Отправка в больницу

Опять у меня было путешествие, но, правда, недолго. Поступила я к одним евреям. Работы было выше головы, но они были люди хорошие. Выходных они мне, конечно, не давали, но пару часов я могла поспать. Так вот и это было уже хорошо. Уже они мне платили восемь рублей. Я уже могла кое-что купить на ноги, – один месяц тогда было всё дешево, – но без денег, однако, не купишь ничего. И вот так жизнь, знаете, не игрушка: приходится всего встретить. Очень узкие дорожки пришлось мне проходить, чтобы пробивать вперёд дорогу к жизни. Я всегда вздыхала, что я такая маленькая: я очень была маленькая ростом. Как мне нужно было пойти на другую должность, хозяйка посмотрит на меня – и смотреть не хочет. Она говорит: — Что она может делать эта девочка? Мне надо убирать, мне надо стирать, надо готовить кушать, вот. А с неё что ты возьмёшь? Её надо ещё нянчить! И я обиженная уходила и плакала на себя: “Почему я не расту, всё время маленькая, и меня люди пренебрегают. Когда бы я была взрослой, я бы не страдала так. Хотя бы я скорей выросла, чтоб я пошла на завод работать! Я бы если б получила получку, я б себе купила целый килограмм халвы и съела б сразу. Я б себе купила конфет много и кушала б их без конца; и пряников бы купила вкусных!” И всё то время у меня была эта мечта.Мне очень нравилось, когда выходили работницы из фабрики: синий был халат, сатиновая белая косынка у них. Так мне это нравилось: “Когда же это будет, что я буду взрослая, что я буду работать на заводе или на фабрике, и я буду иметь синий халат и белую косынку?” Но помаленьку время шло. Я как будто бы всё время не росла. И вот я поступила к этим евреям, которые, как я говорила, что они были более так человечнее. У них была семья восемь душ. И было пять комнат и кухня, прохожая, коридор – печки надо было топить. Была бабушка – законница. Она ела только кашерное. Я каждую пятницу должна была целую ночь сидеть под рыбным киоском, чтобы я была первой в очереди, чтобы раненько уже получила рыбу и начинала работать. Потому что без рыбы никак у них не совершалась суббота. Хотя у них, у евреев, были и другие яства, но в особенности им была нужна рыба. Сколько ночей я просидела на морозе, – посчитать нельзя, – никогда не простуживалась. Теперь – заболела я тифом. А кто знал об этом? Ведь я у чужих людей. Я такая была больная: горела как огонь, высокая температура. В кладовке я себе сделала комнату: я там жила. Ночью меня закрывали на ключ. У меня была сильная горячка, и я ночью переворачивала холодильник, шкафчики, всё что было. Мне всё время в горячке показывалось, что на меня нападают жиды, хотят убить, и я отбиваюсь. Вот так я пролежала там месяц: в великих страданиях, в большинстве без сознания. Никто не знал, что у меня тиф, но я хорошо знала. В то время в больницу можно было попасть только тем, у кого была больничная книга. Мы платили взносы, и нам выдавали больничные книжки. Если заболел, тогда тебя клали в больницу, а без книжки не принимали. Я почувствовала, что я больная тифом, потому что я в очень раннем детстве уже болела один раз. Тогда у меня был сыпной тиф, а теперь я заболела брюшным тифом. Я об этом сама знала. Я взяла свою книжку больничную, пошла в подвал и положила на один столб, который держит пол. Там она наверно хранится и до сего дня: никто её не может там найти, разве разнесут этот дом в пух и прах. Значит, в больницу они не могли меня отправить. Вызывали врача. Районный врач был каждый день, и каждый день был частный врач. И ни один не мог признать, что со мной. Наконец уже какая-то комиссия налетела, проверяла там документы у врачей, что у меня температура сорок градусов уже целый месяц. Приехал один главный врач, осмотрел меня и сразу сказал, что у меня брюшной тиф. И меня отправили в больницу: сразу подошла карета, и меня забрали. Горько я не хотела попасть в больницу. А у меня были очень красивые волосы. Чуть ли ни