перед ним сидел взрослый мужчина, который готов бороться.

– Я инженер, – сказал отец Лизы, – Тридцать лет на заводе. Связи есть, знакомства. Могу помочь тебе.

– Зачем вам это? – спросил он, – Я же...я Лизе столько боли причинил. Вы должны меня ненавидеть.

– А я и не говорю, что люблю тебя, – честно ответил Дмитрий Николаевич, – Но я вижу, что ты меняешься. И если ты действительно хочешь стать человеком, я помогу. Не ради тебя, а ради нее. Чтобы, если вы когда-нибудь будете вместе, ты был тем, кого она заслуживает.

Валера молчал. Слишком много всего навалилось.

– Я договорюсь, чтобы твою кандидатуру рассмотрели на подготовительных курсах, – продолжил отец, – У меня там друг работает, завкафедрой. Он посмотрит твои знания, скажет, что подтянуть. Но учти, Валер: это только возможность. Экзамены ты будешь сдавать сам. Поступить сможешь только своим трудом и потом. Никаких блатов. Я не для того тридцать лет на заводе горбатился.

– Я понял, – твердо сказал Валера, – Спасибо вам. Правда. Я не подведу.

– Посмотрим, – Дмитрий Николаевич поднялся, – Лиза пока не знает о моем визите. И не надо ей говорить. Пусть все идет своим чередом, а ты работай. Доказывай, и себе, и ей, и всем нам.

Дмитрий Николаевич ушел, а Валера долго стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Потом вернулся на кухню, сел за стол и уткнулся лицом в ладони. Было страшно, было трудно. Но впервые за долгое время появилась надежда.

Подготовительные курсы начались через неделю. Валера пришел в институт, чувствуя себя чужим среди этих чистеньких, уверенных в себе абитуриентов. Они поглядывали на него с подозрением: одет просто, вид суровый, взгляд тяжелый. Но стоило начаться занятиям, как все изменилось.

Он схватывал на лету. То, что другие долбили часами, Валера понимал с полуслова. Преподаватели, поначалу настроенные скептически, быстро сменили гнев на милость.

– Туркин, – сказал ему как-то тот самый завкафедрой, друг отца Лизы, – У тебя хорошие способности. Если так пойдешь, на бюджет пройдешь без проблем. Только учись, не расслабляйся.

Валера кивал и учился. Днем – курсы и стройка, ночами – учебники. Спал по четыре-пять часов, но не сдавался. Мысль о Лизе гнала вперед. Он должен.

Дни тянулись один за другим. Валера вставал рано утром, выгуливал Бублика, завтракал и бежал на подготовительные курсы. Потом работа на стройке. Потом учебники, задачи, конспекты. И снова спать, чтобы через пару часов начать все заново.

Деньги он откладывал. Каждую получку складывал в конверт, который лежал под стопкой футболок в шкафу. Отец, видя такое рвение, только усмехался в усы и иногда подкладывал в конверт свои деньги, делая вид, что не замечает, как сын потом сжимает челюсть.

Но главное, что изменилось в Валере, так эти его внутреннее состояние. Он перестал злиться на себя. Просто принял как факт: он был неправ. Он причинил ей боль. И теперь его задача заслужить право быть рядом. Не выпрашивать, не умолять, а именно заслужить.

Валера понимал: откладывать больше нельзя. Каждый пропущенный день – это еще одна трещина в том, что между ними осталось. А осталось, кажется, совсем ничего. Тонкая ниточка, которая вот-вот порвется.В среду у Лизы заканчивались репетиции пораньше, и она шла домой пешком. Надька опять проболталась, сама того не понимая. Или понимая, но кто ж ее разберет. Валера не спрашивал, не уточнял, просто запомнил.

Вечером, накануне, он достал из ящика бархатную коробочку и конверт. Перечитал письмо в сотый раз, наверное. Все слова помнил наизусть, но все равно перечитывал. Потом открыл коробочку. Кулон блеснул в свете настольной лампы. Валера провел пальцем по гравировке: «моей феечке». Да, все правильно. Она его феечка и никогда никто другой не будет носить этот кулон.

