ЧАСТЬ II. Глава 24

21 день до твоего возвращения

​

ШОН: На моей памяти есть множество замечательных вечеров с тобой – от шумных и смешных до тихих и забытых. Но этот вечер – особый. Не потому, что ты оказалась в моей квартире. Не потому, что на тебе моя футболка. А потому, что, когда произнесла «создавать семью», я увидел на твоем лице – в нити сжатых губ, в легкой дрожи век – отражение живой, неутоленной боли. Той, что годами копилась под слоями светского лоска и молчаливого согласия.

И меня накрыло. Беззвучной, ватной пустотой, в которой отозвалось эхо всех наших «если бы». Тех, что каждый раз позволял себе ронять в тишине, думая о тебе.

Если бы я тогда был смелее.

Если бы ты осталась в Чикаго.

Если бы мир был устроен иначе.

Затем пустота вспыхнула яростью. Не к тебе и даже не к твоему мужу, а к самой несправедливости времени, которое позволяет таким, как ты, хоронить свои дары в чужих, выхолощенных садах.

Ты стояла у стола, бедром опершись о край мрамора, и смотрела в окно. В этой отстраненной позе я вдруг с абсолютной, обескураживающей ясностью увидел не жену Рейнолдса, а ту самую Калери. Ту, что могла часами спорить о книгах и сюжетах, чьи глаза горели не отраженным светом софитов, а внутренним огнем, на который слетались, словно мотыльки. Ты, которая никогда не станет дополнением. Ты сама – целая веселенная.

На заднем плане лениво работал телевизор. Слышно было только как один музыкальный трек сменяется другим, спотыкаясь на рекламных блоках.

Я перевернул стейки, позволил шипению масла заполнить паузу, грозившую взорваться чем-то необратимым. Спросил, что помешало, хотя ответ был ясен, как пощечина. И когда он прозвучал – «парень с шикарной улыбкой» – я невольно стиснул зубы. Но это была не ревность, а горький вкус потери. Потери для мира, лишенного твоей книги, и для тебя, которой не позволили стать собой.

– Может быть, еще не поздно написать, – сказал я тихо. – Ты же начала. Просто продолжай.

Ты промолчала, но я почувствовал – слова мои все же позволили тебе прикоснуться к старой, зарубцевавшейся ране и обнаружить, что та до сих пор кровоточит надеждой. А еще я понял: дверь, которую мы все эти годы так аккуратно притворяли, только что распахнулась настежь. И теперь нам предстоит решить – войти в нее или захлопнуть навсегда.

– Вообще-то удивительно, что ты умеешь готовить, – вдруг говоришь ты с игривой ноткой удивления, желая сменить тему.

– Большую часть жизни я живу один. Что в этом удивительного? Я же должен что-то есть.

– Логично. Но вот это все... – ты обвела взглядом стол: тарелки, соус в маленьком ковшике, серебряные вилки, лежащие в строгом порядке рядом с ножами. – Это сбивает с толку, Шон. Ты же вечно занят то репетициями, то выступлениями, еще и гастроли.

– А может, это моя отдушина?

– Готовка как отдушина? У тебя, Шон? Это точно не хобби.

– Может, я просто люблю поесть. Или хочу накормить подругу. Что в этом кажется тебе странным?

– Все. Дэниел никогда не готовит.

– Я не он, Калери.

Ты молча кивнула, и в этом жесте читалось недоверие с удивлением. Твои глаза увлеченно следили за моими руками, пока я раскладывал стейки, за тем, как капля сливочного масла с кончика ножа стекала на раскаленное мясо тонкой, блестящей пленкой.

Плиту я выключаю с отточенной четкостью: раз – огонь, два – сковорода на место, три – полотенце на крючок. Рукам просто нужно дело, пока голова полностью занята тобой. Вилка тихо царапнула фарфор. Ты пробуешь первой, обмакивая кусочек мяса в соус, и я замечаю блаженство в прикрывшихся на секунду глазах. Ты переводишь взгляд с тарелки на меня и обратно, словно ищешь подвох.

– Что-то не так? Тебя чем-то обидел соус или мясо? – спрашиваю с нарочито серьезным видом.

– Нет... Я в восторге, – ты смущенно хмыкаешь. – Не знала, что ты так можешь.

– Пришлось научиться. Базовый навык холостяцкой жизни. И, кстати, отличный бонус к завоеванию женских сердец.

– Ходил на курсы?

– Похож я на того, кто пойдет на курсы кулинарии?

– Не-е-ет... – растягиваешь неуверенно, а уголки губ уже дрожат от улыбки.

– Ладно, брал пару уроков у одной симпатичной бразильянки.

– Шон такой Шон.

– Я хорошо платил ей за науку, поверь...

– Замолчи! – ты заливаешься смехом, запрокидывая голову.

Я подхватываю его, и мы внезапно синхронизируемся как после удачно сыгранной сцены: один темп, один ритм. Жуем, отпиваем вино, глаза снова и снова находят друг друга. Ты касаешься губ салфеткой, будто возвращая себя в реальность.

– Развратным сексом, – добиваю я свою шутку вполголоса.

Ты ожидаемо фыркаешь – и смех вырывается короткой, звонкой вспышкой, нечаянно сорвавшейся с губ, а вскоре все равно обрывается, заполняя тишину неловкостью. И в памяти вдруг возникает точный кадр, напоминая срез старой кинопленки: общежитие, ты в моей одежде после хэллоуинской вечеринки, первый фильм, который мы смотрели, завернувшись в плед на кровати. Оттого шутка кажется пугающе знакомой.

Мы ужинаем неторопливо, без голодной спешки. Фоновая музыка звучит уже невпопад, и я машинально убавляю громкость. Теперь только наши вздохи и звон вилок о фарфор.

