глава 27

«После расставания мир кажется чуть менее цветным, будто кто-то приглушил яркость всех красок. Еще вчера небо было глубоким, синим, а сегодня оно стало просто серым, бесцветным полотном, на которое даже смотреть не хочется. И самое странное – это произошло не снаружи, а внутри.»

Лиза влетела в подъезд, с силой толкнув тяжелую металлическую дверь, которая обычно поддавалась с трудом, а сегодня распахнулась слишком легко. Дверь захлопнулась. Лиза прислонилась спиной к стене подъезда. Она зажмурилась так сильно, что перед глазами появились оранжевые круги. Ей хотелось раствориться, исчезнуть, чтобы не чувствовать эту разрывающую изнутри боль.

Мокрая, продрогшая до костей, на ватных ногах она пошла к своей двери.Дома было тихо. Горел только ночник в прихожей. Мать вышла из кухни, увидела Лизу: мокрая, с опухшими глазами. И, кажется, впервые Марина Сергеевна не знала что сказать.

– Лиза...как погуляли с Валерой? Он же на твой день рождения придет? Ужин готовить? – ее голос звучал растерянно. Она спросила это, хотя сама понимала, что вопрос неуместен

– Не придет, – хрипло сказала Лиза, чувствуя ком в горле, – Ты добилась своего. Мы расстались.

Марина Сергеевна хотела что-то сказать, но дочь уже ушла в свою комнату. Шторы были задернуты еще с утра. Она не включала свет. Зачем? Он бы высветил все то, что она сейчас не хотела видеть: свои вещи, книги, этот стол, за которым они сидели совсем недавно. Просто сползла по двери на пол, обхватила колени руками, прижалась подбородком к коленям и заплакала. Громко, навзрыд, не сдерживаясь. Через минуту в дверь тихо постучал отец.

– Лизонька? – позвал он шепотом, – Дочка, открой, пожалуйста.

– Пап, не сейчас, – сквозь слезы выдавила она, – Пожалуйста.

За дверью повисла тишина, потом послышались шаги и приглушенный голос матери: «Оставь ее, потом поговорим».

Она просидела так полчаса, а потом медленно встала. На столе все еще стояли те тюльпаны, которые подарил Валера. Совсем засохшие, поникшие. Надо выбросить, надо. Прямо сейчас, не думая, не жалея. Лиза вытащила цветы из вазы и выкинула их в мусорное ведро, которое у нее стояло под столом для бумажек. Она замерла, прислушиваясь к себе. Легче не стало. Даже хуже. Теперь на столе осталось только несколько засохших лепестков. Потом надела сухую футболку и забралась под одеяло. Ее трясло, то ли от холода, то ли от недавних слез.

В комнату постучали. Вошел отец с большой кружкой горячего чая с лимоном. Включил тусклый ночник.

– Выпей, – сказал он, ставя кружку на тумбочку, – Простынешь ведь.

Лиза кивнула, но даже не пошевелилась. Дмитрий Николаевич постоял рядом, положил тяжелую теплую ладонь ей на голову, погладил по волосам. Потом так же молча вышел, плотно, но негромко прикрыв за собой дверь.

Она пролежала так, глядя в стену, больше часа. Чай остыл, так и не тронутый. Потом, уже заполночь, когда в квартире все стихло, Лиза выключила ночник. Она снова свернулась калачиком, зажала рот подушкой и заплакала беззвучно, чтобы никто не услышал, чтобы не тревожить родителей, которые и так, наверное, не спали, прислушиваясь к каждому шороху из ее комнаты. Плакала о том, что потеряла. Потому что сделала это сама. Потому что иначе было нельзя.

Валера не побежал за ней. Он знал, что сделает только хуже. Неужели это конец?Туркин не помнил как дошел до дома. Он простоял так минут десять, может, больше. Потом медленно развернулся и побрел домой. Не спешил. Куда спешить? Ее там все равно нет.