до колен были косы красивые. Вьющие две косы я всегда заплетала. Во время болезни никто меня не расчесал. Эти волосы, конечно, в горячей температуре, – я вся была горячая, – они стали крепкие, слепились почти. Я знала, что если я попаду в больницу, то меня постригут. Так оно и было. В больнице меня постригли. Я в больнице долгое время лежала без сознания. А когда пришла в себя, то я увидела, что в палате лежат все пострижены, и я подумала, что это мужская палата. Говорить не могла, и не было у меня движения ни в руках, ни в ногах – ни в чём. Потом, когда мне всё время давали уколы, поддерживали, однажды у меня начала действовать рука. Я потрогала себя за голову, и я пришла в великий ужас: моя голова была голая как ладонь. А мне уже было в то время четырнадцать лет. Такая девчонка обезображенная. Но что же сделаешь? Горю моему не было конца. Помаленьку я стала выздоравливать. Но крепко хотела кушать, а тем, кто больной тифом, в больнице кушать не дают. Бульончик, правда, эти евреи через день приносили: бутылку бульона и бутылку молока. На этот бульон я никогда не могла смотреть, и на молоко. Потом помаленьку я начала приходить в себя, просить начала, чтобы меня выписали, причём под расписку. Но меня не хотели выписать. Я сказала, что за мною приедут, чтобы меня выписали. Потому что я уже два месяца пролежала в больнице и месяц лежала дома – я три месяца проболела этим тифом. Я была такая страшная, что меня пугались люди. Когда я договорилась, что приедут за мною хозяева, выписали меня, принесли мне одежду; а я на ноги не могла встать, ходить не умела. Ну, ждали, что приедут хозяева, а откуда хозяева могли знать, что я выписалась. Я попросила, чтобы вывели меня до трамвая. — Они, – говорю, – придут. Санитарки взяли меня – вывели. Как раз против больницы останавливался трамвай. Я попросила: — Посадите меня на трамвай: мне близко домой. Они никак не хотели, но я стала плакать, и они меня посадили. Когда привели меня в трамвай, полтрамвая поднялись и отошли в сторону – дали мне место и смотрели на меня. Наверное, если бы мёртвого человека вынули из гроба, он был бы не такой страшный, как я была. Когда трамвай пришёл к конечной остановке, где мне надо было сойти, – а мне надо было ещё два с половиною квартала от трамвая добираться домой, – я попросила, чтобы меня сняли с трамвая. Меня сняли и посадили меня на тротуар.Я сидела, наверное, полчаса, а потом я начала руками и ногами карабкаться – как маленькие дети, которые учатся ходить. Вот так я несколько метров сделаю и сижу. И так я карабкалась на четвереньках, пока не докарабкалась до того дома, где служила. А там уже возле дома я упала совсем и ничего не помнила. Но через окно увидели – как раз были гости в этих хозяев. Меня занесли. Таким путём я избавилась от больницы. Пришлось, конечно, ещё некоторое время лежать, но уже я могла кое-чего покушать и выходить помаленьку: держалась за стены, пока окрепли мои ноги. Но ведь не дома я находилась, – а находилась в чужих людей, в тех в которых я служила, – и нужно было отработать за то, что дадут покушать. Самостоятельно я не могла работать, но уже могла сидя помыть посуду. Дальше надо было полы натирать: все комнаты натирали мастикой. Но как я ногами не могла натирать, значит, я на коленках на руки надевала щётки и натирала пол. Таким путём я могла прокормиться. Но, между прочим, я поправилась. Стала опять по-прежнему работать в этих евреев. Но тяжесть всё время я носила. Никогда отрады в сердце моём не было. Мне всегда казалось, что я что-то драгоценное потеряла и не могу уже найти. Иногда меня вечером пускали пойти в кино. Я спешила пойти в кино, чтобы найти утешение. Но когда я приходила в кино и смотрела на все представления, на меня нападала такая тоска, что у меня силы не хватало до конца досидеть. И когда я выходила из этого кино, мне казалось, что у меня ещё большая тяжесть на моём сердце, нежели была раньше.