Я налил вина. Бокалов в съемной квартире нет, но, по-моему, пить вино из чашек даже интереснее. Это возвращает нас в те годы, когда приходилось пить пиво из жестяных банок, а чай по утрам в университетской столовой мы могли себе позволить только в бумажных стаканчиках. И мне не забыть, как ты носила с собой ту большую чашку, в которой пила чай исключительно если занималась в столовой.

Ты сделала первый глоток, пригубив из чашки, и я видел, как ты оцениваешь вкус – брови чуть сведены, губы влажные, взгляд сосредоточен на мне. Я ждал. Намеренно давал тебе время, и все равно не выдержал:

– Ну что, сомелье?

Ты рассмеялась, и щеки покрылись румянцем смущения. Ты всегда была прекрасна, когда смех зажигал тебя изнутри, стирая все следы усталости и тревоги.

– Неплохо, – говоришь ты, покачивая чашку, будто это и правда прозрачный бокал. – Но я, если честно, в винах не разбираюсь. Для меня всегда было только «нравится» или «не нравится». А это... – ты делаешь еще один глоток, прищуриваешься, – ...мне нравится. Очень.

Именно в таких вот мелочах – в честном признании, в этом смущенном смехе – таилась вся опасность. Не в страсти, а в искрах простой, бытовой радости, от которой так легко отвыкнуть и сойти с ума, когда она возвращается.

– Единственная оценка, которую я принимаю.

– Так ты... правда взял уроки у той бразильянки?

– У двух, если честно, – слегка приподнимаю бровь.

– И чем ты расплачивался в этот раз?

– Комплиментами, – отвечаю невинно. – И пунктуальностью.

– Не верю ни секунды.

– Правильно делаешь.

Мы снова смеемся, но уже тише и быстро умолкаем, погружаясь в молчание. Относим тарелки в раковину. Ты упрямо хватаешься за губку, а я успеваю лишь выхватить полотенце. Работаем до смешного синхронно, как пара, у которой за плечами годы совместных движений. На третьей тарелке наши пальцы сталкиваются, но ты не отдергиваешь руку сразу.

– Спасибо за ужин, – говоришь, наконец, закрутив краны. – И за... все это.

– Пожалуйста, – отвечаю я. – Давно хотел, чтобы у нас с тобой случился обычный вечер.

– Получилось.

– Но какой ценой.

Мы возвращаемся к столу. Я вытираю столешницу вафельным полотенцем тщательнее, чем нужно. Окно приоткрыто. Из форточки тянет вечерней прохладой. Ты села, опираясь локтями о стол. Мы оба тянем время как пружину, что вот-вот обещает сорваться.

– Еще вина? – задаю я самый безопасный вопрос из всех возможных.

– Пожалуй.

Мы засиделись на кухне слишком долго для двоих, чьи планы не простираются дальше этого вечера. За окном Лондон дышал ночной жизнью, а здесь, между плитой, столом и нашими тенями на стене, существовало что-то вырванное из времени – хрупкое и обреченное.

Первая бутылка вина почти опустела. Ты была в моей любимой футболке – зеленой, с выцветшим принтом, которую я когда-то возил с собой по всему свету. Небрежно заколов волосы карандашом, ты пила вино из обычной чашки, и в твоих слегка опьяненных глазах плескалась та самая жизнь, которую мы могли бы прожить.

Ты сидела, поджав под себя одну ногу, босой пяткой касаясь холодной плитки. И это в тысячу раз опаснее, чем если бы просто сидела обнаженной. Моя вещь на твоем теле выглядела уже совершенной, безвыходной ошибкой.

Я усмехнулся своим мыслям, но ты поймала этот звук.

– Что? – спросила, оторвавшись от напитка.

Приглушенный свет кухни ложился на твое лицо мягко: лепил скулы, прятался в ямочке на щеке, играл в прядях волос, выбившихся из небрежного пучка. Он скользил по изгибу ключицы, выглядывавшей из-под растянутого воротника моей футболки. Ты выглядела разобранной, домашней, моей – и от этого у меня сжалось все внутри.

Я пожал плечами, сделав вид, что ищу ответ на поверхности стола.

– Ничего. Просто мысли.

Ложь. Голая, наглая ложь.

Я думал о том, как ты опасна, когда перестаешь притворяться. Когда не сдерживаешься, не стараешься соответствовать. Когда вот так просто сидишь в чужой квартире, пьешь вино маленькими, неторопливыми глотками, и носишь мои вещи так, будто делала это всегда.

– Ты так смотришь... – ставишь чашку, мягко звякнув о мрамор. – Скажи. Не бойся.

Я отвел взгляд, заставляя себя сфокусироваться на чем угодно, кроме твоего лица. Мои глаза цеплялись за влажный круг, оставленный бутылкой на столе, за одинокую крошку хлеба, за собственную руку, лежавшую на столе слишком близко к твоей, что я мог чувствовать тепло твоей кожи, не дотрагиваясь.

– Если скажу – испорчу прекрасный вечер, – выдавил я, делая очередной глоток вина. – Не хочу ничего портить. Не сегодня.

Ты понимающе усмехнулась.

– Тогда не говори.

Мы снова затихли. Опустив ногу вниз, твоя ступня коснулась моей под столом. Случайно? Или нет? Ты не отдернула ее. Я не отодвинулся. Мы просто позволили этому горячему прикосновению жить своей тайной жизнью.

Самая старая игра на свете, – мелькнуло в голове. – И каждый знает ее правила.

– Добавить? – мой голос прозвучал неестественно громко, когда я приподнялся со стула, чтобы дотянуться до бутылки, и тот противно скрипнул по плитке. Ты кивнула, не глядя на меня, будто твое внимание все еще было там, под столом, в точке недавнего соприкосновения наших ног.

