ЧАСТЬ II. Глава 25

20 дней до моего возвращения

ДЖЕЙН: Близость начинается не в спальне. Она рождается в ежедневном взгляде, тактильной деликатности, бережном разговоре и в праве просто быть рядом. Без нежности не проснется желание, а без чувства безопасности не появится раскованность. Секс – это не только техника, но и созданное вместе пространство, среда, которой нужно время.

Когда проснулась, первое, что ощутила в миг на границе сна и яви: ты все еще рядом. Тихое, ровное дыхание и твое тепло было невыдуманными, и в мягком утреннем свете меня накрыло чувство неловкости: происходящее чуждо моей прежней жизни. Казалось, я держу в руках что-то бесконечное родное, но такое огромное, что в карман, как привычные тайны, уже не спрячешь. Как бы сильно мне не хотелось отпускать это ощущение, я знала, что оно не уместится рядом с тем, кто ждет меня дома.

Я осторожно повернула голову. Ты спал, все такой же сильный и вдруг беспомощный в сбитых простынях. Сердце сжалось от тоски по простой системе координат, где есть четкие даи нет, а не вот это – между, где мы собственно и оказались.

Это похоже на момент, когда получаешь давно желаемое – и вдруг чувствуешь, что цена измеряется отнюдь не деньгами. Я вела две параллельные жизни, за которые судорожно цеплялась, не в силах разобраться какую отпустить окончательно. Тяжесть неизвестности давила на грудь, и я задыхалась от собственного бессилия.

Тело помнило все: запахи, прикосновения, нежность и страсть. Но где-то под кожей все еще зудела тревога, а в висках пульсировала боль – от вина, от недосыпа, от мыслей, оттого что все пути, кажется, отрезаны. И назад дороги нет.

Я встала бесшумно. Осторожно, стараясь не разбудить, потянула на себя дверь в ванную – и только щелчок замка мог выдать мое бегство. Все еще прижимая одеяло к себе, услышала за дверью шорох, потому я рванула вентиль душа на полную. Вода ударила в поддон, заглушая собой все.

Только когда кровь отлила от щек, и ее пульсация перестала глухо стучать в ушах, я сползла на пол и закрыла лицо ладонями.

Что я наделала?

Что мы наделали?

Почему именно сейчас?

Вопросы рвались наружу, пробиваясь сквозь липкую дымку похмелья. И главное – я ведь знала: эта ночь не случайность. Не ошибка. Это поворот. Только вот знать бы, куда он ведет нас и что именно изменит – меня, тебя, мой дом? И как назвать то чувство, что теперь растет внутри, тесно сплетаясь с виной?

Зеркало запотело, спрятав мое отражение в акварельной дымке. Горячая вода – надежный обманщик. Она смывает многое, но не трогает главного: память тела. Вода бежала по плечам, по спине, по тем местам, где еще недавно были твои руки. И тело отзывалось раньше, чем успевала включиться совесть. Кожа помнила то, что разум отчаянно пытался заглушить.

И все же иногда тело честнее нас.

Я прижалась лбом к кафельной стене, закрыла глаза. Горячие струи выжигали тревоги, смывая их в сточную канализацию огромного города. В шуме воды звучало что-то убаюкивающее, почти материнское – как если бы мир согласился притвориться, что ничего не случилось. Но стоило мне вдохнуть глубже, как прошлое начинало подниматься со дна: неторопливо, как потревоженный ил в бассейне, где слишком долго не было движения.

Я сгорела и возродилась в темноте прошлой ночи. И хотелось плакать от отчаяния, в которое я позволила нам провалиться.

Вдруг вспомнила себя – ту, прежнюю Джейн. Которая смеялась без оглядки, могла сидеть на полу кухни, пить дешевое вино и говорить о книгах так, словно от этого зависит жизнь. Которая не взвешивала чувства последствиями и не подбирала слова осторожно, будто каждое могло стать уликой против нее.

Тогда мне казалось, что любовь – это терпение, а близость – умение ждать. И что, если остаешься – значит, ты сильная.

Я оставалась. Когда было неудобно. Когда больно. Когда хотелось спросить, но страх услышать отказ сжимал горло.

Ты говорил: во мне есть редкое качество – надежность. И я безусловно гордилась этим, не понимая, что это всего лишь красивое имя для привычки не выбирать себя.

