Глава 23

Изабелла

Мы летели в Милан. Михель клялся, что я вернусь в Нью-Йорк вместе с ним, но я видела, как он отводит взгляд. Я была почти уверена: мои братья уже всё знают. Зная Рика, он, вероятно, в своих мыслях уже расчленил Марио Дельгаса сотней самых изощренных способов. — Ты сказал им? — тихо спросила я, глядя на облака за иллюминатором. — Я сообщил Рикардо, — коротко ответил Михель. — Ах, вот оно что... Теперь понятно, почему он звонит по пять раз на дню с этими «проверками», — я прищурилась, пытаясь скрыть за иронией нарастающую тревогу. — Он волнуется, Изабелла. И у него есть на то все основания. — Не о чем волноваться, пока ты рядом, — я накрыла его ладонь своей, чувствуя его напряжение. Михель резко помрачнел, его пальцы под моими дрогнули. — Я не смог тебя защитить, — выдохнул он. Опять. Он снова возвращался в ту точку, где считал себя проигравшим. — Боже, Михель, сколько можно? Ты был в отключке, тебя отравили газом. Ты не Бог, ты не мог это контролировать... Давай просто оставим это в прошлом. Мы правда проведем Рождество в Милане? — А ты этого не хочешь? — он внимательно посмотрел на меня. — На самом деле, звучит заманчиво. Кстати! — я вдруг спохватилась. — Ты взял те пакеты, о которых я просила? Ну, те, что стояли в холле? — Взял, не волнуйся, — он усмехнулся. — Хотя, судя по их количеству, я подумал, что мы решили сменить место жительства навсегда. — Там подарки для малыша Дэвида и Аманды! Ты что, забыл? — Ах, да. Точно. Ребенок... — Михель замолчал на секунду, а затем медленно сократил расстояние между нами. Его голос стал низким и вибрирующим. — Может быть, нам тоже стоит... начать работать в этом направлении? Я почувствовала, как по телу прошла теплая волна, а глаза невольно расширились от неожиданности. — А ты сама этого хочешь? — Михель бережно заправил выбившуюся прядь мне за ухо, задерживая пальцы на моей щеке. — Да, — прошептала я, опуская ресницы. — Очень. Я подумала о таблетках в своей сумочке. Похоже, пришло время от них отказаться. — Отлично, — его голос стал на октаву ниже. — Значит, этой ночью ты полностью в моей власти. Я наконец-то загадаю свое желание. — Желание? — я вскинула бровь, глядя на него с вызовом. Он серьезно думает, что у меня короткая память? — Ты что, забыла? На острове ты проиграла мне. Не верю, что ты так легко об этом забыла. — О, я помню всё, Михель, — я победно усмехнулась. — Позволь напомнить: ты уже использовал его, когда я пришла к тебе. Ты загадал поцелуй. И ты его получил. Так что твой лимит исчерпан. — Черт... — он рассмеялся, и эта его сексуальная улыбка, как всегда, заставила мои колени дрогнуть. — Я надеялся, что в той суматохе ты об этом не вспомнишь. -Да, я помню, память у меня отличная, — ответила я с лёгкой, почти невинной улыбкой, глядя ему прямо в глаза. Под столом я отбросла обувь медленно подняла ногу, скользнула по его колену, потом выше — по внутренней стороне бедра, чувствуя, как напрягаются мышцы под тканью брюк. Он замер, дыхание стало чуть тяжелее. Я не спешила, дразнила — кончиками пальцев ног прошлась по его паху, ощущая, как под моим прикосновением мгновенно наливается, твердеет его мощная эрекция. Он дёрнулся, чуть не опрокинув бокал с виски, а в его глазах вспыхнул тот самый голод — тёмный, жадный, почти звериный. — Что-то не так, любимый? — спросила я сладким, притворно-удивлённым голосом, слегка прикусив нижнюю губу. Михель медленно выдохнул сквозь зубы, его рука на столе сжалась в кулак. — Изабелла... ты напрашиваешься, — произнёс он тихо, предупреждающе, но в голосе уже дрожала едва сдерживаемая ярость желания. Я наклонилась чуть ближе через стол, чтобы мои губы были совсем рядом с его ухом, и прошептала: — Да, милый... я напрашиваюсь. Напрашиваюсь на секс в самолёте со своим мужем. И продолжила — медленно, мучительно медленно — ласкать его ногой, чувствуя, как он пульсирует под моими пальцами, как становится ещё твёрже, ещё больше. Его дыхание сбилось, взгляд потемнел до предела. — Ты играешь с огнём, моя девочка, — прорычал он почти беззвучно, но его рука уже скользнула под стол, накрыла мою ступню и сильно, властно прижала её к своей эрекции, не давая убрать. — И если не остановишься прямо сейчас... я трахну тебя