Я налил тебе чуть больше, чем себе.

Плохой знак.

И тогда я бессовестно открыл вторую бутылку, отдавая себе отчет: в одиночку мне не вынести твоего присутствия вторую ночь подряд.

Когда я протянул тебе вино, наши пальцы встретились и по руке пробежала острая и жгучая волна узнавания. Я задержал взгляд на твоих пальцах, на том, как они обхватывают ушко чашки, и сел обратно. Ближе, чем раньше. Настолько близко, что наши колени теперь почти коснулись друг друга, стирая все возможные границы дружеских приличий.

Конечно, ты это заметила. Но не отодвинулась. Просто сделала еще один глоток, выигрывая время. Потом бережно отставила напиток и, повернувшись ко мне, хлопнула по запястью.

– Помнишь, мы ходили в кино?

– Калери, мы часто ходили в кино.

– Это да. Но все же... Помнишь, тебе тогда вдруг стало плохо?

– Не знаю, о чем ты, – я захотел отмахнуться, как от любой опасной темы, и привычно соврал. Но ты уже лезла на чердак моей памяти, смахивала пыль с воображаемого чемодана, дергала ремешки и подбирала код.

– Мы были на «Давайте потанцуем?», – сказала ты. От названия стало чуть смешно и бесконечно тоскливо. Ты словно достала не фильм, а нас из прошлого. – Ты купил большую коробку попкорна, хоть я говорила, что не голодна. А потом минут через двадцать сунул ее мне в руки и ушел. Я смотрела, как ты пробираешься к выходу, а внутри все оборвалось.

Я молчал, но ты говорила дальше, подбираясь к сути этого забавного воспоминания, ностальгического, подобно найденному билетику в кармане давно забытой куртки.

– Ты долго не возвращался. Я уже начала не на шутку беспокоиться. Подумала, ты... не знаю... передумал. Пожалел, что пошел со мной. Даже собиралась идти тебя искать. А ты вернулся – бледный, с мокрыми висками, как будто умывался ледяной водой, сел, ни разу так и не глянув на меня. Не притронулся к попкорну.

Я внимательно слушал, разглядывая тебя. Взгляд твой скользил по столешнице, по пятну желтого света на мраморе, по моей руке. Пауза прозвучала хуже любого громкого упрека.

– Я тогда хотела взять тебя за руку. Правда. Но была нерешительной дурочкой. И не придумала ничего лучше, чем толкнуть тебя локтем. А ты весь сжался, словно я сделала что-то ужасное.

Щелчок. Замки посыпались один за другим.

– Мне было ужасно стыдно. Я был с похмелья, – сказал я, и это прозвучало жалко даже мне самому. – Голова раскалывалась. Меня раздражало все. Люди, звуки, запахи... Я вышел, чтобы меня не стошнило у тебя на глазах. – Я вздохнул и, кажется, впервые за очень долгое время сказал правду без попытки выглядеть умнее, чем был. – Все должно было быть иначе. А я просто напился накануне вечером, на вечеринке. Проспал до обеда и, несмотря на то что меня постоянно мутило, не мог позволить себе не выполнить обещание. Не мог провалить наше свидание, хотя, соглашусь, оно было одним из худших. Но ты... – выдохнул я с непривычной, обжигающей откровенностью, – ты тогда была слишком важной, чтобы я позволил себе оступиться и не прийти.

В считанные секунды кухня уменьшилась до размеров прозвучавшей правды. Мне захотелось встать, распахнуть окно, закурить – глаза лихорадочно забегали в поисках сигарет, которых поблизости не оказалось.

Ты молчала. Не отступала, не улыбалась, но слегка выпрямилась, прояснив для себя этот фрагмент из прошлого. Водила пальцем по ободку чашки, вычерчивая круг за кругом, будто возвращалась к одному и тому же месту на карте.

– Значит, дело было не во мне.

Я хотел ответить сразу. Хотел возразить, но слова застряли в горле.

– Знаешь, что хуже всего? – ты подняла на меня взгляд, и в нем не было обвинения. – Я столько лет носила это как доказательство, что со мной что-то не так. Что я... не подхожу тебе. Что ты понял это раньше меня. – Ты сглотнула. – Дурная привычка искать причину в себе. И она никуда не делась. Даже сейчас я ловлю себя на том же.

Я напрягся, почувствовав, куда ведет этот разговор.

– Калери...

– Не перебивай, пожалуйста, – ласково, но неумолимо попросила ты. – Иногда ты исчезал вот так же, как тогда в кино. Я всегда чувствовала: между нами стояло что-то. Или кто-то.

Тишина растянулась, липкая и сладкая, как нить карамели. Из форточки потянуло прохладой. Я опустил руку, так и не найдя ни сигарет, ни слов.

– Скажи, – произнесла ты наконец, – ты все еще любишь Фэллон?

Вопрос прозвучал как приговор. Я привычно попытался спрятать панику в усмешке, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Это так на тебя непохоже, – сказал я, и слова прозвучали фальшиво даже в моих собственных ушах. – Интересуешься моими чувствами? Казалось, эта тема для нас табу еще с колледжа. Тогда, помнишь, ты даже имя Астрид старалась не произносить вслух, как Ту-Которую-Лучше-Не-Называть.

Ты не отреагировала на шутку. Просто продолжила водить теплым пальцем по ободку, вычерчивая круг, из которого нам в очередной раз не выйти.

– Да, – согласилась ты. – Шатенки с актерского, брюнетки с журфака, блондинки с театрального... Их было слишком много, Шон. Ты позволял им всем подходить, улыбаться, флиртовать. Я не ревновала. Я привыкала быть одной из многих в твоей жизни, хотя мне отчаянно хотелось быть единственной.

Тебе надоело обходить острые углы.