Когда появился Дэниел, я пошла за ним, потому что он был другим. Ярким. Решительным. Он смотрел далеко в будущее, тогда как ты не предлагал ничего в настоящем, в котором мне не оставалось места.

Мне часто говорят: ты многим пожертвовала ради него. Но правда в том, что я же ничего не отдавала насильно. Я сама сделала этот выбор – тогда он казался единственно верным. Я хотела любви и ясности. Хотела быть выбранной без колебаний и очередей. Хотела чувствовать себя нужной не усилием, а постфактум.

Сначала это походило на счастье. Потом стало ролью.

Мир вокруг Дэниела всегда был шумным, ослепительно-ярким и требовательным. Я научилась правильно улыбаться. Научилась молчать там, где слова могли бы разрушить заданный им порядок. Я выбрала путь рядом с ним – и незаметно превратилась в ту, что не мешает и беспрекословно поддерживает. Всепонимающая девушка. Не требующая объяснений невеста. Ждущая без упреков жена.

Незаметно я стала фоном собственной жизни.

И вот ты появился снова – легкой ностальгией об утраченном. Не забытом, но глубоко затаенном. Я никогда не могла назвать тебя чистым соблазном или искушением. Нет. Ты был гораздо больше, чем физическое притяжение, как следствие неутоленной похоти моей юности.

Ты был напоминанием о том, какой я была, когда еще не боялась собственных чувств. Когда не считала себя лишней в чужом центре тяжести. Когда умела смеяться с невероятной легкостью, не принужденная молчать там, где хочется сказать.

Случившееся этой ночью не было безумием. Скорее точкой, где все мои прежние компромиссы вдруг перестали работать. Я не испытала триумфа и даже банального облегчения. Одну лишь только оголенную, болезненную ясность: так больше нельзя.

Нельзя притворяться, что все в порядке.

Нельзя называть верность любовью, когда в ней нет желания.

Так нельзя.

Я села на полу душевой, обхватила колени руками. Капли стекали по коже, и вместе с ними уходила моя прежняя уверенность, будто жизнь можно прожить аккуратно, ничего не разрушив. Когда говорят, что взрослые не совершают ошибок, – это ложь. Просто они отказываются признать, что ошибки уже сделаны, – и теперь расхлебывают последствия.

Я не знала, что скажу Дэниелу. Буду ли я честна? Или утаю правду до смертного одра?

Я не знала, как дальше быть с тобой, Шон. И не знала, куда приведет нас оголившаяся честность.

Когда я выключила воду, в ванной стало непривычно тихо. Словно я стояла на краю чего-то большого и страшного – как Холден в том ржаном поле над пропастью. И впервые в жизни я не отвернулась.

Вытерев запотевшее зеркало, всмотрелась в отражение. Впервые встретилась с самой честной версией себя. Медленно прикрыла тело полотенцем, скрывая собственную слабость. Ты не просил меня вернуться. Только напомнил, кем я всегда была.

Что теперь? – хотелось спросить у незнакомки в стекле.

Я завязала волосы новой, нелепо-яркой оранжевой резинкой и улыбнулась. Забавно, как предмет из круглосуточной аптеки может столько значить, если он связан с тобой.

Насухо вытерла волосы, оглянулась в поисках хоть какой-то одежды. Твоя рубашка лежала аккуратно сложенной на стиральной машине. Я провела пальцами по белой ткани.

Цвет невинности и чистого листа. Как иронично.

Я надела ее, медленно застегивая пуговицы не до конца, вдыхая запах твоего парфюма, въевшийся в тонкую ткань, что не оставлял возможности передумать. В зеркале напротив я увидела женщину, выглядевшую гораздо спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле.

Замерла, на мгновение прижимаясь лбом к двери. Решение так и не пришло за все время, что я пряталась в ванной. Пора выходить навстречу собственным ошибкам. Ведь именно так поступают взрослые, верно?

Я робко дернула ручку и вышла из душной комнаты.

Спальня встретила отрезвляющей прохладой. Ты сидел на краю кровати, ссутулившись, сцепив руки в замок – будто сдерживал себя, чтобы снова не пересечь расстояние между нами.