здесь и сейчас, не обращая внимания ни на стюардесс, ни на кого другого. Я улыбнулась шире, чувствуя, как между моих бёдер становится горячо и влажно от одних только его слов. — Тогда не останавливай меня, Михель... — прошептала я, продолжая медленно двигать ногой. — Потому что я хочу почувствовать тебя внутри. Прямо сейчас. — Ах, так? Значит, моя плохая девочка соскучилась по тому, как я трахаю ее? — промурыкал Михель низким, опасным голосом. Он поднялся с кресла одним плавным движением, подошёл к перегородке и одним рывком задёрнул тяжёлую занавеску, отрезая нас от кабины пилота и стюардесс. Теперь мы были в полном уединении — только гул двигателей и наше дыхание. — Иди сюда, — приказал он хрипло. Я даже не успела встать — он грубо схватил меня одной рукой за шею, притягивая к себе, а другой мгновенно нырнул под кружевные трусики. Два пальца вошли в меня резко, уверенно, и я задохнулась от внезапного наслаждения. — Ах... — простонала я прямо в его губы, когда он впился в меня поцелуем. Он подхватил меня за бёдра, уложил спиной на широкий стол, навис надо мной всем своим мощным телом. Его пальцы вновь вошли в меня и начали двигаться — медленно, глубоко, растягивая меня, заставляя дрожать. — Тебе нравится, когда я трахаю тебя пальцами, Изабелла? — прошептал он, глядя мне прямо в глаза, голос дрожал от сдерживаемого желания. Я облизнула пересохшие губы, прикусила нижнюю, пытаясь не закричать от того, как он надавливал на самые чувствительные точки внутри. Он снова поймал мои губы, покусывая их, дразня языком — глубоко, властно, будто напоминая, кто здесь хозяин. — Отвечай, — прорычал он мне в рот, не останавливаясь ни на секунду. — Дааа... — выдохнула я, выгибаясь навстречу его руке. — Умница, — похвалил он, и в награду добавил третий палец, растягивая меня ещё сильнее. Я вскрикнула, вцепившись в его плечи. — А что тебе больше нравится, моя девочка? — спросил он, голос стал ещё ниже, почти шёпотом. — Когда я трахаю тебя своим языком... или вот так, пальцами? Он круговым движением большого пальца нашёл мой клитор и начал ласкать его в такт толчкам внутри. Я задрожала, чувствуя, как подкатывает волна. — Отвечай, Изабелла, — повторил он, прижимаясь лбом к моему, не давая отвернуться. — Или я остановлюсь прямо сейчас. Я уже не могла думать — только чувствовать его внутри, его запах, его власть надо мной. — И... и то, и другое... — простонала я. — Но сейчас... пожалуйста, не останавливайся... любимый...— Ммм, Михель... — простонала я, выгибаясь под ним, голос дрожал от переполнявшего меня желания. — Я больше не могу... пожалуйста... хочу почувствовать тебя внутри... глубоко... жёстко... прямо сейчас... Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом — в его глазах пылал такой огонь, что у меня перехватило дыхание. Медленно, не отрывая от меня глаз, он расстегнул ремень, спустил брюки и боксеры. Его член — твёрдый, горячий, пульсирующий — вырвался на свободу, и я невольно облизнула губы, чувствуя, как между бёдер становится ещё влажнее. — Ммм... я никогда не насыщусь этим вкусом, — промурлыкал он хрипло, поднося к губам пальцы, которые только что были внутри меня. Он медленно облизал их, смакуя мой вкус, и этот вид — его язык, скользящий по собственной коже, его полуприкрытые глаза — почти довёл меня до оргазма одним этим зрелищем. Михель без церемонии вошёл в меня одним мощным, глубоким толчком. Мы оба застонали в унисон — громко, надрывно, как будто весь мир сузился до этого мгновения. Он был так глубоко, так идеально заполнял меня, что я почувствовала, как слёзы удовольствия выступают на глазах. И он начал двигаться — жёстко, грубо, безжалостно. Каждый толчок выбивал из меня воздух, заставлял тело содрогаться, стол под нами скрипел и дрожал, грозя развалиться под нашей яростью. Я вцепилась в его плечи, ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы, а он только рычал от этого, ускоряясь ещё сильнее. Наши тела слились — потные, горячие, идеально подогнанные друг к другу. Его руки держали меня за бёдра так крепко, что останутся синяки, но мне было всё равно. Я хотела только этого — его, внутри, без остатка. От одного лёгкого прикосновения его пальцев к моему клитору я сорвалась — оргазм накрыл меня