Перед встречей Туркин пошел в цветочный магазин. Вид хмурый. Продавщица, девушка лет двадцати пяти, сначала испугалась, но потом, увидев, как он растерянно мнется у витрины, улыбнулась.

– Девушке цветы? – спросила она мягко.

– Девушке, – кивнул Валера, – Можно...Лилии, пожалуйста.

– Отличный вибор. Лилии – весенние цветы, – улыбнулась продавщица.

– Только свежие.

– Самые свежие, – заверила его девушка.

Продавщица собрала букет, завернув цветы в прозрачную пленку и перевязав белой ленточкой.

Лиза тем временем жила своей жизнью. Ходила в школу, делала уроки, ходила на балет. Все было механически. Надька пыталась ее растормошить, звала в кино, в кафе, в гости, но Лиза отказывалась.

– Лиз, ну сколько можно? – рыжая в который раз пыталась достучаться до подруги, – Он козел, да. Но жизнь-то на этом не заканчивается! Валера между прочим...

– Надь, прекрати, – устало отвечала Лиза, – Мне все равно.

Но было не все равно. Ни капельки.Она не знала, что Валера готовится к экзаменам. Не знала, что он работает на стройке и откладывает деньги. И, наверное, если бы узнала, то не поверила. Слишком больно было от прошлых обманов.

Лиза возвращалась из училища. Балетный класс закончился, ноги гудели, хотелось принять душ и просто лечь, глядя в потолок. Соколова подошла к подъезду своего дома. На скамейке сидел он. Валера. В той самой куртке, в которой она видела его последний раз. В руках букет белых лилий. Туркин встал со скамейки. Он не бросился к ней, не закричал, не попытался схватить за руку. Просто стоял и смотрел. Лиза невольно сделала шаг назад, прижимая к груди сумку с балетной формой.

– Привет, – сказал он тихо. Голос чуть хриплый.

Лиза промолчала. Просто смотрела.

– Это тебе, – он протянул цветы. Рука его слегка дрожала, – С опозданием. С днем рождения.

Лиза машинально взяла букет, прижала к груди. Лилии пахли так сильно и сладко, что закружилась голова.

– Валер, зачем ты пришел? – спросила она, хотя ответ уже знала.

– Поговорить, – сказал он. – Просто поговорить. Ты можешь послать меня, можешь не слушать, но я должен сказать. Я не уйду, пока не скажу.

– Говори, – выдавила Лиза.

– Я ушел из группировки, Лиз. По-настоящему. Не на словах, а на деле. Сказал старшим, что выхожу. Они отпустили, я больше не в этом дерьме.

Лиза молчала. Но внутри что-то дрогнуло.

– Я готовлюсь к экзаменам, – продолжил Валера, – Хочу поступать в институт, на инженера. Помнишь, я говорил, что в школе хорошо учился? Вот, решил, что пора это использовать. Аттестат у меня хороший, так что есть шанс. Занимаюсь на подготовительных курсах, нагоняю упущенное. Тяжело, но я справлюсь. Я работаю на стройке, – добавил он, – Деньги откладываю. Пока немного, но это мое, честное. Не с разборок.

Он замолчал, опустил глаза, потом снова поднял на нее.

– Я все это делаю ради тебя, Лиз, – голос его дрогнул. – Честно. Я хочу стать человеком, которым ты могла бы гордиться. Которого ты не стеснялась бы показать родителям. Который не будет врать, не будет пропадать по ночам, не будет заставлять тебя плакать.

Она стояла и слушала, а по щекам уже текли слезы. Валера заметил, сделал шаг, потом еще один.

– Я знаю, что причинил тебе много боли, – тихо добавил он, – Знаю, что обещал и не выполнял. Имею ли я право просить о втором шансе? Наверное, нет. Но я прошу. Потому что без тебя мне ничего не надо. Прости меня, феечка, – прошептал он, – Прости за все. За обещания, которые я не сдержал. За боль, которую причинил. За те ночи, что ты не спала.

Она всхлипнула, и бросилась к нему на шею, обхватив его руками, вжавшись лицом в грудь, чувствуя, как он дрожит, как его руки обнимают ее, как он целует ее в макушку, в лоб, в мокрые от слез щеки.