– Я не ждала, что ты станешь моим. И никогда не просила. Потому я и выбрала быть в самом конце твоей бесконечной очереди, ждать, что, возможно однажды, ты сам устанешь от чужих улыбок и увидишь меня.

Неожиданно поймал себя на том, что считаю вдохи. Один. Второй. И не нахожу, чем прикрыть внезапное осознание внутри: ты говорила про меня, про то, что я не сделал, про то, как удобно мне было оставаться рядом и одновременно в стороне. Ты говорила без претензии, но явно ждала прямого, наконец-то, честного ответа.

– Разве я тебя когда-нибудь бросал?

– Ты позволял мне уйти. Каждый раз. Нарочно никогда не отталкивал, но не бежал за мной, когда я вновь сталкивалась с девушками вокруг тебя, словно тенями: отмахнешься, а они все равно возвращаются. Я уходила, надеясь, что ты окликнешь, возьмешь за руку, но ты просто смотрел мне вслед.

Правда резанула безжалостно. Мне захотелось возразить, вытащить на свет тысячу «но», все наши «почти». Сказать, что с Астрид я просто не хотел сцен. Что я желал тебя так сильно, что терялся рядом, становясь худшей версией себя. Что ты была моим наваждением и я безумно боялся задавить тебя своей любовью, отчего делал вид, что даю свободу. Я называл это разновидностью взрослой любви. Красивая и удобная ложь, в которую я свято верил, каждый чертов раз отпуская тебя. Ложь, позволившая мне чувствовать себя благородным мучеником, а не испуганным мальчишкой, который так боялся быть отвергнутым, что предпочитал прикидываться равнодушным.

А когда приехал он... когда увидел, как он смотрел на тебя, как ты светилась рядом с ним, то стало проще называть свое молчание благородством. У меня не было ни имени, ни будущего, которое я мог бы тебе предложить.

Но я промолчал. Потому что в основе всего этого был один простой факт: ты была права. Я никогда не отталкивал тебя, но и не удерживал.

Мы будто бесконечно плывем в лодке по темной воде: каждый раз отталкиваемся от берега, не имея возможности ни вернуться в исходную точку, ни пристать к другому. Так и дрейфуем.

Ты вздыхаешь, и я словно режиссер снова вижу смену угла сцены в легком переломе улыбки – как в тебе что-то щелкнуло, будто ты сама повернула тумблер, меняя глубину. Ты отвела взгляд в поисках опоры, боясь растерять последние остатки уверенности.

– Знаешь... Есть один вечер в колледже, который я всегда вспоминала, когда становилось совсем непонятно – или я все это придумала. – Ты оперлась щекой на ладонь. – Первые осенние танцы. Диско-шар, неоновый свет... и то, как ты смотрел на меня через весь зал.

Я повернулся и залюбовался тем, как свет от лампы золотил твои ресницы. Ты провела пальцем по столешнице, очертив невидимый танцпол.

– Ты стоял в дальнем углу, – продолжила, коротко усмехнувшись воспоминаниям. – И не сводил с меня своих темных глаз. Я ощущала это кожей. Каждый раз, куда бы ни посмотрела, ты был там.

– Помню. Весь вечер не мог решиться. Не понимал, чего боюсь, но все во мне рвалось к тебе.

– Я тогда решила, что сойду с ума от ожидания, когда ты подойдешь, ведь больше всего на свете я хотела потанцевать с тобой тем вечером. Я даже следила...

– ...чтобы никто другой не подошел первым. А этот чертов диджей тянул с медляком.

– Я так хотела, чтобы это был ты, – прошептала с тоской в голосе. Ты наконец подняла на меня взгляд впервые за весь монолог, и я увидел в нем то же ожидание, что и тогда.

– Это был зов сирены. Вот как сейчас, не иначе, – согласился я, и мы рассмеялись. – Я не видел никого и ничего вокруг. Только тебя одну. Далеко – через весь зал, через мою же нерешительность. И помню, как шел к тебе прямо сквозь танцующие парочки.

– Сердце колотилось, когда заметила, как уверенно ты наконец идешь ко мне. Но черт бы побрал того парня... Адам, кажется?

– Да, – подтвердил я, и старое раздражение кольнуло под ребра. – В тот вечер я едва сдерживался, чтобы не врезать ему.

– Точно, Адам... Он просто вырвал меня из-под твоего гипноза. Закружил, не спросив. А я, дура, растерялась. И, не успев опомниться, увидела, как ты разворачиваешься... мне хотелось крикнуть тебе вслед.

– Полное фиаско.

– А потом ты пригласил Астрид.

Я видел, как в твоих глазах проплывают картинки той ночи – обрывки музыки, мигающий свет, мое собственное лицо, искаженное глупой, показной беззаботностью.

– Она сама подошла, – тихо признался я, чувствуя, как стыд смешивается с теплотой от воспоминания. – Я не мог просто стоять и смотреть, как он прижимает тебя к себе, кружит в танце. Это невыносимо било по самолюбию, сама понимаешь.

– Мне до сих пор кажется, они сговорились. Адам и Астрид.

– Все может быть. Она тогда безумно ревновала. Ко всему, что имело отношение к тебе.

Вино было терпким, ночь – долгой, а разговор наш – весьма неожиданным и опасным, как хождение по краю крыши. Мы срывали с прошлого слои, которые годами не решались тронуть.

– Ты когда-нибудь жалеешь? – спросила вдруг, опуская чашку и глядя на меня так прямо, что стало трудно дышать.

– О чем? – переспросил я, хотя понимал. Понимал прекрасно.

– О том, как все вышло. О том... что мы упустили так много возможностей.

Я сделал медленный вдох, будто готовясь к прыжку в ледяную воду.

– Каждый день, Калери. Каждый чертов день.