мгновенно, я закричала его имя, сжимаясь вокруг него судорогами, пульсируя, выгибаясь дугой. Михель последовал за мной следом — с низким, почти звериным рыком вошёл особенно глубоко и замер, изливаясь в меня горячими толчками, заполняя до предела. Мы оба тяжело дышали, прижавшись друг к другу, пока волны удовольствия медленно отпускали. Его лоб упирался в мой, губы дрожали, когда он прошептал: — Моя... навсегда моя... Я улыбнулась сквозь слёзы блаженства, уткнувшись носом в его шею. — И ты мой... только мой... Когда мы привели себя в порядок, пилот объявил о снижении. Внизу уже ждал автомобиль. Несмотря на то что я покинула Милан совсем недавно, сердце предательски забилось быстрее — я действительно соскучилась. Как только машина въехала в знакомый двор особняка, я почувствовала, что наконец могу дышать полной грудью. Я нажала на звонок, и дверь почти сразу распахнулась. На пороге стояла Аманда. — А-а-а-а! Иза! — её восторженный крик разнесся по всему холлу. Мы бросились друг другу в объятия, смеясь и не желая отпускать друг друга. — Милая, ну чего ты так кричишь? — на лестнице показался заспанный, но улыбающийся Дэвид. Заметив меня, он замер. — Иза?! Иза! Я обняла его так крепко, как только могла. Пока мы обменивались приветствиями, Михель и Дэвид коротко, по-мужски обменялись рукопожатиями. — Ну же, заходите скорее! — Аманда потянула нас внутрь. В гостиной мы поздоровались с дедушкой и папой. В доме пахло кофе и уютом. Оглядевшись, я поняла, что одного человека не хватает. — А где Рик? — Всё как обычно. Ты же знаешь Рика: либо он выбивает из кого-то душу, либо... ну, вы поняли, — усмехнулся Дэвид, но в его глазах я не увидела привычного веселья. — Он в последнее время почти не бывает дома, — добавила Аманда, приглашая нас к столу. Пока мы болтали с Амандой, я ловила на себе тяжелые, пронзительные взгляды дедушки, отца и Дэвида. Их угрюмые лица говорили красноречивее любых слов — Рикардо всё им рассказал. Они не хотели бередить мою рану расспросами, но то, как крепко они сжимали меня в объятиях, выдавало их затаенный ужас. Аманда была единственной, кто оставался в счастливом неведении. В её положении это было самым мудрым решением — скрыть от неё весь тот ад, через который мы прошли. — Вы уже знаете пол малыша? — спросила я, стараясь сменить тему. Аманда и Дэвид переглянулись, и на их лицах одновременно расцвели одинаковые, полные нежности улыбки. — И?.. — я нетерпеливо подалась вперед. — Мальчик! — Аманда радостно захлопала в ладоши. — А-а-а, я так рада за вас! — я не смогла сдержать восторженного возгласа и осторожно коснулась ладонью едва заметно округлившегося живота Аманды. — Малыш, тетя уже любит тебя больше всех на свете. Ты мое маленькое солнце. Я вспомнила о горе коробок в прихожей. — Подарки! Поскольку я не знала пол, то выбирала всё в нежных белых и кремовых тонах. Я притащила пакеты из угла гостиной, и Аманда всплеснула руками. — Боже, Иза, зачем так много? Тут же вещей на целый детский сад! — с восторгом выдохнула она. Я украдкой посмотрела на Михеля. Он не сводил с меня глаз, и в его взгляде читалось нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание. Я невольно улыбнулась ему и закусила нижнюю губу. В ту же секунду его глаза потемнели, наполнившись густой, почти осязаемой страстью. Я почувствовала, как щеки обдает жаром, и поспешно отвернулась, делая вид, что очень занята распаковкой вещей. Михель Наблюдая за тем, как Изабелла осторожно касается живота Аманды, я почувствовал, как в моем черном, огрубевшем сердце разливается тепло. Эта девушка умудрилась совершить невозможное: она стала моим солнцем там, где раньше была лишь беспросветная тьма. Но идиллия длилась недолго — стоило нам, мужчинам, отойти в сторону, как воздух в комнате мгновенно похолодел. — Есть новости об этом смертнике? — спросил Эрнесто. В его взгляде полыхала чистая, неразбавленная ненависть. — Пока нет, — я коротко качнул головой. — Рикардо сейчас руководит поиском. Он лучший охотник из всех, кого я знаю. Найти Дельгасу — лишь вопрос времени. — От Рика еще никто не уходил, — подтвердил Дэвид, сжимая стакан с виски так, что побелели костяшки. — Слава Богу, вы уцелели. Приговор этому ублюдку уже вынесен, — подал