Начало сильного голода

Всё было хорошо, но начался голод. Начался сильный голод, и пришло такое великое горе. Наш завод стал по третьей категории по отправке сырья. Банк не выдавал деньги: работаем, а зарплаты не получаем. Хлеб давали по карточкам: триста грамм на день. Очереди такие, что достояться нельзя: надо идти на работу. Не успел утром взять хлеб – очередь не дошла, завтра тебе уже его не отдадут. Горе великое пришло. Всё продала. Какая была одежда, я её продала. Да ещё вдобавок: перебралась с одной квартиры на другую, чтоб было ближе к заводу. Выписалась, пошла прописываться, а оказалось, что там уже другой район. Зашла я в паспортный стол. Говорят: “Теперь не прописывают до особого распоряжения. Никого не прописывают, потому что начинается паспортная система”. И вот, постигло опять горе меня. Немножко я поработала на этом заводе. Мне стало радостно, потому что, когда я получила первую получку, я сразу, пойдя пешком домой, купила килограмм халвы. Пока дошла домой, я съела. В другой магазин зашла – купила килограмм конфет. Пока дошла домой съела их. Я сильно любила сладость. Мясо в моей жизни я редко ела. Но конфеты, сахар, халва – это была моя любимая пища. Я в неограниченном количестве могла скушать сахара. Теперь, когда пришло такое горе, что голод начался, последние вещи надо продавать. Всё дорого. Карточку подружка у меня уворовала: на три месяца я осталась без хлеба совсем. Так хоть когда-нибудь я могла получить этих триста грамм. А когда карточки нету, уже никто мне не даст хлеба. И вот такое горе, которое трудно высказать. Люди падали, как снопы во время жнив. На работу иду – сидят, просят на улице. С работы иду – переступаю через трупы. Вот такая была голодовка страшная. Докупиться нельзя было ни до чего, если и что продал. Хлебчик один маленький продавали спекулянты по сто рублей. А где же взять этих сто рублей – зарплату не давали. Но какой-то выход каждый человек находит со всех трудностей. Иногда я получала хлеб, когда у меня была карточка: были карточки, которые у меня ещё не украли. Я могла немного, конечно, поддерживать себя. Я продавала этот хлеб, потому что хлеб скушаю сразу. А хлеб мы получали на два дня. Значит, это шестьсот грамм. Я его продавала за пять или шесть рублей – уже у меня было на шесть дней пропитания. Я за рубль покупала стакан семечек, и за пятьдесят копеек покупала десять конфет-подушечек. Это была моя пища ежедневная. Когда я приходила из работы, я эти семечки полущила, съела и выпила чай с этими подушечками. И вот так я работала до тех пор, пока у меня не стало силы. Ослабело у меня сердце, что я на работе падала, и через день вызывали скорую помощь, чтобы мне дали уколы какие- нибудь, пока не запретили мне работать, потому что силы уже в меня не стало. От истощения я заболела сердцем. Днём я работала, потому что нету, где деться. На квартире не могу жить, потому что милиция преследует тех, кто не прописанный. Как только узнали, что ты не прописан, моментально очутился ты в тюрьме. Недель две я живу на квартире, пока дворник не узнал. Дворник узнал – приводит милиционера – я убегаю. Днём работаю на заводе, а ночью нет, где спать: так же само надо где-то скрываться, где-то прятаться. Так проходит больше полгода. В конце концов, у меня не было что продавать. Настало опять лето. Жара сильная, голод. Я уже целую неделю не имела за что выкупить хлеб. Продать не было что, а за хлеб надо было заплатить двадцать копеек. У меня осталось двадцать носовых платков. Я собрала этих двадцать носовых платков и пошла на толчок. Думаю: может кто-нибудь купит за двадцать копеек этих двадцать платков, и я, может быть, выкуплю хлеб. Но никто и не посмотрел на эти мои платки, пока я их не бросила в мусорный ящик, а сама уже ходить не могла. Уже полторы недели во рту у меня ничего не было.