Мой взгляд тотчас утонул в бронзе твоих встревоженных глаз.

Эти карие глаза были созданы чтобы убеждать женщин самовольно скидывать юбки и кидаться тебе на шею. И все же в них читалось: это не сработает. Сердце занято, и не стоило даже пытаться. Если за взгляд Дэниела девушки готовы были бороться с лучшими подругами, то оказаться в омуте твоих – значило раствориться в чьих-то тайных мечтах под покровом ночи, среди сбитых одеял и подушек.

– Ты... в порядке?

Ты вскочил слишком быстро. Как-то по-мальчишески искренне.

– Все хорошо. – Я все еще сжимала в руках свернутое одеяло, словно щит. – Голова раскалывалась на части.

– Сейчас легче?

– Немного.

– В аптечке внизу есть аспирин. Я принесу.

– Спасибо.

– Не за что. – Ты помедлил. – Уверена, что в порядке?

Ты приблизился осторожно, вероятно, боялся спугнуть. Пальцы уверенно коснулись подбородка, поднимая мое лицо. Заглянул прямо в глаза, а внутри меня предательски дрогнуло.

– Ты так долго была в душе. Я забеспокоился. К тому же ты забрала одеяло с собой.

Я выдохнула с нервным смешком.

– Прости... Его нужно будет просушить. Я не подумала.

– Калери, – твои глаза сузились, – мне плевать на это чертово одеяло.

Ты мягко забрал сверток и отбросил на кровать. Я попыталась обхватить себя руками – внезапно такая беззащитная под твоим пристальным взглядом. Но ты перехватил мои ладони и притянул к себе в крепком, надежном объятии.

Я закрыла глаза, прижимаясь щекой к твоей груди. Слушала ровное биение сердца.

Мы молчали. Оба прекрасно знали: первый, кто заговорит о прошлой ночи, разрушит последний мост.

Я не могла. Я все еще была замужем.

Ты не мог. Потому что я все еще была замужем.

Стоило произнести вслух – и назад дороги нет.

Ты молча прижимал меня к себе. И, честно признаюсь, впервые мне стало жаль, что мы переступили черту. Ту самую, четкую грань между миром, где мы были друзьями, и миром, где дружба уже невозможна.

Ты сделал шаг назад, посмотрел на меня и улыбнулся. Нежно. Бережно. Будто еще ничего не разрушено и можно отмотать ночь назад.

Сердце откликнулось, растворившись в неловкой улыбке, когда ты заправил непослушную мокрую прядь мне за ухо. Пальцы не сразу опустились. Медленно скользнули к шее, к линии ключицы – туда, где кожа еще помнила тебя.

Я не отступила. Только дыхание сбилось, только без того узкое пространство между нами сжалось, как между полюсами магнитов. В твоих глазах не было ни торжества, ни желания доказать что-либо. Своей открытой уязвимостью ты еще сильнее обезоруживал меня.

– Мы должны... – начала я.

Ты наклонился и прижался горячими губами в медленном, почти осторожном поцелуе.

Пальцы вцепились в ткань футболки. Твоя ладонь скользнула по спине, притягивая ближе. Поцелуй стал жадным, но не потерял нежности. Волна отчаянного желания накрыла внезапно, побуждая стереть все, что ждало за пределами этого дома.

Еще один поцелуй. Горячо. Глубже. Резче.

Твои ладони уже по-собственнически изучали линии моего тела. Я почти потеряла опору. Ощущение твоей горячей кожи под пальцами, объятия, не оставляющие сомнений: ты хотел меня всю. Запомнить. Зная, что все это неправильно. Ощущать это было так издевательски неправильно, ведь то, что мы делали, было чертовски приятно.

В голове мелькнуло: остановись. Но тело предательски тянулось ближе.

Я хотела быть увиденной тобой. Быть на своем месте. Быть собой. И эта жажда сжигала сильнее стыда.

Резкий, требовательный звонок врезался в утреннюю тишину, как остро заточенный нож.

Мы замерли. Твои губы в миллиметре от моих. Дыхание смешалось в один судорожный выдох. Сердце твое колотилось где-то под моими пальцами, все еще цеплявшимися за футболку.

Звонок повторился. Неумолимо.

– Черт... – одними губами произнесла я.