голос дон Педро. Несмотря на то что он давно отошел от дел, передав бразды правления Эрнесто, его чутье оставалось безупречным. В этой семье его слово до сих пор было законом. После ужина мы поднялись к себе. Нам выделили просторную гостевую спальню. Сегодня мы останемся здесь, в безопасности стен Сальваторе, а завтра отправимся к моим родителям. — Иди ко мне, — тихо сказал я, раскрывая объятия и опускаясь на край кровати. Я мягко потянул её за руку, усаживая к себе на колени — лицом ко мне, так, чтобы её ноги оказались по обе стороны от моих бёдер. Она послушно устроилась, обхватив мою лицо руками, и я уткнулся носом в её шею, вдыхая родной запах — сладкий, чуть пряный, от которого у меня всегда кружилась голова. — Mia bella... — прошептал я хрипло, проводя ладонями по её спине. — Почему я так безнадёжно, до дрожи в костях влюблён в тебя? Она тихо засмеялась, запустила пальцы в мои волосы, начала медленно накручивать тёмные пряди на тонкие пальчики, играя с ними, как с любимой игрушкой. — Нууу... не знаю, — протянула она с лукавой улыбкой, глядя мне в глаза. — Хотя... возможно, я тебя околдовала. Наложила какое-нибудь древнее заклинание любви. Я усмехнулся, чувствуя, как её тепло проникает сквозь ткань рубашки прямо в кожу. — Точно. Ты колдунья. Самая опасная, самая сексуальная ведьма на свете. И теперь... — я наклонился ближе, почти касаясь её губ своими, — моя колдунья станцует мне стриптиз. Чему там учат в твоей школе танцев, а? Её глаза расширились от неожиданности, щёки мгновенно вспыхнули. — Что? Михель, ты серьёзно? Какой ещё стриптиз? Я пожал плечами с невинным видом, хотя в глазах уже плясали чёртики. — Ну не знаю... Но можешь начать с обычного танца. Давай, малышка, начинай. Я легонько шлёпнул её по ягодице — не сильно, но достаточно, чтобы она вздрогнула и тихо пискнула. Потом потянулся к телефону и включил музыку — медленную, чувственную, с глубоким басом, который сразу заполнил комнату. — О, это подойдёт, — удовлетворённо кивнул я, откидываясь чуть назад и устраиваясь поудобнее, чтобы лучше видеть её. Она сидела на мне верхом, всё ещё краснея, и вдруг засмеялась — тихо, нервно, но с искоркой в глазах. — Ты чего... стыдно же... Здесь же дедушка и папа в соседней комнате! Я притянул её ближе за талию, так что наши губы почти соприкасались. — А они спят, моя ведьмочка, — прошептал я, проводя большим пальцем по её нижней губе. — И даже если услышат... пусть завидуют. Потому что эта ночь — только наша. Танцуй для меня, Изабелла. Медленно. Красиво. Раздевайся для меня... медленно. — А что, Девиду с Амандой можно, а нам нет? Ну же... — прошептал я с лукавой улыбкой, прижимаясь ближе. — Здесь стены толстые, а комнаты твоего деда и отца в другом крыле. Никто ничего не услышит. Я усмехнулся, чувствуя, как внутри всё закипает. — Ах, так? Ну ты сам напросилась. Она отстранилась чуть назад, глаза блестели от предвкушения и лёгкой озорства. — Но знай одно правило, Михель... — она подняла палец, останавливая меня. — Без рук. Только глаза. Можно только смотреть. Трогать — запрещено. — Не слишком жестоко? — спросил я хрипло, уже чувствуя, как напряжение внизу живота становится почти болезненным. — Нет, — ответила она тихо, но твёрдо, и в её голосе была такая уверенность, что у меня перехватило дыхание. Она медленно встала в центр комнаты, прямо под мягкий свет лампы, и начала двигаться в такт музыке — медленно, чувственно, кружа бёдрами, танцуя только для меня. Я сидел на краю кровати, не в силах отвести взгляд. Она была завораживающей — каждая линия её тела, каждый изгиб, каждый вздох. Пальцы скользнули к застёжке джинсов. Она расстегнула её неспешно, дразняще, и начала стягивать ткань вниз по бёдрам. А потом отвернувшись наклонилась вперёд — медленно, грациозно, — и я увидел всё, что так сводило меня с ума: её идеальные ягодицы, влажную, блестящую от желания кожу между ног, то, как она слегка раздвинула бёдра, приглашая мой взгляд. Мне было абсолютно плевать, услышит ли кто-то. В этот момент существовала только она. Только её тело, её движения, её тихие, прерывистые вздохи, которые она уже не могла сдерживать. Она повернулась ко мне лицом, продолжая танцевать, медленно снимая с себя остатки одежды. Когда