В квартире было тихо. Бублик бросился к нему, радостно заскулил, виляя хвостом, потом замер, принюхиваясь к запаху крови, и забеспокоился, засуетился.

– Тише, – сказал Валера хрипло, – Все нормально.

Пес заскулил громче, сунул мокрый нос в его ладонь, а потом вдруг побежал к двери, царапнул лапой, обернулся и посмотрел на хозяина. Он ждал. Он всегда ждал Лизу, когда она уходила, и теперь не понимал, почему она не идет, почему дверь не открывается, почему нет ее шагов, ее голоса, ее рук, которые так любили чесать его за ухом.

– Не придет она, – сказал Валера в пустоту, – Не придет больше.

Он курил в открытую форточку в своей комнате. Турбо достал из тумбочки бархатную коробочку и конверт. Так и не дошли они до хозяйки. И больше никогда не дойдут. Он хотел подарить ей это на ее день рождения, хотел увидеть ее счастливые глаза, но не успел. Теперь это все, что у него осталось. Бублик скулил рядом, тыкался мокрым носом в ладонь.

Он взял коробочку, открыл. Кулон блеснул в тусклом свете лампочки. Тот самый камушек, что был в сережках. Тот самый, который он выбирал для нее, обойдя с десяток магазинов, пока не нашел идеальный цвет. Цвет ее глаз. На обороте гравировка: «моей феечке», которая была сделана на заказ. Он хотел подарить ей это на день рождения, хотел увидеть ее счастливые глаза, ту самую улыбку. Хотел сказать, что она для него самая важная, самая светлая, самая нежная. Но не успел.

Выкинуть это он не мог. Рука не поднималась. Спрятал обратно в ящик стола, вместе с письмом. Задвинул подальше, словно пытаясь забыть навсегда. На прикроватной тумбочке сидел медвежонок. Тот самый, которого она с любовью вязала для него, переделывая несколько раз, пока он не получился идеальным, пока игрушка не стала выглядеть так, как она хотела.

Утром Лиза проснулась с больной головой. Спала она всего три часа. Мать уже суетилась на кухне, готовила завтрак. Соколова тяжело вздохнула и пошла к родителям.

– Лиза, ты как? – спрашивает Дмитрий Николаевич.

– Нормально, – коротко кивает она.

Марина Сергеевна поставила перед ней тарелку с кашей.

– Что у вас произошло?

– Расстались. Не сошлись характером. Давайте не будем это обсуждать?

Разговор был окончен. Лиза смогла съесть только пару ложек каши. Она молча встала изо стола и ушла в комнату, даже не притронувшись к чаю.Марина Сергеевна смотрела ей вслед и чувствовала...Пустоту. Она добилась того, чего хотела? Еще неделю назад она мечтала, чтобы этот парень исчез из жизни ее дочери. Она говорила об этом мужу, подругам, даже самой Лизе. А теперь, когда это случилось, не было ни торжества, ни облегчения. Была только непривычная жалость к своей дочке, которая сейчас снова плачет в своей комнате.

– Что ж ты молчишь? – тихо спросил Дмитрий Николаевич, глядя на жену, – Довольна?

– Я хотела как лучше, – ответила Марина Сергеевна, и в голосе ее впервые не было уверенности, – Она сама сказала, что не хочет в Ленинград, провалила просмотр нарочно, из-за него! Он плохо на нее влияет. Ты же знаешь, что за компания у него. Вечно какие-то драки, милиция...

– А сейчас? – отец посмотрел на нее устало, – Сейчас она счастлива?

Марина Сергеевна ничего не ответила, лишь снова отвернулась к плите. Неужели она этого добивалась?

Вечером того же дня в дверь позвонили. Лиза вздрогнула. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял Валера. Бледный, под глазами темные круги, на скуле запеклась ссадина.

Лиза замерла. Рука сама потянулась к замку, но в последний момент остановилась. Ей хотелось распахнуть дверь, броситься к нему, обнять, забыть обо всем. Но она не могла. Нельзя. Если она откроет сейчас, вся ее боль, все ее слезы, то все пойдет прахом. Она прислонилась лбом к холодной двери и зажмурилась.

