Глава 37

Марсель вернулся в Италию под утро. Воздух пах морем и пеплом, как всегда, когда он возвращался из дел - с чужими кровями на руках, с чужими лицами в памяти. Семь месяцев он не был дома. Семь месяцев как не видел свою дедушку. Семь месяцев как не смотрел в глаза своей возлюбленной. Семь чёртовых месяцев он не был дома. И за это время дом успел зарасти пылью и призраками.

Он бросил пиджак на кресло, достал бутылку вина и пил прямо из горлышка. Не ради вкуса - ради забвения.

Дом будто жил её запахом. Даже стены дышали ею - Джади. Она ведь жила здесь совсем немного, но успела вплести себя в каждую трещину на мраморе, в каждый отблеск бокала.

Даниэль и Марио говорили ему, что Джади сбежала, что предала, может даже убила старика Антонио. Он слушал, верил, потому что легче было злиться, чем чувствовать. Но стоило войти в дом, и каждая стена будто шептала её имя.

Он пил снова и снова - будто надеялся заглушить чувство, которое всё равно не отпускало. Вино уже давно не грело, просто помогало не думать. И всё равно он знал: никакой алкоголь не спасёт его от самого себя. Он думал о ней везде - на переговорах, в бою, в те моменты, когда ноги подкашивались от боли. Никому этого не показывал, держал лицо каменным.

Но однажды, когда его вынесли с поля, раненного так, что он почти не дышал, всё слетело. Его трясло в лихорадке, и он сам, того не понимая, шептал её имя снова и снова. Будто боялся потерять её даже там, в темноте своего сознания. Пальцы иногда заметно сжимались, будто он тянулся к кому-то, но глаза оставались крепко закрытыми. И всё что выходило из уст - это её имя, говорил чтобы она не отпускала его, и дальше сбивчивые слова, которые никто толком не разобрал. Но было понятно одно: он видел её даже там, где должен был видеть только боль. А когда он очнулся - ребята ничего не сказали, но они уже знали, что он таскал эту женщину внутри себя, глубже, чем хотел. Марсель помнил всё что он говорил, но промолчал. Просто сжал зубы и сделал вид, будто ничего не было.

Ноги сами вели его наверх. К комнату где были её вещи, родной запах, упавшие волосы, всё, что хоть как-то связывало её с этим местом. Марсель прошёл в её комнату.

Комната встретила его тишиной, той, что режет слух. Даже пыль лежала так, будто боялась его тревожить.

Запах... тот самый, едва уловимый, но родной. Сладковатый, тёплый, женственный. Запах, который прожёг ему память так глубоко, что он бы узнал его среди тысячи.

Марсель прошёл внутрь медленно, будто ступал на чужую территорию, хотя это была его собственная. Каждый шаг отзывался в груди тяжёлым стуком.

Её заколка на столике. Её шарфик, брошенный как попало. Папа волос на подушке, которые он когда-то называл неухоженностью.

Он стоял, просто дышал этим воздухом... и понимал: да, она всё ещё здесь. Не телом. Но чем-то, что он никак не мог выбить из себя.

И тогда взгляд упал на то, что взгляд избегал семь долгих месяцев.

Холст. Накрытый тканью.

Он подошёл. Рука дрогнула - и это его разлило ещё больше. Он сорвал ткань резким движением, как будто это была сама ложь, которой его кормили все эти месяцы.

Картина открылась полностью. И его будто ударило током.

На холсте были его глаза. Глубокие, чёрные, тяжёлые - пугающе узнаваемые. Такими он смотрел только на неё. С того расстояния, где человек уже не враг, а судьба.

Но это было не главное.

В самих зрачках - отражение. Силуэт девушки. Тонкий, женственный...И отчётливо - беременный.

Он вдохнул резко, как будто кто то сжал его горло.

На секунду комната поехала. Мысли как будто взорвались. Гнев. Шок. Сомнение. И что-то ещё - то, что он никогда бы вслух не признал. Одинокая, тяжёлая, почти горячая слезинка скатилась по щеке. Первая за много лет. Первая, которую он даже не заметил - просто почувствовал, как она падает на край холста.

Картина дрожала в его руках. Или это дрожал он сам.

В следующую секунду будто сорвало предохранитель.