на ней ничего не осталось, она подошла ближе, но не коснулась меня — просто стояла, позволяя мне пожирать её взглядом. Я больше не выдержал. Резко встал, подхватил её на руки и уложил на кровать. Она даже не успела возразить — только тихо ахнула, когда я вошёл в неё одним мощным толчком. Мы оба застонали — громко, безудержно. Я начал двигаться — жёстко, быстро, безжалостно, вбиваясь в неё с бешеной силой. Она выгибала спину дугой, вцепившись пальцами в простыни, сминая их в кулаке, и каждый её стон, каждый её вскрик заводил меня ещё сильнее. — Михель... — выдохнула она, задыхаясь, — сильнее... пожалуйста... Я наклонился, поймал её губы в поцелуе, заглушая её крики, и ускорился ещё больше, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, как дрожит всем телом. Она была моим самым лучшим наркотиком — от её вкуса, от её запаха, от её стонов я терял голову, сходил с ума, и не мог, не хотел останавливаться. Мы кончили почти одновременно — она закричала моё имя, содрогаясь подо мной в оргазме, а я излился в неё с низким рыком, заполняя до предела. Мы лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу, пока мир медленно возвращался. — Ты невыносимая ведьма... — прошептал я, целуя её влажный висок. Она улыбнулась сквозь слёзы удовольствия, уткнувшись носом в мою шею. — А ты мой самый любимый пленник, Михель... Но мой член не хотел успокаиваться — он пульсировал, требовал ещё, несмотря на то, что Изабелла уже лежала подо мной совершенно измотанная, с влажными от пота волосами, прилипшими к щекам, и тяжело вздымающейся грудью. Её кожа горела, губы были припухшими от моих поцелуев, а глаза... эти зелёные, чуть затуманенные глаза смотрели на меня с такой нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Я наклонился, коснулся губами её виска, пытаясь отдышаться, и вдруг слова вырвались сами — хриплые, почти шёпотом: — Роди мне ребёнка... Она замерла. Брови медленно сошлись, в глазах мелькнуло удивление. — С чего это вдруг? — тихо спросила она. — Мы же договорились подождать ещё... Я покачал головой, проводя пальцами по её щеке, по линии скулы, чувствуя, как дрожу от переполнявших эмоций. — Нет... больше не хочу ждать. Хочу видеть на руках твою маленькую копию. С такими же глазами... с твоими глазами. С твоей улыбкой. С твоим характером. Чтобы она была вся — твоя. Изабелла приподнялась на локтях, глядя на меня сверху вниз, и её губы медленно расплылись в мягкой, почти робкой улыбке. — Ты хочешь девочку? — спросила она, и в голосе появилась такая тёплая, ласковая нотка, от которой у меня защемило в груди. Я кивнул, не отрывая от неё взгляда. — Не имеет значения, мальчик или девочка... Но если будет девочка... — я провёл большим пальцем по её нижней губе, — хочу, чтобы она была твоей точной копией. Чтобы каждый раз, когда я буду смотреть на неё, видеть тебя. Чтобы она росла такой же красивой, такой же сильной, такой же... моей. Она тихо засмеялась — нежно, почти беззвучно — и прижалась лбом к моему. — Ты невыносимый романтик, Михель... — прошептала она, обнимая меня за шею. — Но... знаешь... мне тоже вдруг очень захотелось. Прямо сейчас. Её губы нашли мои — мягко, медленно, но с той же страстью, что и всегда. Она обвила меня руками, прижалась всем телом — тёплым, мягким, родным — и уткнулась носом в мою шею. Я почувствовал, как её дыхание становится ровным, глубоким, как она расслабляется в моих объятиях, доверчиво засыпая. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться и спугнуть это мгновение. Её волосы щекотали мне кожу, её сердце билось в унисон с моим — медленно, спокойно, но так сильно, что я чувствовал каждый его удар прямо в груди. От этой любви к ней у меня физически болело сердце — не больно, а сладко, почти невыносимо. Словно внутри разрасталось что-то огромное, горячее, живое, чему не хватало места в рёбрах. Я прижал её ближе, зарылся лицом в её волосы, вдыхая её запах — смесь шампуня, её кожи и нас обоих после этой ночи. «Как же я тебя люблю...» — подумал я, не произнося вслух, но чувствуя эти слова каждой клеточкой тела. Она тихо вздохнула во сне, прижалась ещё теснее, и я улыбнулся в темноте, закрывая глаза. Мы заснули так — сплетённые, неразрывные, как будто весь мир мог подождать