Ты замерла. Плечи под тонкой тканью моей футболки напряглись, дыхание затаилось – ты не ожидала (или просто боялась) подобной прямоты.

– Прости, – вырвалось у меня почти сразу, инстинктивно. – Не хотел...

– Нет, – перебила ты. – Не извиняйся. Сама спросила.

Я откинулся на спинку стула, и старая рана в груди заныла с новой силой.

– Я много лет делал вид, что все понял и принял. Убеждал себя, что так и надо было. Что мы просто разминулись. Разошлись каждый своей дорогой. Что такова жизнь. – Я провел рукой по лицу, нащупывая пальцами грубую щетину на подбородке. – Но это всегда была ложь. Красивая, удобная ложь.

– А сейчас?

Я посмотрел на тебя. На твои глаза, в которых отражался тусклый свет кухонной лампы и все наше общее прошлое.

Сейчас? Сейчас ты здесь. В моей футболке. На моей кухне. С моим вином в руках. Сейчас между нами лежит лишь невысказанное тогда и взрывоопасное теперь.

– С того момента, как я поцеловал тебя под первым снегом, – произнес я вполголоса, – мне страшно. Потому что вот ты здесь, а я не знаю, что с этим делать.

Ты опустила взгляд в темно-рубиновую глубину вина, словно надеялась найти там ответ.

– Если бы я только сама знала. Не знаю, зачем я здесь... Зачем пришла тогда, в театр. Зачем остаюсь сейчас, когда могу уехать к подруге, в отель, наконец... Отчего мне так... легко с тобой. Так правильно. Когда вокруг сплошные запреты, обязательства, понятия долга и чести.

– Возможно, мне повезло быть тем, с кем тебе разрешено быть настоящей, – предположил я и сам испугался собственной смелости. – Даже если эта правда испепелит нас дотла.

Ты не ответила. Только глаза твои блестели в полумраке – влажные, глубокие, невероятно честные. Таким же взглядом ты смотрела на меня когда-то в колледже: двое молодых людей, не обремененных ничем, кроме кажущейся вечности впереди. Однако, вскоре вечность куда-то испарилась, а жизнь взяла свое, плавно разведя наши пути. Словно два вагона одного состава, которые в темноте тронулись в разные стороны, даже не заметив разрыва сцепки.

– Если бы ты тогда попросил меня остаться...

– И ты бы осталась? Выбрав ту шаткую неизвестность, которую я мог тебе предложить?

Ты медленно обвела взглядом мое лицо, вчитываясь в каждую черту, каждую морщину, оставленную годами без тебя. Мы смотрели друг на друга – то ли секунду, то ли целую вечность, – и время вокруг замедлилось, сгустилось, зависло на острие невысказанного тобой да или нет.

Потом ты опустила взгляд, пальцы нервно сплелись, разъединились, снова сплелись. Мучительная пауза растянулась, наполнившись гулом собственной крови в ушах. Я уже готов был взять свои слова назад, испугавшись, что разрушил вечер слишком тяжелым признанием.

– Веришь ли ты в родственные души? – спросила ты, неожиданно меняя тему.

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался, чувствуя, как ты доверчиво прижимаешься щекой к моему плечу.

– Мне нравится идея, – тихо продолжила ты, не дожидаясь моего ответа. – Что где-то в хаосе вселенной для тебя существует человек. Вот просто так – навсегда твой, навсегда твоя. Твой человек.

– Звучит обнадеживающе, – согласился я.

После паузы и еще одного глотка вина, твои пальцы коснулись моей руки. Ты просто положила ладонь поверх моей, и все же это прикосновение обожгло тихим разрядом. Оно было одновременно и падением, и спасением. И грехом, и – черт возьми – единственным возможным искуплением.

Я перевернул ладонь и сплел наши пальцы. Мы сидели так, связанные этим безмолвным обещанием, этим мостиком через все пропасти, пока ты не нашла в себе силы снова заговорить:

– Шон?

– Мм?

– Пообещай мне.

– Что?

– Пообещай... что в следующей жизни ты найдешь меня снова. Пораньше. И не отпустишь.

От этих слов все внутри оборвалось и сжалось в тугой, болезненный узел. Это была не просьба, а капитуляция. Признание того, что эта жизнь безвозвратно поломана, расчерчена другими людьми и обязательствами, выбором, который мы не сделали вовремя.

– Обещаю, Калери.

Твой взгляд упал на мои губы. Задержался. Потом медленно поднялся обратно и встретился с моим. Воздух между нами стал тягучим, как патока, и сладким от предвкушения. Голова закружилась не то от вина, не то от ошеломительной, безапелляционной ясности: я хочу тебя. Не в следующей жизни. Здесь. Сейчас. Вопреки всему.

Я чувствовал каждую молекулу твоего дыхания. Видел, как расширяются твои зрачки, поглощая весь свет. Слышал бешеную дробь своего сердца, что отдавалась в висках, в горле, в кончиках пальцев, сжимавших твою руку.

– Если ты не хочешь, чтобы я поцеловал тебя прямо сейчас, – выдавил я хриплым, чужим голосом, ловя в твоих глазах отражение собственной одержимости и той пропасти, в которую мы вот-вот шагнем, – скажи. Скажи это сейчас. Потому что через секунду будет уже поздно.

Ты не сказала ничего. Только медлительно, почти в трансе, обвела взглядом мое лицо – глаза, губы, снова глаза. В твоем молчании было и безоговорочное согласие, и ожидание, и опасная, пьянящая решимость.

Не помню, кто начал движение первым. Кажется, это случилось синхронно. Будто невидимая нить, натянутая между нами все эти годы, наконец лопнула, притянув нас друг к другу с неумолимой силой.