– Лиза, – услышала она его глухой голос, – Открой, пожалуйста. Я знаю, что ты дома. Мне просто нужно...поговорить.

Она молчала. Стояла и молчала, чувствуя, как слезы снова текут по щекам. Светловолосая зажала рот ладонью, чтобы не всхлипнуть.

– Лиза, прошу тебя, – его голос дрогнул, – Я не могу так. Я не спал всю ночь. Я без тебя не могу.

Он стоял долго. Минут тридцать, наверное. Потом она услышала шаги вниз по лестнице. И только тогда сползла по двери на пол, уткнулась лицом в колени и снова в слезы, уже не боясь, что кто-то услышит. Мать с отцом были на кухне и, кажется, специально не выходили, давая ей возможность пережить это наедине с собой.

Телефон зазвонил через час. Лиза лежала на кровати, глядя в потолок, и не двигалась. Она боялась, что это звонит Валера. Боялась, что, если возьмет трубку, не сможет сдержаться, скажет что-то, о чем потом пожалеет. Или, наоборот, не сможет сказать ничего, а только будет слушать его голос и плакать. На третий звонок Лиза вздохнула и взяла трубку. Но это оказалась Надя.

– Алло, – наконец сказала Лиза.

– Лизка! Ну наконец-то! – послышался веселый голос, – Я тебе звоню, звоню, а ты трубку не берешь! Ты чего? Я уже думала, вдруг ты заболела или что? Как ты? У тебя же день рождения через неделю. Мы с Вахитом уже все продумали, кстати! Только ты не думай, что будет большая компания. Туркин сказал, что хочет, чтобы вы вдвоем вечер провели, романтика, понимаешь? Мы только днем забежим, поздравим, а потом он тебя украдет. Ты даже не представляешь, какой он тебе сюрприз готовит! Я знаю, но не скажу, потому что...

– Надь, – перебила Лиза тихо.

– Что?

– Мы расстались.

– Как расстались? – голос Нади вдруг стал тихим и растерянным, – Лиза, ты шутишь?

– Не шучу. В тот вечер... у кинотеатра. Я сказала, что больше не могу.

– Это из-за того, что он опять на разборку пошел? Да он же хотел как лучше! Он же для тебя старается, тебя защищает!

– Я знаю, – Лиза закрыла глаза, – Но я не могу так жить, Надь. Я не могу каждую ночь не спать и ждать, позвонят ли из милиции или из морга.

– Но он же любит тебя, – прошептала рыжая, – Он без тебя пропадет. Лиз.. может, вы просто поговорите? Ну, встретитесь? Объяснишь ему, как ты себя чувствуешь. Может, он поймет..

– Нет, Надь. Я не могу. Если я его увижу, то я не смогу уйти снова. А если остаться..то я снова буду ждать и бояться. Я не могу, – тихо сказала Лиза, зажмурившись, – Надь, пожалуйста, — сказала Лиза, чувствуя, как голос подрагивает, – Не надо. Не надо больше про него.

– Ладно, как скажешь, – тихо говорит Надя, – Но звони, если что. И еще скажу..он тебя любит. Подумай еще раз над своим решением.

Она бросила трубку, оставив Лизу наедине с этими словами.

Лиза ушла обратно в комнату, села на кровати, обхватив колени руками. Любит. Конечно, любит. И она любит. Но любви мало, когда на улице опасность, когда ночью он может не вернуться. Мать добилась своего. Теперь никто не будет пить чай на ее кухне, никто не назовет ее «феечкой», никто не прижмет к груди и не скажет: «Я тебя люблю». Больше этого не будет.

Вечером они сидели в качалке. Валера пил больше обычного, не чувствуя вкуса. Кто-то шутил, кто-то вспоминал прошлые разборки. Туркин не смеялся. Сидел, сжимая стакан, и смотрел перед собой. Зима сел рядом, спросил тихо:

– С Лизой чего?