до утра. А пока был только этот момент: она в моих руках, моя любовь к ней, которая жгла изнутри и одновременно исцеляла всё, что когда-либо болело. И я знал — ради этой женщины, ради этой ночи, ради этого чувства я готов был жить тысячу раз. *** Прошла неделя с нашего приезда в Милан. Мы поселились у моих родителей, и дом наполнился жизнью. Мама и Изабелла оккупировали кухню, творя такие кулинарные шедевры, что я всерьез опасался никогда не выйти из-за стола. Глядя на них, можно было забыть, что мир за пределами этих стен полон дерьма. — Есть новости о том мерзавце? — тихо спросил отец, когда мы остались в кабинете одни. — Пока нет, но это вопрос времени... — я осекся, когда телефон в кармане завибрировал. — Прости, это Рикардо. Я принял вызов, и с первых слов понял: это то, чего я ждал с той самой секунды, когда перерезал розовый провод. Рик выследил этого сукина сына. Он взял его живым и теперь ждал меня. Внутри всё заледенело от предвкушения. О, я устрою Дельгасе такую кровавую вечеринку, которую он не забудет до самого ада. А потом я лично отправлю его на тот свет. По частям. Я подъехал к заводу на закате — небо было тяжёлым, кроваво-красным, как будто знало, что сегодня здесь прольётся кровь. Вылез из машины, хлопнул дверью и сразу увидел их: несколько наших парней, Рика и полуживого Марио. Он сидел на коленях, руки связаны за спиной, лицо уже опухшее, губа рассечена. Глаза — мутные от боли и страха — поднялись на меня. Я медленно подошёл, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное, холодное и очень знакомое. — Ну здравствуй, Марио, — произнёс я тихо, почти ласково. — Думал, сбежишь от нас? А я ведь предлагал тебе сделку. Честную. Ты не воспользовался шансом... Теперь я буду веселиться. Я размахнулся и врезал ему кулаком в челюсть — сильно, с хрустом. Голова дёрнулась в сторону, кровь брызнула на бетон. — Ты заплатишь за каждую секунду, что моя жена проливала слёзы. За каждую ночь, когда она просыпалась в холодном поту от кошмаров. За каждую её дрожь, которую я чувствовал в своих руках. И даже больше. Ты будешь гореть, сука. Медленно. Я достал нож — тот самый, с чёрной рукоятью, который всегда лежал в бардачке. Лезвие блеснуло в последних лучах солнца. Подошёл ближе, схватил Марио за волосы, запрокинул голову назад, заставляя смотреть мне в глаза. — Смотри на меня, — приказал я. — Хочу, чтобы ты видел, кто это делает. И начал резать. Медленно, аккуратно, почти художественно — выводил на его голой груди узоры. Сначала тонкие линии, потом глубже, кровь текла ручейками, смешиваясь с потом. Он закричал — надрывно, по-звериному, как кричат, когда их режут живьём. Каждый вопль отдавался во мне сладкой вибрацией, каждый всхлип, каждый рвущийся стон — как музыка. Я наслаждался. Каждым звуком, каждым движением лезвия, каждым новым красным узором на его коже. Он уже был неузнаваем — лицо в крови, грудь превратилась в месиво, дыхание хриплое, прерывистое. А мы даже не начали самое интересное. Я наклонился к его уху, чувствуя запах железа и страха. — Это только разминка, Марио, — прошептал я. — Самое сладкое ещё впереди. Потому что за каждую слезинку моей жены ты заплатишь кусочком себя. И я буду смотреть, как ты ломаешься. Медленно. До конца. Я выпрямился, вытер лезвие о его рубашку и кивнул Рику. — Приготовьте всё. Сегодня он узнает, что такое настоящая боль. Марио всхлипнул — тихо, жалобно, как будто уже понимал, что выхода нет. И я улыбнулся. Потому что это была только справедливость. — А когда мы закончим с тобой, Марио... — Рикардо наклонился ближе, его губы растянулись в безумной, почти детской улыбке, — мы займёмся теми, кто тебе близок. Твоей сестрой например. Его глаза засверкали диким, нечеловеческим огнём — чистое безумие, которое он даже не пытался скрывать. Рикардо никогда не знал, что такое самоконтроль. И это его совершенно не мучило. Напротив — он упивался каждым мгновением, каждым стоном, каждой каплей крови. Для него это было лучшее, что могло случиться в жизни. Глаза Марио, уже почти мутные от боли и потери крови, расширились от ужаса. Он дёрнулся в верёвках, издал хриплый, надрывный звук — не крик, а что-то среднее между всхлипом и рыданием. Он понял. Понял, что это не просто