Мои руки сами нашли твое лицо, притягивая к себе ближе. Ты сдавленно вдохнула – и ответила. Твои нежные, со вкусом красного вина губы стали самым сладким ядом для моего будущего. Поцелуй был отчаянным. Жадным. Мы словно пытались нагнать все потерянные годы, все невысказанные слова и неисполненные желания.

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, наши лбы оставались прижатыми друг к другу. А прерывистое, неровное дыхание сплелось в один общий, тяжкий ритм.

– Что? – обеспокоенно прошептала ты.

Что могла ты прочесть в моей внезапной бледности? В лихорадочном блеске глаз? В том, как я смотрю на тебя – как на чудо, явленное слишком поздно, и как на приговор всему, что будет после этой ночи?

– Знаю. Я опоздал, – пробормотал я сдавленно, пока мои руки помимо воли впивались в твою талию, притягивая ближе с каждым прерывистым вдохом, пока между нами не осталось ничего, кроме тонкой ткани и отчаянного биения двух сердец, подобно загнанным в одной клетке птицам.

Я чувствовал под пальцами пылающее тепло твоей кожи в тех местах, куда доступ был мне заказан годами. В каком-то безумном, животном страхе мерещилось, что если я сию же секунду не прильну к твоим губам, не вдохну тебя всю, до последней молекулы, то просто задохнусь.

– Очень сильно, – прошептала ты, и взгляд твой изучал меня, прощая, запоминая, принимая. Кончики пальцев коснулись моей пылающей щеки как прохладное спасение.

Я зажмурился, прижавшись к твоей ладони:

– Не прошло дня без сожаления. Ни одного.

И тогда твои губы снова нашли мои.

Этот поцелуй был уже иным. В нем звучали и приговор, и молитва о пощаде, и крах всех принципов, и единственно возможное признание. Вся боль и вся нежность, тоска, копившаяся годами, и ярость от потерянного времени, немое прощение и безмолвное обвинение – все это рассыпалось в прах под сокрушительной тяжестью этого рокового касания.

Я отступил на шаг, лишь почувствовав, как ты цепляешься за меня, не желая отпускать. Не разрывая тесного контакта, повел за собой через кухню, к узкой винтовой лестнице. Мы двигались, спотыкаясь о собственные ноги и о разбросанные табуреты, теряя равновесие, задыхаясь и смеясь в губы друг другу. Дышать было невозможно – каждый вдох прерывался новым открытием, новым вкусом, новым отчаянным стоном удовольствия. Мир сузился до лестничных ступеней, до горячего дыхания в сгибе моей шеи, до бешеного грохота крови в висках, заглушавшего собой все.

В спальне лунный свет лежал на простынях длинными, ажурными полосами, выхватывая из темноты очертания мебели. Одним резким движением я стащил с себя футболку и швырнул ту в угол. Ты стояла передо мной, опьяненная близостью и вином, и этой новой, всепоглощающей свободой. Волосы рассыпались огненным водопадом по плечам, и глаза твои, широко раскрытые, безумно блестели в полутьме.

– Боже, как же ты прекрасна, – сорвалось у меня сдавленным шепотом.

Ты робко улыбнулась, и сама сделала шаг вперед. Подняла руки, и твои пальцы скользнули под ткань той самой футболки, моей, что была на тебе. Медленно, не отрывая решительного взгляда, ты стянула ее через голову. Ткань бесшумно соскользнула и мягко упала на пол. Ты стояла передо мной в тонком кружевном белье, и лунный свет скользил по изгибам плеч, талии, бедер. Ты была самым совершенным, самым запретным, самым желанным зрелищем за всю мою жизнь.

Я не мог больше ждать. Резко шагнув вперед, я вновь поймал твои губы, обхватил тебя за талию и прижал к себе со всей силой, на какую был способен. Все остальное – прошлое, будущее, чужие имена и клятвы – перестало существовать. Только ты. Только сейчас.

Мои губы беспорядочно, жадно исследовали тебя по замкнутой бесконечности. Я целовал, кусал, вдыхал, словно пытаясь вобрать тебя в себя целиком. И вот, в бледном свете луны, скользнувшем по твоему предплечью, я увидел их – тусклые, желто-синие тени на коже. Следы его пальцев.

Все во мне замерло. Ты не могла не почувствовать эту внезапную остановку – твоя рука дрогнула в моих волосах.

– Шон? – шепот твой был полон стыда и волнения.

Но я не спросил. Не произнес ни слова. Вместо этого низко склонился и ласково, почти благоговейно коснулся губами этих отметин. Мой поцелуй стал молчаливым обещанием: я вижу, мне больно, я здесь. Я целовал их с такой нежностью, будто мог стереть языком, смыть дыханием.

Ты вздохнула – глубоко, с облегчением, сбрасывая невидимые оковы, – и твои пальцы впились в мои волосы с новой силой, притягивая, требуя, умоляя не останавливаться.

Мы двигались к кровати, теряя равновесие, сбрасывая последние преграды из стыда и сомнений. Все было сметено ураганом, который мы же сами вызвали к жизни. И когда мы наконец рухнули на простыни, кожей к коже, сердцем к сердцу, я на мгновение замер над тобой, глядя в твои широко раскрытые, доверчивые глаза.

– Я люблю тебя, – хрипло прошептал я, и слова эти, вырвавшиеся наконец на свободу, прозвучали как самая страшная и самая прекрасная истина из всех, что я знал.

– Всегда?

– Навсегда.

Я сорвал последнюю преграду – тонкое кружево, которое отделяло меня от твоей кожи. Твоя грудь оказалась под моими губами, и ты с тихим стоном выгнулась навстречу. Я ощутил улыбку на твоих губах, даже когда целовал тебя ниже, даже когда ты непроизвольно двинула бедрами навстречу, требуя большего. И я готов был заплакать от переполнявшего меня желания. В комнате стало так влажно, душно и липко, и все лишь оттого, что мы за короткое мгновение научились дышать на один лад.