Ты покачал головой. Реальность довольно грубо, почти насмешливо вернула нас. В глазах мелькнула досада человека, которого вырвали из сна за секунду до самого важного. Ты медленно отстранился, провел ладонью по лицу, будто стирая то, что только что случилось.

Мои щеки пылали от понимания, насколько тонкой стала моя выдержка рядом с тобой.

– Калери, я...

Третий звонок в дверь взывал нас к ответу.

Ты моргнул и коснулся поцелуем моего лба – целомудренно, почти прощально. Всего несколько секунд назад я чувствовала напряжение, стремившееся вовсе не к такой сдержанности.

Криво улыбаясь, мы отстранились.

– Подожди здесь, – бросил ты, и поспешил вниз по винтовой лестнице – открывать незнакомцу.

Я осталась стоять посреди комнаты.

Внутри окончательно перестраивалось понимание: прошлую ночь нельзя назвать ошибкой.

Секс – это просто тело. А то, что между нами – куда опаснее.

Что может быть интимнее постели? Один плеер на двоих. Одна музыка в наушниках, когда случайно касаешься виском его виска – и мир сужается до трех минут и сорока секунд. Его взгляд, когда ты спишь – безоружно, не накрашено, неконтролируемо. Сплетение пальцев без повода – просто потому, что рука оказалась рядом. И твоя книга в его ладонях – с загнутым уголком, с твоими пометками на полях.

Его вопрос «Откуда у тебя этот шрам?» звучит интимнее, чем взгляд на грудь. Потому что шрам – это история. Уязвимость. Прошлое, к которому пускают не всех. А еще – неловкие истории из детства, которыми вы делитесь только друг с другом.

На свете есть столько вещей интимнее секса.

И именно их мы пересекли этой ночью.

Снизу щелкнул замок.

– Добрый день. Джейн здесь? – знакомый голос разрезал тишину.

Патрик.

Я втянула воздух. Конечно. Я сама дала ему адрес, настояла на утренней встрече – документы и мои вещи. Неужели уже почти полдень?

– А вы, должно быть, Патрик? – твой голос звучал спокойно, но я могла поклясться, что уловила в нем напряжение.

– Миссис Рейнолдс дала мне этот адрес вчера. Прощу прощения за внезапность, – привычно произнес Патрик. – Ее телефон оставался дома. Я не мог предупредить заранее.

Я перегнулась через перила второго этажа.

Патрик стоял в прихожей – привычный костюм и светлая рубашка, собранный, внимательный взгляд. Я заметила, как он быстро, почти незаметно скользнул глазами по тебе. Патрик видел людей в кризисе. Видел, когда кто-то врет или сделал свой выбор. Он изучал обстановку профессионально, и как раз поднял взгляд вверх, чтобы наши глаза встретились на секунду.

– Я сейчас спущусь, – кивнула я.

– Не спеши, – коротко ответил он. Без осуждения. Как мужчина, который уже видел, к чему приводят поспешные выводы.

Ты стоял чуть напряженнее, чем нужно для обычного приветствия. Одна рука в кармане, челюсть сжата, вторая ладонь на шее. Никакой суеты, но и спокойствием это не назовешь.

Я накинула твою толстовку, натянула джинсы и спустилась.

– Кофе? – ты первым нарушил тишину, нервно потерев ладони. – Или воды?

– Благодарю, нет, – Патрик слегка качнул головой. – Я ненадолго.

Я остановилась у лестницы.

– Ты не привез мои вещи? – спросила, хотя уже видела пустые руки.

– Нет. – Патрик посмотрел на меня внимательно, подбирая слова. – Дэниел... не позволил их забрать.

Я машинально переглянулась с тобой. Ты протянул мне стакан воды с лимоном.

– Он сказал «нет»? – спросила я.

Патрик перевел взгляд на тебя почти неуловимо, потом снова на меня.

– Он просил, чтобы ты приехала лично. И сама забрала все, что сочтешь нужным.

Сердце ухнуло.

Запрет Дэниела звучал приглашением к разговору, которого я так хотела избежать. Он предвидел это и не позволял сбежать до того, как мы обсудим случившееся.

Ты молчал. Но ладонь легла на мою спину – в знак того, что я все еще могу опереться. Ты рядом, если мне нужно.