Валера повернул голову, посмотрел на друга.

– Все.

Вахит понял. Не стал лезть с расспросами, только сжал плечо, молча выпил с ним. Потом закурил, глядя, как Турбо залпом опрокидывает еще один стакан.

Домой Валера вернулся поздно, пьяный, злой. Бублик ткнулся носом в руку, заскулил. Валера отстранил его, прошел в комнату, рухнул на кровать. Перед глазами все плыло. Он закрыл их и провалился в темноту.

На следующий день он пришел снова. И снова. Каждый вечер, ровно в семь, раздавался звонок, и Лиза, замирая, смотрела в глазок на его уставшее лицо. И каждый раз находила в себе силы не открыть. На трети день она перестала подходить к двери, делала вид, что ее нет дома. Но сердцем чувствовала, он стоит там, за дверью, ждет, надеется.

В ту ночь Лиза не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала тишину. Он не звонил и от этого было еще больнее.

Было далеко за полночь, когда ей показалось, что она слышит какой-то звук со двора. Она села на кровати, прислушалась. Тишина. Но что-то заставило ее встать и подойти к окну.Она отодвинула штору и выглянула во двор. Внизу, под фонарем, на старых футбольных воротах, ржавых и покосившихся, сидела знакомая фигура. Валера курил, поглядывая в ее окно.

Лиза замерла, вцепившись в штору. Она хотела открыть окно, крикнуть ему, позвать. Ноги сами несли ее к двери. Но рука замерла на ручке. Лиза вздохнула, проглотила слезы. Нельзя. Если она сейчас выйдет, если она позовет его, то все начнется сначала. Те же ночи без сна, тот же страх, та же боль. А она больше не выдержит.

Соколова снова легла в кровать. но заснуть так и не смогла. Лиза лежала в кровати, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. Она знала, что он там. Чувствовала. Лиза плакала в подушку, зажимая рот рукой, пока не заболели скулы. А он сидел внизу, под дождем. Так и не дождавшись. Говорят, что после слез становится легче. Но Лиза поняла, что это чушь. Легче не становится. Становится еще больнее, внутри еще сильнее ноет, и кажется, что эта боль никогда не пройдет.

Утром Лиза выглянула в окно. Под деревом, напротив подъезда, на мокрой скамейке остались только окурки сигарет. Десяток, наверное, не меньше. Она смотрела на них, и в горле снова вставал ком.

На пятый день после расставания, Валера заболел. То ли дожди сделали свое дело, то ли организм просто не выдержал напряжения. Температура подскочила под сорок, он метался в бреду, звал Лизу, просил прощения, говорил что-то бессвязное, чего нельзя было разобрать, но никто не приходил.

Отец, вернувшись со смены, застал его в поту. Испугался не на шутку, вызвал участкового врача, которая пришла через час, долго слушала легкие, мерила давление, качала головой. Врач сказала что-то про простуду, прописала антибиотики, жаропонижающее и строгий постельный режим.

– Что, по пьяни под дождем гулял? – хмуро спросил отец, суя ему градусник.

– Не по пьяни, – прохрипел Валера.

Отец вздохнул, больше ничего не спросил. Он видел, что с сыном что-то случилось, но лезть не стал. Сам расскажет, когда поймет, что надо. Валера лежал, смотрел в потолок, слушал, как Бублик вздыхает у кровати. Пес не отходил от него, лежал на полу, положив голову на лапы, и смотрел на хозяина своими преданными глазами. Иногда он закрывал глаза и видел ее. Как она смеется, как поправляет волосы. Как говорит «Я тебя люблю». А потом открывал глаза, и в комнате было пусто.

Надя с Вахитом приходили, приносили апельсины и бульон. Валера не ел, почти не пил. Смотрел в одну точку и молчал. На вопросы отвечал односложно или не отвечал вовсе.

– Турбо, очнись, – тряс его за плечо Вахит, когда Надя вышла на кухню разогревать бульон, – Ты чего творишь? Забьешься так. Она же не вернется от этого.