Я продолжал ласкать тебя – губами, языком, зубами, – а ты ловко обвила мои бедра ногами, притягивая к себе, не позволяя уйти. Это было так искренне, так отчаянно, что мир поплыл перед глазами. В висках пульсировала кровь, и с каждым твоим стоном, срывавшимся с запрокинутых губ, я чувствовал, как теряю остатки контроля.

Мне хотелось не просто обладать тобой. Мне хотелось раствориться в тебе. Стать последним воспоминанием, единственной болью и самым ярким моментом наслаждения. Соединиться так глубоко, чтобы стало сладко-больно, стерев навсегда границы между нашими телами.

Эта мысль заполнила собой все до самого края, до темноты за закрытыми от наслаждения веками. И в этот миг твоя ладонь скользнула ниже, к пуговице моих уже таких тесных джинсов. Исчезла и эта преграда. Остатки одежды слетали беспощадно.

Прикосновения стали томными, исполненными нежности и нетерпимости одновременно. Я коснулся тебя – и потерял голову от той влажности, что встретила мои пальцы. Это было не просто желание. Это была капитуляция, мое приглашение в тот рай, о котором я давно перестал мечтать.

Я проникал в тебя медленно, будто боясь спугнуть нарастающее безумие. Ты застонала, и я замер, глядя в твои глаза, уже помутневшие от страсти, но все еще сфокусированные на мне.

Я всегда знал, что с тобой будет иначе. Но никак не ожидал, что эта близость окажется настолько всепоглощающей, что граница между я и ты начнет расплываться с первого же движения. Я подался вперед глубже, намеренно, и ты застонала снова. Звук, от которого перехватило дыхание и свело живот. Единственная мелодия, которую я хотел слушать до конца своих дней.

И тут мой взгляд поймал холодную вспышку на твоем пальце, когда ты в порыве страсти вцепилась в мою ладонь, словно боясь, что я исчезну. Такое мимолетное, болезненное напоминание о другом мужчине, о мире, что ждет тебя за стенами этой комнаты.

Но я не отпустил. Наоборот – сжал твою руку в своей крепче, и прижал к своей груди, туда, где сердце било в яростной, неистовой дроби – тобой-ради-тебя-из-за-тебя.

Смотреть на тебя хотелось вечно. Ловить мгновение, когда глубина твоих глаз меняет свой оттенок, темнея до цвета ночного моря. Видеть, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, который я читаю по дрожи подбородка, по напряжению в шее. Отбрасывать с твоего лица пряди влажных волос, что липнут к вискам, целовать веки, когда ты зажмуриваешься, полностью отдаваясь очередной волне наслаждения.

Слышать, как наше дыхание сплетается, когда я вхожу в тебя так глубоко, что мир сужался до размеров нашей кожи. Больше ничего. Оставалось только это: твое тело подо мной, мое – внутри тебя, глухой стук крови в висках, жар кожи, густой запах ночи, пота и нас самих.

И мы падали в эту новую реальность вместе. Где были только мы. Только этот миг.

И сносило крышу. От жадных поцелуев. От дыхания, которое мы передавали изо рта в рот, как самую ценную, последнюю порцию воздуха в окружавшей нас бездне. От гортанных стонов и первобытного мычания в губы, когда хотелось только одного: больше, глубже, сильнее, резче и, черт возьми, дольше. Всепоглощающее сумасшествие.

И я знал: еще секунда, еще одно движение – и все это взорвется яркой, ослепительной вспышкой, что разнесет нас на мириады осколков. И собрать нас обратно в тех, кем мы были до этой ночи, будет уже невозможно.

– Шон... – прошептала ты, пряча затуманенные глаза под веками, и на очередном глубоком толчке твои пальцы впились в мои волосы у затылка, цепляясь за меня, как за единственное спасение в этом бушующем море.

– Калери, господибоже... я так тебя люблю, – вырвалось у меня громким, надтреснутым шепотом, будто я не говорил этих слов вслух никогда. И, возможно, так оно и было. Так – без тени сомнения, без малейшей мысли о том, правильно это или нет, – я не любил тебя никогда.

Взгляд мой скользил по твоей коже, вслед за пальцами. Звуки и запахи сплетались в один узор и вживлялись куда-то в самую подкорку. Мы оба это делали – рисовали глазами портреты друг друга, оставляя их в памяти себе будущим, перемазанным обстоятельствами. Запоминали каждый изгиб, каждую черточку этого сакрального, украденного у судьбы момента, как татуировку на внутренней стороне век – чтобы никто не видел, чтобы никто не знал. Только мы. Только нас двое. Запретный плод. Запретный мир. Исполнившаяся мечта двух людей, которые слишком долго прятали свои чувства в самых темных, в самых защищенных уголках души. А теперь эти чувства вырвались наружу – в яростном соединении тел, в сплаве пота и энергии, в этом слепом, обоюдном вожделении, которое на поверку оказалось чистейшей формой любви.

Мы так ее хотели. Тогда. Сейчас. Всегда.

Не знаю, сколько длилось это безумство – минуты, часы, всю жизнь. Когда дыхание наконец выровнялось, комната наполнилась новым звуком – за окном зашуршал летний дождь. Будто сам Лондон, приглушив огни, стал немым свидетелем, не смея ни осудить, ни благословить.

Ты лежала рядом, уткнувшись лбом в мою грудь. Я ощущал тепло твоего дыхания на коже. Пальцы сами нашли мягкие, спутанные волосы, и я гладил их медленно, просто чтобы не отпускать, чтобы продолжать касаться. Все еще не мог поверить, что ты – настоящая, не сон, не наваждение.