Патрик медленно обвел взглядом кухню. Легкий беспорядок по столешнице – две чашки, две пустые бутылки вина.

Он не сказал ни слова. Однако по коже пробежала неловкость: ночь оставила следы, видимые не только нам.

– Он волнуется, – продолжил Патрик. – И злится. Это... сложное сочетание. Сейчас ему важно одно: увидеть тебя лично.

– Я понимаю.

– Ты поедешь? – ты спросил, не глядя на меня.

Я посмотрела на Патрика. Ни напора, ни настойчивости, только спокойное ожидание. В его глазах, обращенных ко мне, читалось то самое понимание, которое он позволил себе еще вчера, сложив два и два. Он видел это уже раньше: мужчина, готовый бороться, и женщина перед выбором.

– Мне нужны телефон и паспорт, – ответила я наконец.

Патрик кивнул:

– Тогда я отвезу?

– Но моя машина...

– Кто-то из моих ребят заберет ее. К вечеру будет у дома.

Я поймала твой взгляд.

– Я поеду с тобой.

Ты сказал это так буднично, словно предлагал проводить до метро. Патрик поднял бровь – едва заметно, профессионально беспристрастно.

– Шон, нет. – Я покачала головой. – Это безумие.

– Возможно. – Ты пожал плечами. – Но и одну я тебя не отправлю.

– Это не твоя битва.

– Ошибаешься. – От решительности в твоих глазах перехватило дыхание. – Моя. С того момента, как ты пришла ко мне посреди ночи, сбежав от него.

Патрик деликатно кашлянул.

– Джейн, – он повернулся ко мне, – если позволишь совет... появление мистера...

– Шон. Просто Шон.

– Появление Шона рядом сейчас может быть воспринято Дэниелом как провокация. Это ничуть не упростит разговор.

– Черта с два я стану облегчать ему разговор, – ты приобнял меня за талию, притягивая ближе. – Я буду там, где она может во мне нуждаться.

– Шон, – я коснулась твоей руки, – Патрик прав. Если Дэниел увидит тебя...

– Если Рейнолдс увидит меня, он поймет: ты не одна. – Твои ладони легли на мое лицо. – Ты больше не одна, Калери.

Патрик отвернулся к окну, делая вид, что его нет. А я смотрела на тебя и видела мальчишку, который помнил ту, прежнюю меня.

– Я не позволю огню в твоих глазах потухнуть, – твердо произнес ты. – Я вижу, как ты изменилась за эти годы. В браке с ним ты перестала быть собой. Я вижу, Калери. И я, черт возьми, не позволю...

– Это все только усложнит.

– К тому же у дома до сих пор папарацци, – не оборачиваясь, вклинился Патрик.

– Я поеду одна, слышишь? – Я ласково провела пальцем по твоей руке, все еще лежащей на моей щеке. – Но я вернусь. Через несколько часов. Обещаю.

Ты вглядывался в меня так напряженно, что я готова была поклясться – сейчас поцелуешь. Демонстративно. Чтобы Патрик видел. Чтобы запомнила перед уходом.

Но ты сдержался. Молча кивнул, соглашаясь, и отступил.

Патрик открыл было рот, но я опередила:

– Я знаю, что делаю.

– Надеюсь, – тихо ответил он.

– Дай мне две минуты.

Я развернулась и почти бегом поднялась по лестнице.

В спальне, где еще пахло нами, а простыни совсем недавно отпустили тепло наших тел, я собрала разбросанные вещи – немного, минимум за пару дней. Расчесала подсохшие волосы гребнем. Взяла брелок от машины и куртку, в которой приехала ночью.

Блузка с порванными пуговицами уже давно лежала на дне мусорного бака. Оранжевую резинку я нацепила на запястье. Обещание, напоминание себе, что это не приснилось.

Спустилась, когда ты и Патрик стояли у двери. Двое мужчин, которых забавным образом связывало только одно: оба почему-то заботились о моей судьбе больше, чем я сама в последние годы.

– Я позвоню, – шепнула я, касаясь губами твоей небритой щеки.

– Знаю.

Ты улыбнулся немного грустно, но с пониманием. Клянусь, я хотела подарить тебе прощальный поцелуй, и сдержалась.

– Джейн? – Патрик поторопил, ожидая за дверью.

