Часть 32. Горой

Надя уронила плакат, и он раскрылся на полу.

—Присесть надо... — Сипло, едва слышно произнесла Яблочкина, и мы начали медленно двигаться в сторону стола, наступая на упавшую бумагу. Сели.

Она сидела передо мной, молчала, глядя куда-то в пол.

Закусив губу, я зажмурила глаза, в которых скапливались слёзы. Вроде казалось, что уже успокоилась, но я сорвалась.

—Я только начала что-то обретать... Тебя, Тяпу! — Мой голос срывался, то падал вниз, то взлетал до визга. —Я не хочу всё это терять! Я не могу это потерять! Всё ведь было хорошо... И было бы! Была бы Одесса, была бы свадьба, жизнь, дружба!

Что-то ударилось о стол, булькнуло. Я не открывала глаз, всё ещё сдерживая стремящиеся наружу слёзы. Резкий запах спирта долетел до моего носа.

—Я не хочу туда... Я не хочу туда! Я не хочу умереть там!!! — Почти истерические крики выходили из самой груди.

—Никто не хочет, Юлька... Это только по-началу все... «Хочу, иду! Буду героем!», в партизаны подаются, добровольно... Туда...

Мои глаза открылись, я посмотрела на неё. На столе появилась бутылка со спиртом, гранёный стакан с ним же.

—Я тоже думала как они, хотела... — Девушка обхватила стакан пальцами. —«Родина, Родина...», героизм... — Надя пропустила стопку, зажмурилась, прикладывая костяшки к губам, выдохнула и посмотрела на меня. —У меня тоже семья была. Потом солдаты. Потом ничего. Потом только ты. Мы близки с тобой не были, знаю, но когда одна...

—Любой человек дорог. — Тихо закончила я, слеза скатилась по щеке. —Расскажи мне, как там?.. Я хочу знать...

Она налила себе ещё.

—Страшно мне рассказывать... — Яблочкина посмотрела в сторону. —Знаешь, оно сначала всё ничего... Вроде подружки даже есть. — Вдруг, в её глазах блеснули слезинки. —А потом... — Голос задрожал сильнее. —Первый бой...

Девушка вновь опустошила стакан. Пауза в секунд пять.

—Они все вроде бегут, знаешь, ты смотришь на них... Моргаешь, а солдатика уже нет, он упал. Начинаешь к нему бежать, а туда вдруг гранату бросают, и его совсем уже нет...

Моё сердце сжалось. В лёгких кончился воздух.

—А кто-то живой ещё, стонет... Ползёшь к нему, над тобой пули свистят, в голове одно: «Быстрее!». И вот ты уже около него, тащишь из-под обстрела, а он тяжёлый такой, — всхлип. —стонет тебе что-то, бормочет. Вытащила, кладёшь, вату вот прикладываешь... — Она замирает, в глазах — животный ужас. —Просишь держать... —Почти неслышно. —Он не двигается... Смотришь ниже, а рук-то нет!

Слезы покатились по её щекам безудержно, я прикрыла свой рот ладонью, глядя на потолок, чтобы самой не сорваться.

—О-он что-то говорит... А-а в-во рту кровь... Он й-й-ею захлёбывается... З-захлёбывается в собственной к-крови, Юль... Х-хлещет ото всюду... П-пытается помощи попросить... А т-ты... Ты уже не можешь н-ничего сделать... П-пытаешься... Н-но... Они у-умирали у меня на руках... Они в-все... В-все мертвы... Всех наших... Всех положили... Суки... И вас положат, мрази!.. Не могу больше всего этого выносить!

***

Ночь. Лагерь. Спустя пару часов. От лица Юли.

Санчасть я покинула с ясным пониманием того, какой пиздец меня ждёт в дальнейшем. Конечно, нас вряд-ли будут отправлять в поля, где воевала Яблочкина, там итак достаточно людей, к тому-же, нас зачем-то учили по горам скакать, точно не для того, чтобы туда направлять.

Я была ужасно вымотана и морально, и физически, последние силы я оставила там, за деревянной дверью, плача в плечо Нади. Она рассказала мне очень много историй как с фронта, так и о своей жизни, я узнала её по-другому. Вроде оптимистичная, всегда заряженная, солнечная Яблочкина была абсолютно несчастна и крайне одинока. В этом лагере я стала для неё единственным собеседником, отрадой, и пусть разговоров мы часто не вели и было их не так много, она успела привязаться ко мне, я к ней тоже.

Перед моим уходом, Надя дала мне небольшую флягу со спиртом, сказав: «Не пей ни в коем случае! На всякий случай, только обрабатывать!». Я её приняла. И в правду, мало ли? Сунула за пояс штанов сзади, каждый шаг «буль-буль-буль, буль-буль-буль», а спина ощущала холод жести.

***

Войдя в палатку, я устало выдохнула. Готова была просто рухнуть в свой мешок. Перед тем, как лечь, быстро осмотрелась, и в момент потеряла дар речи — сгорбленный, на коленях около своего спальника сидел Калуга, сжимая бритву в руках и прижимая её к венам на запястье. Он замер, глядя на меня. Адреналин взыграл в крови. Сердце забилось быстрее.

—Брось... — Будучи едва в состоянии говорить после всего  пережитого, прошептала я.

—Не могу... — Ответил мне он, в ужасе глядя в мои глаза.

—Ты ж не хочешь умирать, идиот... Боишься... Брось... — Я медленно опускалась ближе к земле, чтобы быть на одном уровне с ним.

—Не получается... — Он стиснул зубы.

Я опустилась на корты до конца, и резко перехватила бритву из его рук, после чего крепко-крепко обняла. Со мной сегодня случилось слишком много, я уже не могла видеть всего этого, не могла говорить, но нужно было.

—Своих бросить захотел, мразь? — Шептала я, крепче сжимая руки на его спине. —Хрен тебе, со всеми пойдешь, Калуга. Не спрашиваю уже, откуда ты про миссию узнал всё.

—Подслушал. — Ответил он мне.

—Спать ложись, гнида. — Я оттолкнула его от себя, но без злобы, просто положила на мешок.

Руки дрожали от эмоций, я сунула бритву в чью-то тумбочку, не желая даже разбираться, разулась, и, не имея сил раздеться, улеглась.

***

На следующий день.

Утро настало слишком быстро. Вообще, разбудили нас раньше аж на два часа. Уже в четыре утра мы были на ногах, сходили в душ и в 4:30 завтракали. В воздухе тучей парило напряжение. Последние подробности сообщили сразу после команды «подъём». Миссия сегодня. Об этом знал, теперь уже, каждый из нас.

Калуга постоянно смотрел на меня, его взгляд было сложно понять. Глядел не то с обидой, не то с благодарностью, а может сам не разобрался в том, что думает.

В любом случае, это интересовало не так сильно, не сейчас.

—Тяп, Кот, слышьте. — Я подтолкнула сидящих по обе стороны от меня парней.

Они вопросительно кивнули.

—Я горой за вас, всегда и везде. — Прошептала.

—И мы за тебя. — Ответил Тяпкин.

Я закусила губу. Каша больше не лезла...