угроза. Это обещание. Мы видели, как он слабеет — дыхание становится прерывистым, веки тяжелеют, тело обмякает. Но мы не позволяли ему уйти так легко. Рикардо вкалывал ему адреналин прямо в шею — раз за разом. Когда сердце начинало биться слишком слабо, мы переливали ему кровь из пакетов, которые принесли специально. Мы тянули удовольствие, как паутину, растягивая каждый час, каждую минуту его агонии. Прошло десять часов. Десять чёртовых часов непрерывной боли. А этот сукин сын всё ещё дышал. — Блядь... ублюдок до сих пор дышит, — прорычал Дэвид, вытирая кровь с лица рукавом. Он стоял весь в красном — руки, одежда, даже волосы слиплись от чужой крови. Мы все были такими. Как будто вышли из бойни. Дон Педро наблюдал за всем из тени, сидя в старом кресле в углу ангара. Лицо его оставалось неподвижным, глаза — холодные, как сталь. Он не вмешивался. Просто смотрел. Иногда кивал, иногда чуть улыбался уголком рта — и этого было достаточно, чтобы мы продолжали. Я подошёл ближе к Марио, схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. Его лицо уже было неузнаваемым — сплошное месиво из синяков, порезов и ожогов. Один глаз заплыл полностью, второй смотрел на меня с отчаянием загнанного зверя. — Ты думал, что сможешь просто умереть? — тихо спросил я, почти ласково. — Нет, дорогой. Ты умрёшь только тогда, когда я решу, что ты заплатил достаточно. Я кивнул Рикардо. — Давай следующую дозу. И принеси паяльник. Пора переходить к чему-то поинтереснее. Марио издал слабый, хриплый стон — последний признак того, что в нём ещё оставалась жизнь. И мы продолжили. Потому что это было не просто месть. Это была справедливость. Медленная. Долгая. Неотвратимая. — Ну что ж... пришло время финального штриха, — проговорил Рик, и его глаза сверкнули безумным, почти детским восторгом. Он вытащил из-за пояса свой кривой нож — старый, потемневший от времени и крови, с зазубренным лезвием, которое никогда не подводило. Медленно, наслаждаясь каждым мгновением, он приблизился к Марио, наклонился к самому его уху и что-то прошептал — тихо, почти ласково, так что слышал только он. Я услышал как он начал пищать и двигаться, мотать головой из стороны в сторону, издавая приглушённые, отчаянные звуки сквозь пластырь на рту — мычал, дёргался в верёвках, как будто пытался отползти от самого Рика. Рик выпрямился, улыбнулся — медленно, хищно — и одним резким движением сорвал пластырь с его губ. — Нет! Нет! Только не это! Пожалуйста! — заорал Марио, голос срывался на визг, слёзы текли по разбитому лицу. — Умоляю! Всё что угодно, только не это! Зарыдал он. Я нахмурился, не понимая. Что такого мог сказать Рик, чтобы этот ублюдок, который выдержал десять часов ада, вдруг сломался окончательно? Рик не ответил. Просто вонзил клинок прямо в сердце Марио — глубоко, уверенно, до упора. А потом начал медленно поворачивать лезвие внутри. Марио закричал — надрывно, по-звериному, как будто его разрывали изнутри. Его тело выгнулось дугой, верёвки врезались в запястья до крови, но он уже не мог сопротивляться. Рик прикрыл глаза, словно смакуя каждый звук, каждую судорогу. На его лице было чистое, почти религиозное наслаждение — он упивался этим моментом, как никто другой. Через несколько секунд тело Марио обмякло. Крики стихли. Дыхание прекратилось. Только тишина и запах свежей крови. Рик медленно вытащил нож, вытер лезвие о рубашку мёртвого и повернулся к нам с довольной, почти счастливой улыбкой. — Дело сделано, — произнёс он спокойно, как будто только что закончил приятную работу. Дэвид вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и кивнул в сторону трупа. — Что ты ему сказал, Рик? Он обосрался от страха и зарыдал. Что такого ужасного ты прошептал этому ублюдку? Рик усмехнулся — медленно, почти нежно — и пожал плечами, обнажив зубы в улыбке, от которой по спине пробегал холод. Его глаза сверкнули — тёмные, бездонные, полные дикого, почти детского восторга. — Я сказал ему... — он сделал паузу, смакуя каждое слово, — что мы встретимся в аду. И что там я продолжу. Не торопясь. Вечно. Дэвид замер на секунду, а потом расхохотался — громко, хрипло, запрокинув голову. — Чувак, ты действительно больной... — выдохнул он, всё ещё посмеиваясь, но в его