Я вышла, но спиной все еще чувствовала твой взгляд. На лестнице обернулась – ты стоял в проеме: босиком, в джинсах и футболке, и щурился от солнца, падающего на волосы.

– Шон?

– М?

Я вытянула руку, чтобы ты заметил оранжевую нитку на запястье.

– На удачу.

Ты усмехнулся. И кивнул.

~ ~ ~

– Он, кажется, хороший человек? – Патрик спросил неожиданно, пока город равнодушно проплывал за окнами, безучастный к моей внутренней буре.

– Самый лучший из всех, кого я знаю.

– Тогда позволь спросить, почему ты не выбрала его тогда? – Патрик бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. – Это из-за него у Дэниела случился переполох в прессе? Насколько я помню, именно к нему он тебя приревновал.

Вопрос повис в салоне подобно приговору.

Я смотрела на мелькающие дома, прохожих и машины, не зная, что ответить. Глупость? Молодость? Или просто Дэниел появился в нужный момент с нужными словами?

– Вероятно, я была дурой, – фыркнула я себе под нос.

Патрик хмыкнул, не отрываясь от дороги.

– Это не преступление. Другое дело – оставаться дурой, когда уже все поняла. Вот это проблема.

Я посмотрела на него в профиль. Седина на висках, морщины у глаз. Сколько лет он работал на семью Рейнолдс? За последние годы он видел большинство нашил ссор и примирений, праздников и будней. Он знал Дэниела с той стороны, с какой я, возможно, не узнаю никогда.

– Патрик, – спросила я, – что ты обо всем этом думаешь? Только честно.

Он долго молчал. Свернул на нужную улицу, притормозил у светофора. И только тогда ответил:

– Я думаю, Джейн, что каждый человек имеет право на счастье. Даже если для этого необходимо разрушить то, что строилось годами. – Он помедлил. – Строить на руинах легче, чем достраивать этажи к дому, который вот-вот рухнет.

Я смотрела на знакомый поворот. Еще минута – и мы будем у дома. Моего дома. Того, который я планировала называть своим до конца жизни.

– Мне страшно, – вырвалось неожиданно.

– Это нормально.

– Я не знаю, что скажу ему.

– Скажи правду.

– Какую?

Я заметила красный Fiat на привычном месте у калитки.

Дэн выбрал машину, которая не кричала о его деньгах. Неброскую. Скорее скандинавский минимализм, чем показная роскошь. Для знаменитости его уровня это выглядело вызывающе – эдакий отказ от того самого шика, которым обычно меряются мужчины на красных дорожках. Я до сих пор помню его ссору с матерью из-за этого. Она не понимала, как можно «ронять статус». А пресса, разумеется, ухватилась за эту тему: писали, что я ревнивая и вздорная американка, отобрала у мужа черный джип и заставила пересесть на «дамский автомобиль». Я никогда не читала статей о нас, но заголовки лезли сами. С многочисленных газетных разговоров в супермаркете или из интернета.

Несколько папарацци околачивались неподалеку, вразвалочку попивая утренний кофе. Они ждали сенсаций – и, конечно, заметили служебную машину Патрика.

Он остановил автомобиль у ворот, повернулся ко мне:

– Ты поймешь, – сказал он на прощание. – Обычно правда приходит сама. И чаще всего – в самый неподходящий момент.

Я сжала оранжевую резинку на запястье и посмотрела на дом.

За этими стенами меня ждал Дэниел. Человек, которому я обещала вечность. И которого предала этой ночью не телом, а надеждой на другое будущее.

– Джейн? – Патрик смотрел выжидающе.

Я перевела взгляд на него. Хотела улыбнуться, но губы не слушались. Вместо этого кивнула.

Патрик вышел первым. Привычным движением поправил пиджак, окинул фотографов спокойным, оценивающим взглядом. Он знал эту работу. Знал этих людей. Знал и то, как защитить меня даже от чужих объективов. Его присутствие всегда ощущалось надежнее любой брони.

Я выдохнула.

Утром в душе мне казалось, вода смывает все. Но правду она не тронула. Та стояла сейчас передо мной в виде калитки, стен этого дома, мужчины за дверью. И даже самая горячая вода не смывает главного: выбор приходится делать самой.