Часть 33. Во сне весна, на деле - вьюга

«И всё о той веснеУвидел я во сне, Пришёл рассветИ миру улыбнулся...»

Группа «Мультикейс», песня — «О той весне».

***

После завтрака нас отправили собираться в палатку. Я смотрела то на Тяпу, то на Кота, и не верила, что совсем скоро нам придётся расстаться. Не могла этого принять, у меня никак не выходило.

Руки не хотели двигаться, они не поддавались командам мозга. Сложно описать свои чувства. Это не страх, это не злость, это не что-то такое, не точное и не крайнее, это что-то между... Нечто размытое, полупрозрачное, граница между неверием и осознанием обреченности. Всё, что во мне было я вытряхнула подчистую вчера. Теперь ни слёз нет, ни желания рвать, драть и бить, ни обиды. Такая страшная пустота, абсолютная, тихая.

Я надела брюки, и всунула Надину флягу между поясом и своим животом, по горячей коже пробежали мурашки от контраста температур. Моя благодарность к ней безмерна. Всё таки она очень помогла, при том не только советами, но и оклематься после того ужаса со вторымотрядом. В мыслях её силуэт вдруг встал перед глазами. Заплаканная, напуганная собственными воспоминаниями. Я вздрогнула и помотала головой, вытряхивая жуткую картинку, но она не выходила.

Мы оделись и вышли из палатки по команде...

***

Санчасть. В процедурном. Авторская речь.

Яблочкина считала шприцы, подбитая похмельем и чувствами. Она была похожа на птичку. Маленькую-маленькую ласточку, которая только-только начинает свой полёт, и тут же влетает в шторм. На её плечах всегда была слишком большая ноша, с самого детства не везло. Ей было бы за радость умереть самой, Надя не хотела, чтобы это было с другими. Никогда не хотела.

Она не могла сконцентрироваться. Вспоминала, как листала личные дела, как слушала рассказы санитарок о начальстве, и понимала — здесь нет счастливых людей. Девушка всегда считала свою жизнь очень длинной, написанной пёрышком историей, и совсем недавно осознала, что нет в этой истории ничего хорошего и никаких хороших.

Антон — отчаявшийся человек, который был готов на расстрел, который должен был свершиться, ибо сидел по политической статье, но его зачем-то свезли сюда. Растение, которое хочет сгнить — просто хочет сгнить, оно не хочет получать удобрений.

Паша — мужчина, измученный жизнью и зоной. Ему было плевать, когда на фронт ссылали его сокамерников, но тут — тошно смотреть на то, что творят сидящие сверху. Он готов был бы выколоть себе глаза, если бы хватило сил. Сломанному не нужен клей — дайте молоток.

Дети — брошенные на произвол судьбы ещё в детстве, несчастные существа. Их просто подло бросили самые близкие, или лишили всего широкоплечие дядьки с огромными животами и слишком большими погонами. Они не хотели убивать — они хотели жить.

Здесь нет счастливых персонажей. Ни одного.

Надя уже не могла считать, сбивалась, путалась. Мысли мешали, шли друг другу наперерез. Она опустилась на кушетку с выдохом, села сгорбившись, хотя спину всегда держала по струнке. Яблочкина посмотрела в сторону. В открытом ею шкафчике, рядом с которым были разбросаны стеклянные шприцы, блестел скальпель. Острый, тонкий. Хриплый выдох вырвался из медсестры...

***

Спустя два часа. Самолёт. От лица Юли.

Я не понимала, где находилась. Было жарко, всё вокруг давило на меня, пот струями тёк по телу, заставляя мокнуть форму насквозь. Я смотрела на Тяпу, он на меня в ответ, но мы не могли сказать друг другу ни слова. Не было сил. Мне казалось, что меня уже давно не существует. Что я где-то за реальностью.

Глаза не открывались, и я решила просто утонуть в этой жаре, не сопротивляясь. Полностью расслабилась, отдаваясь адской температуре. Откуда-то издалека подступало желание спать. Действительно хотелось, и я пыталась, но не могла. Мешало буквально всё, каждое лишнее движение сидящего рядом, тихий вздох —  всё становилось раздражителями, делало ситуацию ещё хуже, било в без того болящую голову...

Спустя ещё час...

Низкий, мужской смех, чьи-то басистые голоса отовсюду, крики, букеты, алые знамёна, серп и молот...

—Что происходит?! — Прокричала я в счастливую толпу из солдат и женщин в платьях, которая всё увеличивалась.

Куча военных, от рядовых, до полковников, куча девушек и пёстрые букеты. Светит яркое солнце, всё вокруг цветёт, я, очевидно, на какой-то городской площади. Выбегают ребятишки и бросаются в объятия к солдатам, счастливым, измученным войной, но счастливым.

Я была где-то вне всего этого. Смотрела со стороны и ничего не понимала. На мне та же форма, мне также жарко. Это солнце так печёт?

—Победа!!! Братцы, победа!!! — Кричал прибежавший капитан, такой радостный, светлый-светлый, и тут же оказался в толпе.

Пилотки подлетали вверх, перемешиваясь с фуражками.

—К-какая... Какая победа, подождите?! — Пыталась я, но меня не слышали. —Мы что, победили?!

Я оглянулась. Непонятно было, что это за город, но он был абсолютно цел и чист, разорванные фашистские знамёна топтали сапогами наши бойцы.

Это что же, действительно победа?! И тут я стала частью вопящей толпы, закричала от радости, закрывая глаза.

Но открыв их, оказалась на том же месте, в том же самолёте. Мне это приснилось? Цветущая весна, трепещущие люди, разорванные гитлеровские агитки — просто сон? Такого разочарования мне не приходилось испытывать никогда. Всё внутри угасло и свернулось от какой-то напавшей вдруг обиды.

Пацаны тоже спали, кто-то на своих местах, кто-то переместился на пол. Я посмотрела на них. Они улыбались во сне, их веки чуть двигались, наверное, тоже снилось что-то яркое.

Мокрой ладонью я утёрла потный лоб и выдохнула, прикусив губу.

—Щас посадка будет. Щас — или никогда. — Произнёс Тяпа.

Я глянула на него, он говорил с Костей.

-—Приземлимся — смотри в оба. — Кивнул брат, отрываясь от иллюминатора. А потом они посмотрели на меня, я молча кивнула, без слов говоря, что тоже услышала.

Жара стала абсолютно невыносимой, я начала раздеваться. Сняла верх, оставаясь в белой рубахе. Она мгновенно очертила флягу, и я быстро подправила её, чтобы это было не так видно, лишние вопросы не нужны.

Ребята тоже потихоньку просыпались. Один за одним. Подталкивали друг друга в плечи, подпинывали тех, кто лежал на полу, заставляя недовольно мычать, открывать сонные глаза.

—Где это мы? — Спросил сонный Заяц, выглядывая в иллюминатор.

—Аэродром Мáры. Или Мары, чёрт его знает... — Пожав плечами проговорил Кучер.

Дверца из кабины пилотов скрипнула, открывшись. Мы все перевели взгляд на неё. В проёме вырос силуэт одного из пилотов — высокий и широкий мужчина  с тяжёлым взглядом, которым окинул всех. Я напряглась, ожидая чего-то очень страшного, казалось, будто действительно сообщит какие-то ужасные новости.

—Готовьтесь к высадке. — Скомандовал он...