Марсель рыкнул, не разбирая откуда звук - из горла или из груди. Картина шмякнулась на пол. Стул перевернулся от удара. Плед она когда то носила - сорван. Книги, её расчёска, заколка- всё летело в стены.

Он не был пьяным. Он был разрушенным.

Комната, когда-то тёплая и тихая, превращалась в хаос. Точно так же, как его голова в последние месяцы.

Он пнул ящик - тот распханулся, высыпав мелочи. Он сдвинул книги со стола - они разлетелись. И тут, падая, одна из них раскрылась...

Чёрный блокнот. Тот самый, мрачный, строгий, почти угрожающий на вид - пока Джади не решила его «исправить». Она заклеила его зелёными, пастельно-розовыми стикерами, как будто пыталась приручить этот тёмный, взрослый предмет, превратив его во что-то тёплое, чуть детское, но очень её.

Вот что стояло на первой раскрытой странице - будто дневник сам решил: ему нужно прочитать именно это.

Иногда он кажется мне холодным. Как будто в нём стены, через которые я не знаю, как пройти. Но почему-то рядом с ним я чувствую себя спокойно, безопасно. Смешно, да? Я незнаю что это значит. Наверное это все оставшиеся детские чувства.

Марсель моргнул медленно, тяжело. Слова - не били, они резали. Тихо. Осторожно. По живому.

Он перевернул страницу хотя рука дрожала - едва заметно, но предательски.

А там - ещё строчки, где она пыталась объяснить себе, почему её тянет к нему, а потом злилась на себя за это. Где признавалась, что иногда хочет уйти навсегда, а иногда... просто чтобы он сказал что-то тёплое.

Следующая страница была загнута по углу - её привычка, когда она оставляла «позже перечитать». Марсель разогнул уголок. Бумага мягко хрустнула.

И слова там уже были другие. Тяжелее. Честнее. Слишком голые, чтобы их спокойно читать.

Он опустился на край её кровати, дневник всё ещё на руках.

Там - рисунок. Силуэт. Маленький. Крошечный.

Малыш.

Под рисунком надпись:

«Сегодня  я впервые узнала о тебе....

Дальше пустые строчки - она не смогла продолжить сразу. Словно боялась саму себя. Словно боялась его. Но всё же продолжила.

Он бы не обрадовался. Я услышала их разговор с Лилиан. Он сказал, что не хочет детей. Я не могу ему признаться, что я беременна его ребёнком. Я не могу потерять его. Но я не могу потерять и этого маленького... нашего.

«Нашего».

Марсель выдохнул так резко, будто кто-то ударил под рёбра. Слова мерцали перед глазами, будто он не верил в них.

Его ребёнок. Его.

- Она думала, что я не хочу детей. Да, это правда. Но... я признался ещё тогда, что я бы был счастлив если бы у меня были дети от тебя, моя perla.

Он пролистнул дальше.

Я виделась с ним сегодня... Зейном. Биологическим отцом, если можно так его назвать. Он сказал, что если я не уйду от Марселя, он убьёт его. Если уйду - оставит его в живых. И сказал, что мама... мама страдает там, одна, и я должна сделать выбор. • Если уйду из этого дома, то все останутся живы. • Ечли останусь то Марсель, мама, Антонио, Даниэль и другие пострадают.

Марсель отодвинул дневник от лица. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один.

И в этот момент ярость, вина, любовь - всё смешалось в нём как порох, как взрыв, который должен был разнестись наружу.

Страница. Следующая.

Я решила. Я уйду. Я спасу его, даже если он меня разлюбит за это. Если он когда нибудь прочтёт это - прости меня Марс. Просто... я не могла потерять тебя.

Марсель закрыл дневник медленно, осторожно, будто держал в руках сердце, которое само легло к нему, живое, ранимое, бьющееся. Пальцы сомкнулись на обложке - крепко до побелевших костяшек. Лоб опустился к страницам, будто мир стал слишком тяжёлым.

Грудь рвал боль, прожигающая, неприлично человеческая для человека, который всю жизнь строил из себя камень. Его ребёнок. Его женщина. Её страх. Её выбор, который не должен был быть её.

Он поднялся медленно, но взгляд уже не дрожал. Стало опасно спокойно - так бывает перед бурей, которую никто не остановит.