– Зима, – голос у Валеры был хриплый, чужой, – Как она?

– Никак, – честно ответил друг, – Сидит дома. Надя звонила, но она не хочет говорить.

Валера снова закрывал глаза и отворачивался к стене.

Он пролежал в таком состоянии три дня, а потом пошел на поправку. На четвертый день поднялся, побрился, надел чистую футболку. Вышел на кухню, чтобы заварить чай. Он закурил у окна. Внизу, во дворе, ребята играли в футбол, орали, смеялись. Мир жил своей жизнь, а он нет. Туркин вспомнил, что сигареты заканчивались, поэтому накинул куртку и вышел из квартиры.

В ларьке, за углом, была очередь. Две женщины, мужик с пакетом, терпеливо ждавший своей очереди, и впереди стояла светловолосая девушка в светлом пальто. Сердце Валеры пропустило удар.

– Лиза? – выдыхает он. Та же осанка, те же светлые волосы, падающие на плечи. Девушка обернулась. Не она. Чужие глаза, чужой разрез губ. Просто похожа, очень похожа, но не она, – Простите, обознался.

Он отвернулся, стиснув зубы. Купил сигареты, вышел на улицу. В горле стоял ком. Он искал ее в каждой очереди. В каждой светловолосой девушке. В каждом шорохе за спиной. А ее не было. Где же его девочка? Где она сейчас? Что делает? Плачет или уже забыла? Нашла кого-то другого, спокойного, правильного, такого, как она хотела?

Однажды вечером Лиза сидела на подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела во двор. Тот самый фонарь, под которым он стоял той ночью. Сейчас там пусто. Никого нет.

Лиза вспомнила, как он стоял там, под дождем, как курил, задрав голову к ее окну. Она могла бы открыть. Могла бы крикнуть, но не крикнула. За окном моросил дождь. Такой же, как в тот вечер у кинотеатра. Лиза прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Расставание с Лизой Валера переживал так, как умел только он: молча, зло. В первые дни после того вечера под дождем он вообще почти не возвращался домой. Отец хмурился, но не лез, он знал, что сыну нужно перегореть самому.

Он курил теперь без остановки, а в карманах всегда лежало по две-три пачки. Вахит замечал, что Турбо иногда закуривает новую сигарету, не докурив старую, и не говорит ни слова. Просто смотрит в одну точку, глубоко затягивается, и в глазах у него пусто.

– Турбо, ты какой-то... дерганый. Все нормально? – спрашивает Кегля.

– Нормально, – бросил Валера, доставая сигарету.

В тот же вечер нарисовалась новая разборка. Соседний район, снова полез на их территорию. Пришли толпой. Встретили их за гаражами.

– Турбо, ты сегодня с нами? – спросил Зима, глядя на друга. Валера не ответил. Он смотрел на ту сторону, где стояли чужие.

– Не надо, – тихо сказал Вахит, положив руку ему на плечо, – Ты только после болезни. Побудь в стороне.

– Отойди, Зима, – глухо сказал Валера, сбрасывая его руку.

А потом все смешалось. Он дрался жестоко, без правил, не чувствуя боли. Схватил какого-то парня и начал бить а лицу, пока тот не захрипел кровью. Кто-то сзади ударил его по голове, он пошатнулся, но не упал. Развернулся, вцепился в обидчика и бил, пока его не оттащили свои.

Валера вырвался, оттолкнул парня и снова достал сигарету. Руки дрожали, но не от страха. От злости, которая копилась внутри несколько недель и теперь рвалась наружу.

– Пошлите, – бросил он, не глядя ни на кого.

Надя появилась в субботу утром, когда Лиза все еще лежала в кровати, уставившись в стену. Рыжая позвонила в дверь, Дмитрий Николаевич, который как раз собирался на работу, открыл ей. Надя вежливо поздоровалась, скинула куртку в прихожей, заглянула в комнату подруги и сказала тоном, не терпящим возражений:

– Вставай. Идем гулять.