– Не спи пока, – прошептала ты, не открывая глаз.

– Не думаю, что смогу, – ответил я, чуть посмеиваясь, и коснулся губами твоей макушки. – Боюсь, что, когда проснусь, тебя не будет.

Ты улыбнулась сквозь накатывающий сон, а я еще долго лежал в темноте, слушая, как твое дыхание становится глубже, ровнее. Мне с трудом верилось, что мы любили друг друга, – не просто занимались сексом, а именно любили, глядя в глаза, не таясь.

Ты заснула первой, прижавшись ко мне всем телом, а я не шевелился, боясь спугнуть это нечаянное удовольствие. Смотрел в потолок, где узоры теней плясали под стук дождя, и думал. О Рейнолдсе. О Фэллон. О разбитой посуде на кухне, за которую придется платить хозяину. Но больше всего – о том, что делать теперь. Потому что этот вечер изменил все. Если не внешний мир, то нас – точно. И назад дороги не было.

Эта ночь, этот момент, эта правда – навсегда останутся с нами выжженными на душах клятвами. Как самое большое счастье и самое страшное предательство, на которое мы пошли сознательно, лишь бы быть вместе сейчас.

И, обнимая тебя, я всячески пытался просчитать последствия своего импульсивного, продиктованного многолетним влечением поступка, но не мог. Думалось с трудом. Закрывая глаза, я тонул в воспоминаниях о помутневшем от желания взгляде, о губах, о звуке принадлежащего тебе смеха в тишине кухни.

Я украдкой вслушивался в твое ровное дыхание во сне, и не знал, как сформулировать даже для самого себя то, что происходило в голове. Это было не просто желание – физическое, жадное, понятное. Это было что-то гораздо более тихое и оттого более страшное. Мысль, которая зрела во мне весь вечер, с того самого момента, как ты начала резать помидоры, и которая обрушилась на меня, как гром среди ясного неба, когда твои пальцы сплелись с моими.

Мне бы хотелось, чтобы все это было моим каждый день.

Чтобы каждый вечер заканчивался вот так – без слов, достаточно просто знать, что ты здесь. Пьешь вино из чашки в соседней комнате. Носишь мои футболки так привычно. Чтобы искренний смех, задумчивое сведение бровей, когда ты читаешь, даже твое молчаливое присутствие стали воздухом, которым я дышу.

Но я не осмеливался произнести вслух. Даже в мыслях это желание казалось предательством – не столько по отношению к нему, сколько к той реальности, в которой мы с тобой существовали последние годы. К той невозможности, которую мы сами и сотворили. Ты была замужем. Ты сбежала к другу, в поисках временного убежища. Я понимал логику этого побега, даже острую необходимость. Но что дальше? Мы оба стояли на краю не просто измены, а целой новой жизни. И я, признаюсь, уже сделал бы этот шаг в пустоту с закрытыми глазами, если бы знал наверняка, что ты не оглянешься. Что будешь крепко держать меня за руку. Что ты готова сжечь за собой все мосты.

Но я не был уверен. Поэтому молчал. Просто смотрел на тебя – уже не как на призрак из прошлого, не как на несбывшуюся мечту, а как на человека, с которым я хотел бы прожить еще миллион таких вечеров. С которым мне больше не нужны слова, потому что все важное уже было бы сказано тихим совместным бытом, этим пространством, где мы наконец-то могли быть собой.

Только здесь, в Лондоне, в этой тесной кухоньке съемной квартиры, я наконец понял то, от чего бежал все эти годы. Понял, почему помолвка с Фэллон застыла в неопределенности и тихом отчаянии. Понял, почему не смог сделать следующий шаг, почему даже ее любовь чувствовалась как весьма уютная, но чужая комната.

Я любил другую.

Все это время, все эти годы я не просто помнил тебя. Я любил женщину, которую отчаянно пытался вычеркнуть из памяти, похоронить под слоями новой жизни, успехов и других лиц. Я любил ту, что уже давно принадлежала другому мужчине – не потому, что он был лучше, а потому лишь, что однажды, в самый важный момент, я отпустил ее руку, не решившись завоевать ее сердце до конца.

И я любил тебя несмотря на все. Несмотря на упущенное время, на разделяющие нас океаны чужих жизней, на все эти «невозможно» и «нельзя». Эта любовь не умерла, Калери. Она просто ждала. Тихая, упрямая, как подземный родник, и столь же жизненная.

И в тот вечер, сидя рядом с тобой, я хотел одного – остановить время. Превратить его в бесконечную череду таких же простых, тихих мгновений. Где ты расслаблена, в домашней одежде. Где мы можем спорить о пустяках, молчать, смеяться или просто дышать одним с тобой воздухом. Всего этого я хотел с тобой. Только с тобой. Не с Фэллон. Не с кем-либо еще.

И горькая ирония заключалась в том, что это понимание настигло меня лишь сейчас. Когда ты спала рядом, а за окном уже занимался рассвет, окрашивая город холодным светом нового дня, который ничего нам не обещал и все мог разрушить.

Эта истина жгла изнутри сладкой, невыносимой болью. Она была и даром, и наказанием в одночасье.

Я повернулся на бок, чтобы обнять тебя крепче, и губы сами нашли россыпь веснушек на твоем плече. В полумраке я их не видел, но точно знал, что они там. Всегда знал.

И странным образом мысль о предстоящих неизбежных объяснениях, оправданиях, попытках убедить друг друга, что ничего особенного не случилось, вызывала лишь упрямое сопротивление. Потому что начинать пришлось бы с себя, а я уже знал: позволить тебе вернуться в мою жизнь было величайшей ошибкой и единственно верным решением. Как знал и то, что это стоило всех прошлых и будущих сожалений.