Уборка урожая

У нас на заводе из союза приехал председатель и говорит так: — Нам нужны рабочие на жнива, потому что уродил хлеб, а собирать некому. В колхозах люди повымирали – мало совсем осталось людей. И надо собрать урожай, чтобы дальше не продолжался голод. Мне от вашего завода, нужно шесть человек: самых лучших ударников. Тогда первые были – это ударники, знаменитые люди. Конечно, как я делала по три-четыре нормы, я была там ударником. Шесть человек выделили. Попала и я в этот список. Директор меня не пускает: как раз мне назначили санаторию, пришла путёвка. А причём санаторий такой, что только надо там быть днём, а ночью там места нету. Евреи все накупили себе путёвки, позанимали места, а для больных места нету. А что же я могла делать, где я буду ночевать. Если я пойду днём в санаторий, а ночью по улице ходить, где-то прятаться от милиции. Значит, не могу. Да ещё другой недостаток был. В санаторий люди идут все одетые, красивые одежды в них, а у меня два платьица бедненькие, ситцевые остались. Я молодая девочка, мне стыдно, чтобы люди видели меня в городе в такой одежде. Я еду на степь. Сама еле на ногах стою. Председатель союза говорит: — На шесть дней мы посылаем шесть человек. Даём сразу целый хлеб двух килограммный и ещё ... (не помню что) до хлеба. Это даём на три дня, а через три дня опять привезём по хлебу каждому человеку. Ну, что можно сказать? Хлеб – это жизнь для человека, жизнь для его тела. Я говорю так: — Я еду, значит, и буду иметь хлеб! Никто не имел права меня задержать. Когда я увидела этот хлеб, мне кажется, что даже на цепях не удержали б.Поехали мы, шесть человек. Покушали мы немного этого хлеба и оставили. Утречком устали и пошли вязать: косилка косила, а мы вязали снопы. Оставили мы наши сумки. Пока мы на обед пришли, то колхозники съели наш хлеб. Мы остались ни без чего. Правда, там борщ колхоз привозил, капусту, кабачки и морковку. Даже картошки не было. Побыли мы там три дня. Через три дня опять приехал председатель и привёз нам хлеб. Мы такую рассказываем историю, что наш хлеб съели. Он говорит: — Зачем же вы оставили. Оставайтесь один, и дежурьте по очереди. Так мы, конечно, и сделали. Так мы помаленьку работали. Через шесть дней приехал за нами председатель союза. Ну, все уезжают, а мне ехать некуда: у меня нету квартиры. Как воротиться в город, когда у меня нету квартиры. Думаю: что делать? Здесь председатель колхоза, председатель сельсовета, весь коллектив говорят: — Мы просим, чтобы вы эту девочку оставили. Она такая быстрая девчонка: мы видим, что она любит работать. Оставьте! Председатель говорит: — Я не могу оставить! Я же не буду привозить хлеб. Они говорят: — Мы будем кормить! С тракторной бригадой. Килограмм хлеба на день, килограмм молока и борщ. В общем, три раза в день трактористов кормили; и мне уже был расчёт остаться. Осталась я спать, конечно, на степи. Квартиры, конечно, нигде нет. Село – три километра. Что я там буду искать в селе. На пшеницу положила голову ночью и сплю. Но работала я недолго: мне стало плохо. Крепко стало жарко. Мне стало с сердцем плохо и меня мёртвую завезли в больницу. Выслушали меня в больнице и сказали, что на солнце мне нельзя работать. — Но что же сделать? — Будешь работать по утрам и к вечеру, а днём будешь отдыхать. Для меня было выгодно и это тоже. Так я поработала там полтора месяца. А в городе уже появился коммерческий хлеб. Уже, кто приезжал из города, рассказывали, что появился коммерческий хлеб. Шесть рублей – один хлеб двух килограммовый. Значит, по три рубля килограмм. Но красивый такой хлеб, белый. Продавали уже хлеб коммерческий. Ну что ж, мне дали премию здесь: пятьдесят килограмм муки мне здесь дали, денег немного дали, хорошие документы мне дали, дали справки. Я уехала. Надо было бежать до поезда. Поезд стоит одну минуту, а мне надо было крепко бежать, чтобы успеть на поезд сесть. И я с этой мукой и кое-какой ещё был у меня груз. И я так крепко бежала, чтобы не опоздать. Добежала я до поезда, положила муку, вылезла на поезд, и поехали. Приезжаю на главный вокзал, а сойти не могу. Надорвались у меня ноги. Ноги не действуют. Что же делать? И муку я не могу поднять. Сверх сил я бежала с грузом, и мне подействовало на ноги. На весь организм как-то я свалила эту муку, оттащила от перрона, села и сижу возле садика: не имею, куда идти, никого у меня нету. Скорбь охватила моё сердце. Ноги мои не действуют, и нету, где деться. Родной мой город! Я в тебе родилась и росла, и я чужая для всех, и ты для меня чужой. Я не имею никого, и нету, где деться. Сижу я и горюю. Ну что ж, обдумываю: куда мне броситься? что бы предпринять? Вспоминаю: одна работница у нас на заводе работала, и она жила недалеко от вокзала. Так, но добраться туда нет сил с этим грузом. Подозвала я одного пожилого мужчину. Я говорю ему: — Помогите мне занести этот груз, да ещё и меня дотащить на трамвай, потому что у меня ноги не действуют, а я вам заплачу. Он быстренько взвалил на плечо муку, меня подхватил и потащил меня к трамваю, посадил меня на скамейку, поставил муку. Подъехали мы к дому. Я зашла к этой женщине знакомой. Большую миску ему набрала муки. Он так был рад, что не знал, как меня отблагодарить, потому что время трудное – ничего нету. Хотя хлеб есть, да денег нету. Появился хлеб, а надо иметь денег, чтобы купить его. Вот и я, конечно, ему благодарна, что он мне помог. Отдохнула я там, удалось мне переночевать одну ночь. А потом я пошла помаленьку. Ноги мои немного отдохнули и стали понемножку шевелиться. Пошла туда, где приехала эта сестра той женщины, что я ночевала у неё, на ту квартиру. Думаю: попрошу её, может быть она меня примет. Буду как-нибудь прятаться пока смогу прописаться. А там дворничка была – старуха такая ядовитая. Бывало я только зайду туда, переночую – она идёт уже с милиционером, и я должна прятаться. Пришла я, значит, до этой женщины, она говорит: — Переходи ко мне – как-нибудь будем бороться! Но только я выхожу во двор, как эта старуха, тоже напротив идёт: — А ты пришла? Где ты была? А я говорю: — Я была в деревне на уборочной кампании. Заработала деньги, заработала пятьдесят килограммов муки. Вот вы меня всегда выдавали, хотели посадить в тюрьму за то, что я ночевала. — Ой, знаешь, не вспоминай об этом. Перебирайся ко мне! Я говорю: — Как я к вам переберусь? Ведь вы же меня хотели посадить в тюрьму. Я же не прописана, паспорта у меня нет, потому что я не дошла до возраста, до паспорта. — Ну, ничего! Как-нибудь будет, но перебирайся, я прошу! Я старушка – мне трудно одной. Конечно, церемониться я не любила – деться некуда. Пошла я, забрала муку, кое-что продала, кое-что раздала, и уже мне было хорошо. На заводе у меня собрались деньги, потому что завод платил, кто работал на уборочной кампании. Выплатили двойную плату, так что я могла уже купить себе одежду и одеться даже. И стала я опять работать на заводе. В скором времени я получила паспорт – прописалась. Уже как будто бы стало легче, потому что хлеба было вдоволь в городе.