– Надь, я не хочу, – тихо ответила Лиза, натягивая одеяло до подбородка.

– Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я сказала идем. Ты уже который день из дома носа не показываешь, кроме школы. А в школе ты, я знаю, сидишь как тень. Так нельзя.

– Мне просто...не хочется никуда.

Надя села на край кровати, стянула с нее одеяло.

– Лизка, посмотри на себя. Ты бледная, под глазами круги, губы трескаются. Если ты еще неделю просидишь в этой комнате, то превратишься в приведение. Поэтому сейчас встаешь, моешь голову, надеваешь что-нибудь приличное, и мы идем в парк.

Лиза слабо улыбнулась, впервые за несколько дней. Надя умела быть настойчивой, когда надо, и отказывать ей было сложно.

– Ладно, – сдалась она, – Дай мне полчаса.

– Даю двадцать минут, – Надя встала, оглядела подругу, – И надень что-нибудь светлое. Хватит уже траур устраивать.

Через полчаса они шли по аллее городского парка. Весеннее солнце пробивалось сквозь облака, пели птицы, но Лиза не замечала ничего. Она шла, опустив голову, засунув руки в карманы пальто, и молчала.

Надя купила два стаканчика чая и усадила подругу на скамейку.

– Пей, – приказала она, сунув ей стаканчик.

Лиза послушно отпила глоток. Чай был горячий, сладкий. Она не чувствовала вкуса.

– Ну, – Надя села рядом, придвинулась поближе, – Рассказывай. Как ты? На самом деле.

– Я же все рассказала.

– Я спрашиваю, как ты на самом деле. Не то, что ты говоришь родителям, а то, что внутри.

Лиза помолчала, сжимая пальцами стаканчик.

– Пусто, – сказала она наконец, – Внутри так пусто, что даже плакать не могу. Только ночью могу.

Надя положила руку ей на плечо.

– Он приходил. Каждый день. Под окнами стоял, – продолжала Лиза, глядя куда-то вдаль, – А потом перестал.

– Он заболел. Валера метался в бреду, все тебя звал. Отец его еле в себя привел.

Лиза вздрогнула, и стаканчик в ее руках задрожал.

– Я знала, что он там, под дождем. Чувствовала, но не вышла.

– Ты не виновата, – перебила Надя твердо, – Ты не обязана была выходить. Ты сделала выбор, и он был правильным.

– Тогда почему мне так больно?

– Потому что ты любишь, поэтому и больно. Особенно когда расстаешься не потому, что разлюбила, а потому, что не можешь так жить.

Лиза повернула голову, посмотрела на подругу. Надя говорила серьезно, без своей обычной веселой тараторки.

– Откуда ты знаешь?

– Было у меня, – Надя усмехнулась, но грустно, – До Вахита. Мне лет пятнадцать было, наверное. Парень хороший был, но...жить с ним было невозможно. Вечно какие-то долги, темные дела. В итоге сказала «хватит». Думала, не переживу. А пережила. И ты переживешь.

– А Вахит? Он же из той же среды...

– Вахит другой, – Надя покачала головой, – Он, может, и в этой шайке, но у него голова на месте. Он знает, где граница. А Валера..он в этом с головой, Лиз. Он там родился и вырос, для него это как воздух. И вытащить его оттуда можно, только если он сам захочет. А он, видимо, пока не готов.

Лиза молчала, глядя на свои руки.

– Но он любит меня, – прошептала она, – Я знаю.

– Я тоже знаю. И он не плохой. Просто иногда любви недостаточно. Ты же сама это поняла, когда сказала ему «не по пути».

– Понимаешь, – Лиза говорила медленно, подбирая слова, – Я не боюсь за себя. Я боюсь за него. Каждый раз, когда он уходит, я думаю: а вдруг не вернется? Вдруг позвонят из милиции или...– она запнулась, – И я не выдерживаю. Я просто не могу так жить.

– Вот поэтому ты все правильно сделала, – Надя обняла ее за плечи, притянула к себе.