голосе сквозило уважение, почти восхищение. — Полностью отмороженный. Рик только пожал плечами, не переставая улыбаться. Для него это было комплиментом. Мы все молча переоделись в чистую одежду — чёрные футболки, джинсы, куртки, — смывая с себя кровь, пот и запах смерти под душем в подсобке ангара. Вода стекала по телу розовыми ручейками, унося последние следы этой ночи. Никто не говорил ни слова. Только шум воды и наше тяжёлое дыхание. Когда мы наконец вышли на воздух, ночь уже полностью вступила в свои права — холодная, звёздная, равнодушная ко всему, что произошло внутри. Я сел в свою машину, завёл двигатель. Через открытое окно увидел Рика: он стоял у своего джипа, прислонившись к капоту, и улыбался. Улыбался как безумный — широко, искренне, будто только что выиграл в лотерею. В его глазах всё ещё плясали искры того самого огня, который не гас даже после всего. Он поймал мой взгляд, поднял руку в ленивом салюте и кивнул — мол, всё в порядке, босс. Всё сделано как надо. Я кивнул в ответ, тронулся с места и поехал домой. Но в зеркале заднего вида я ещё долго видел его силуэт — одинокий, улыбающийся, как будто он уже предвкушал следующую встречу. В аду или здесь — какая разница. Для Рика это было одно и то же. *** Раньше Рождество для меня было лишь датой в календаре, очередным шумным и бессмысленным днем. Но теперь, когда у меня была моя mia Bella, любой заурядный вечер превращался в праздник. С того дня, как мы закрыли счет с Марио, прошло две недели. Всё поместье Сальваторе сияло и переливалось огнями — Изабелла подошла к оформлению нашего первого общего Рождества с каким-то особенным, почти детским восторгом. Она была буквально одержима каждой деталью, каждой лентой на елке, словно пыталась этим светом вытеснить остатки той тьмы, что мы пережили. Родители Аманды и мои отец с матерью уже были здесь, наполняя дом смехом и ароматом хвои. — Начинаем обратный отсчет! — зычно крикнул Рикардо, поднимая бокал. — Десять! Девять!.. Весь дом подхватил этот ритм. — Три!.. Два!.. Один!.. С Рождеством! — взорвался холл радостными криками и звоном хрусталя. Я обхватил лицо Изабеллы ладонями, заставляя её смотреть только на меня. — С Рождеством, любовь моя. Пусть этот год принесет нам только мир и счастье, которое ты заслужила, — прошептал я и накрыл её губы своими. — С Рождеством, любимый, — ответила она, когда мы на секунду отстранились. — Пусть наша любовь становится сильнее с каждым прожитым днем. Когда шум праздника внизу начал стихать, а гости разошлись по своим комнатам, мы с Изабеллой наконец остались одни в нашей спальне. Огромные окна в пол открывали вид на заснеженный миланский сад, залитый серебристым светом луны. Изабелла подошла к окну, всё еще в своем вечернем платье, которое переливалось, как чешуя сказочной рыбы. Я подошел сзади, обнимая ее за талию и вдыхая аромат ее волос — теперь они пахли не страхом и дымом, а мандаринами и хвоей. — О чем ты думаешь, милая? — прошептал я, прижимаясь щекой к ее виску. — О том, что это Рождество — самое тихое и громкое одновременно, — она накрыла мои ладони своими. — Громкое от любви, которая нас окружает. Я никогда не чувствовала себя такой защищенной, Михель. Спасибо, что подарил мне этот покой. Я развернул ее к себе. В полумраке комнаты ее зеленые глаза казались бесконечно глубокими. Я вспомнил наш разговор в самолете и медленно опустился на одно колено, прижимаясь ухом к ее животу. Пока там была лишь тишина, но я уже знал, что это начало нашей самой важной главы. — Я обещаю тебе, mia bella — мой голос вибрировал от сдерживаемого волнения, — что в следующем году под этой елкой будет на один подарок больше. Я сделаю всё, чтобы наши дети никогда не узнали вкуса слез, которые пролила ты. Изабелла запустила пальцы в мои волосы, заставляя меня поднять голову. — Мы сделаем это вместе, Михель Вместе. В эту ночь в Милане, глядя на спящий город, я окончательно понял: монстр внутри меня не исчез, но он нашел свою единственную святыню. И ради этой женщины, ради нашего будущего, я был готов стать кем угодно — защитником, отцом, мужем. Мы легли в постель, и когда она заснула, я еще долго слушал ее ровное дыхание. Розовый провод остался в прошлом. Впереди была только жизнь.