– Я тоже...я тогда не хотела тебя бросать. Я просто испугалась. И я каждую ночь жалела о тех словах. Каждую ночь, Валер! Я думала, что потеряла тебя навсегда..

– Не потеряла, – хрипло говорит он, – Я здесь. Я никуда не ушел и никогда не уйду.

– Ты правда ушел? – спросила Лиза, отстраняясь и глядя ему в глаза, – Правда-правда?

– Правда, – он кивнул, – Спроси у Вахита или у кого хочешь. Я больше не в этом деле, Лиз.

– И правда готовишься к институту?

– Правда, – улыбается он, – Если сдам экзамены, буду учиться на инженера.

Она снова обняла его, прижалась щекой к его груди. И впервые за долгое время ей стало спокойно. Потому что он был рядом. Потому что он старался. Потому что она верила.

Турбо поцеловал ее. Нежно, осторожно, будто боялся спугнуть, а она прильнула к нему, отвечая на поцелуй, и чувствовала, как внутри разливается тепло.

Потом Валера отстранился, полез в карман куртки и достал сверток.

– Это тебе, – сказал он, протягивая коробочку, – Я хотел подарить на день рождения. Не получилось.

Лиза развернула бумагу, открыла бархатную коробочку и ахнула. На белой подушечке лежал изящный кулон.

– Это как те сережки, – тихо сказал Валера, – Чтобы комплект был. Там сзади гравировка.

Она перевернула кулон дрожащими пальцами. Крошечные буквы: «моей феечке».

– Валера..– прошептала она, и слезы снова потекли по щекам, – Когда ты успел?

– Давно, – признался он, – Еще до всего этого. Лежал в ящике, ждал тебя.

– Помоги надеть, – попросила она, поворачиваясь спиной и поднимая волосы.

Он взял цепочку, застегнул замочек с первой попытки, хотя руки дрожали.

– Тебе очень идет, – сказал Валера, – А это...– он достал из другого кармана конверт, – Это письмо. Я писал его долго. Тоже хотел отдать тогда. Прочитаешь дома. Ладно?

Лиза взяла конверт, прижала к груди.

– Прочитаю, – пообещала она, – Обязательно.

Они постояли еще немного, молча, держась за руки.

– Мне пора, – сказала Лиза нехотя, – Мама волнуется. Ты приходи завтра. Хорошо?

– Приду, – кивнул он.

Она пошла к подъезду. Валера стоял, смотрел ей вслед и чувствовал, как становится легче. Он потер лицо ладонями, выдохнул и медленно побрел домой. Бублик, наверное, встретит радостным лаем, отец спросит, как дела, а он скажет: «Нормально. Все налаживается».

Лиза зашла в квартиру, разделась, прошла на кухню. Мать возилась у плиты, отец читал газету. Посмотрели на неё, увидели кулон на шее и промолчали. Только отец чуть заметно улыбнулся и углубился в чтение.

– Я в комнату, – сказала Лиза, – Устала.

– Ладно, – ответила мать, – Ужин на плите, потом поешь.

Лиза закрылась в своей комнате, села на кровать и достала конверт. Дрожащими пальцами вскрыла его, вытащила сложенный втрое лист бумаги. Почерк неровный, корявый, но до боли знакомый. Она начала читать и сразу почувствовала, как к глазам подступают слезы.

«...Я не умею красиво говорить. Но я хочу, чтобы ты знала, что ты самое лучшее, что было в моей жизни. Ты научила меня, что можно любить не за что-то, а просто так. Что можно верить людям.Я знаю, у меня много проблем. И район, и дела, и характер дурацкий. Но я обещаю тебе, что буду стараться. Буду беречь тебя...»

Лиза дочитала до конца, сложила письмо обратно в конверт и прижала его к груди, как тогда, на улице. Слезы текли по щекам.Она лежала на кровати, смотрела в потолок и гладила пальцами кулон на шее. Теперь все было на своих местах.

как вам глава? обязательно ставим звездочки, мне будет очень приятно. мой тгк «викуша сочиняет» там будут все новости и выходе новых глав🫶🏻