Лиза уткнулась носом в Надино плечо, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами.

– А если он пропадет? Если с ним что-то случится, я не смогу себе этого простить.

– С ним Вахит и я присмотрю, – говорит Надя, – И он не пропадет. Он крепкий. Просто ему нужно время. Может быть, твой уход – это то, что заставит его задуматься. Может быть, он поймет, что теряет. А может, и нет. Но ты не должна себя за это винить.

– Я так устала, – Лиза всхлипнула, вытирая слезы.

– Знаю. Поэтому сейчас мы допиваем чай и идем в кино. Я выбираю какую-нибудь тупую комедию, где никто не страдает, не умирает и все в конце женятся. Идет?

– Идет, – кивнула Лиза, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони.

– А теперь улыбнись, – потребовала Надя, – Хотя бы попытайся. Для меня.

Лиза попыталась. Улыбка получилась слабой, дрожащей, но Надя удовлетворенно кивнула.

– Сойдет. Пойдем, пока не опоздали.

Они встали, и Лиза, взяв подругу под руку, позволила увести себя в сторону кинотеатра. Весенний ветер трепал волосы, но на душе вдруг стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Валера тоже не искал встреч. Он знал, где она учится, когда выходит, какой дорогой идет. Мог бы «случайно» оказаться рядом. Но не шел, потому что понимал, что это бесполезно.

Он курил теперь постоянно. Утром, днем. Сигареты уходили одна за другой, вечером, когда не мог уснуть, выкуривал пачку, глядя в темное окно. Пепельница переполнялась, он тушил бычки, закуривал новые, и это помогало хоть чем-то занять руки.

Пацаны звали на разборки чаще. Раньше он иногда отказывался, пытался выстроить границы. Теперь не отказывался никогда. Ему было все равно. И это равнодушие пугало его больше всего.

Он дрался жестче, чем надо. Один раз врезал парню по лицу, когда тот уже лежал. Зима оттащил его, сказал с тревогой:

– Турбо, ты чего? Ты его чуть не угробил.

– Отвали, – бросил Валера, отряхивая руки. Но внутри было противно от самого себя.

Было уже за полночь, когда Валера услышал звонок в дверь.Сначала он подумал, что показалось. Кому его тащить в такой час? Пацаны разошлись, отец на смене. Но звонок повторился. Настойчиво, коротко.

Он встал с кровати, пошел открывать. Бублик уже вертелся у двери, вилял хвостом, поскуливал. Валера щелкнул замком, потянул ручку.

На пороге стояла Лиза.Мокрая, в расстегнутом пальто, с раскрасневшимся от холода лицом. Волосы слиплись. Но это была его Лиза, его нежная феечка. Она смотрела на него снизу вверх, и взгляд был такой, от которого у него все перевернулось.

– Привет, – сказала она тихо, – Я...не могла больше.

Валера замер. Сердце бешено колотилось. Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Она стояла перед ним: настоящая, живая. И он боялся дышать, чтобы не спугнуть.

– Пустишь? – спросила Лиза, а голос дрожал.

Он шагнул назад, пропуская ее. Лиза перешагнула порог, и Бублик сразу бросился к ней, запрыгал, заскулил от радости. Она наклонилась, погладила его, что-то прошептала, и пес уткнулся носом ей в ладонь, замер, словно боялся, что она исчезнет.

Валера закрыл дверь, повернулся к ней. Она выпрямилась, сняла мокрое пальто, повесила на вешалку. Ее руки дрожали, то ли от холода, то ли от волнения.

– Замерзла? – спросил он наконец. Голос сел, прозвучал хрипло.

– Немного, – она улыбнулась, потирая ладони, – Я шла пешком. Думала...

– О чем думала?

– Думала, что не могу без тебя.

Она шагнула навстречу сама, и он обхватил ее, прижал к себе, уткнулся носом в мокрые волосы. Пахло ее шампунем: цветочным, знакомым до боли. Лиза обняла его в ответ, крепко, вцепившись пальцами в его старую майку.

– Я устала жить без тебя, – прошептала она ему в грудь, – Не могу спать. Все время думаю...

– Прости, – выдохнул он, – Прости, феечка. Я все исправлю. Я завяжу, честно. Я больше не буду...

– Я знаю, – она подняла голову, посмотрела ему в глаза, – Я верю тебе.

Он сжал ее сильнее, боясь отпустить. Бублик крутился под ногами, радостно поскуливая, но Валера ничего не замечал. Только ее. Только то, что она здесь, что она вернулась.

– Ты замерзла, – сказал он, отстраняясь, но не отпуская, – Чай хочешь?

– Хочу, – мягко улыбается она, – Могу я просто побыть здесь? – спрашивает тихо, – Просто посидеть с тобой.

– Конечно.

Он повел ее на кухню, усадил на табуретку, накинул на плечи плед. Лиза смотрела, как он ставит чайник, как достает чашки, и улыбалась. Улыбалась той самой улыбкой, от которой у него внутри все таяло.

– Ты похудел, – заметила она.

– Ел плохо, – признался он, ставя перед ней кружку с чаем.

Они пили чай, смотрели друг на друга, Бублик устроился у ног Лизы, положил голову ей на колени и довольно вздыхал.

– Никуда я от тебя не денусь, – сказала она твердо, – Понял?

– Понял, – выдохнул он, прижимая ее к себе.

Лиза подняла лицо, и он поцеловал ее. Мягко, осторожно, боясь спугнуть это хрупкое счастье, которое вдруг вернулось к нему. Губы у нее были сладкими, и он чувствовал, как ее пальцы гладят его затылок, как она прижимается ближе.

– Я тебя люблю, – прошептала она, отстранившись на миллиметр, – Не прогоняй меня больше.

– Никогда, – ответил он.

Валера провел рукой по ее волосам, вдыхая знакомый запах.

– Лиз, – сказал он, – Давай начнем сначала? Я постараюсь, честно. Я все сделаю, чтобы ты была счастлива.

– Я уже счастлива, – ответила она, улыбнувшись ему в грудь, – Просто будь рядом.

– Буду, – пообещал он. Соколова подняла голову, посмотрела ему в глаза.

– Поклянись, – сказала Лиза серьезно.

– Клянусь, – сказал он.

Светловолосая улыбнулась, и он поцеловал ее снова, а внутри была уверенность, что теперь все будет иначе.

– Лиз...

– М-м-м?

– Я люблю тебя.

– А я тебя.

Он открыл глаза. Окно было открыто, и занавеска колыхалась от ветра. В комнате было темно и холодно. Бублик спал на полу, свернувшись калачиком, и вздрагивал во сне. Лиза исчезла. Валера сел на кровати, тяжело дыша, руки дрожали.

Он провел ладонью по лицу, по мокрым щекам. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.Ничего не было. Ни чая, ни кухни, ни ее улыбки. Ни Лизы.

Он медленно опустил руку, нащупал на тумбочке пачку. Сигареты кончились. Он сжал пустую пачку, смял, швырнул в угол.

Сон. Это был просто сон. Самый дурацкий сон, который только могла подкинуть ему голова. Лиза пришла, сказала, что верит. Она поцеловала его. А он...

Валера открыл тумбочку, достал коробочку с кулоном, открыл. Камешек тускло блеснул. Турбо взял кулон, сжал в кулаке так, что металл впился в ладонь. Боль была настоящей, в отличие от всего остального.

– Я все испортил, – сказал он в пустоту, – Все.

Бублик поднял голову, посмотрел на хозяина, потом перевел взгляд на дверь. На секунду Валере показалось, что пес тоже ждет. Ждет, что она войдет. Но дверь оставалась закрытой.

Валера сидел, сжимая кулон, и смотрел на эту дверь, пока за окном не начало сереть.

как вам глава? обязательно ставим звездочки, мне будет очень приятно. мой тгк «викуша сочиняет» там будут все новости и выходе новых глав🫶🏻