Глава 29 "Странный сон"

«КЭРОЛАЙН»

Тьма. Абсолютная, плотная, как черный бархат.

Она не просто окружала - она давила на веки, заливала легкие, глушила каждый звук, кроме бешеного стука собственного сердца. Где я? Что случилось со светом? Паника, холодная и липкая, поползла от кончиков пальцев к горлу. Лео. Мне нужно найти Лео. Его имя стало мантрой, единственной нитью, ведущей из этого лабиринта страха.

- Кэролайн...

Голос. Как луч света в склепе. Мамин голос - такой, каким я помнила его из самого дальнего, самого счастливого детства: мелодичный, мягкий, но с неизменной ноткой усталости на дне. Я рванулась на звук.

И мир обрел смутные очертания. Словно кто-то зажег старую, коптящую керосиновую лампу где-то вдалеке. В ее неровном, мерцающем свете стояла она. Мама. Ее платье, когда-то небесно-голубое, теперь казалось выцветшим до серости. А рядом, уцепившись крошечными пальцами за ее юбку, - девочка. Два светлых, неаккуратных хвостика, веснушки на носу и огромные, испуганные глаза, смотрящие снизу вверх.

- Мамочка... тебе опять больно? - ее голосок, чистый как колокольчик, разрезал тишину, и в моей собственной груди что-то остро сжалось.

Это же я. Я в шесть лет. До того, как научилась прятать страх под маской послушания. До того, как поняла, что слезы только разжигают его ярость.

Сон. Это должен быть сон. Но почему тогда я чувствую запах маминых духов - лаванды и чего-то горьковатого, лекарственного? Почему вижу каждую трещинку на ее побледневших губах?

- Нет, мое солнышко, все в порядке, - мама механически потрепала девочку по голове. Та, почувствовав прикосновение, уткнулась лицом в ее платье, издав тихое, довольное похныкивание. - Мама просто... очень-очень устала.

Она сказала это, глядя куда-то поверх моей детской головы, в ту самую пустоту, где жили ее демоны. Я помнила этот взгляд. Взгляд человека, который физически здесь, но духом давно в другом, более страшном месте. Я знала о ее боли. Видела синяки, прикрытые рукавами, слышала приглушенные рыдания за закрытой дверью, чувствовала ледяное молчание, которое длилось днями после его «визитов». Я была ребенком и думала, что это я какая-то не такая, раз не могу сделать маму счастливой. А потом... потом она нашла свой способ убежать. Самый окончательный.

И теперь, глядя на ее призрачное отражение, я наконец-то осознала весь ужас ее выбора. Не как дочь, а как женщина, прошедшая такой же путем. У меня сейчас есть то, чего у нее не было - слабая, но реальная надежда. И мысль о том, что эту хрупкую надежду могут отнять, заставила слезы хлынуть градом.

- Какая же я ужасная эгоистка, - прошептала я в темноту, соль слез обжигая губы.

И вдруг - прикосновение. Не нежное, а властное, цепкое. Руки, знакомые до мурашек, обхватили мою талию, впиваясь пальцами в тело. Тяжелый подбородок грубо уперся в мое плечо, а горячее дыхание, пахнущее дорогим виски и сигарами, обожгло шею.

- Ага, женушка... Совершенно верно. Настоящая эгоистка, - его голос, низкий и сладковато-ядный, проник прямо в мозг.

Я вскрикнула, вырвалась, отлетая назад, и увидела его. Уильям. Он поправлял запонку на идеально отглаженном манжете, а его губы растягивались в той самой, леденящей душу улыбке, которая жила в моих самых страшных кошмарах.

- Ну вот мы и воссоединились, моя дорогая.

Он шагнул вперед. Я отпрянула, спина наткнулась на что-то невидимое и холодное. Пол, казалось, колебался под ногами.

- Не... не подходи, - выдавила я, и мой голос звучал жалко и тонко, как у той самой девочки с хвостиками.

Он рассмеялся. Звук был гулким, неприятным, будто доносящимся из глубокого колодца, и он наполнял собой все пространство, вытесняя воздух.

- Говорят же, хороший товар со временем не портится, - его глаза, холодные и блестящие, как у змеи, скользнули по мне, оставляя ощущение грязи на коже. - И что, дурочка, решила, что сможешь сбежать от меня? Что будешь раздвигать ноги для первого встречного ублюдка?

Его слова обрушились на меня лавиной грязи и ненависти. Я вжала ладони в уши, зажмурилась, пытаясь создать хоть какую-то преграду.

НЕТ! НЕТ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Я СПЛЮ!

Тело вздрогнуло и выпрямилось на постели рывком, будто по нему пропустили разряд тока. Легкие глотали воздух короткими, судорожными глотками, а сердце колотилось в грудной клетке с такой неистовой силой, словно силилось вырваться наружу, отбивая дикую, паническую дробь. Под кожей струился ледяной пот, пропитавший тонкую ткань ночнушки; она прилипла к телу вторым, влажным и холодным, кожным покровом. Пряди волос, тяжелые от влаги, словно черные водоросли, приклеились к вискам и шее, каждая точка соприкосновения напоминая о цепких пальцах кошмара.

Я вдавила ладонь в грудную кость, пытаясь утихомирить разбушевавшийся там ураган, но он лишь отвечал новой волной трепета. Осознание, что это был лишь сон - мираж, порождение травмированной психики, - не приносило облегчения. Ужас был слишком реален, слишком осязаем. Он нашел меня. Даже в святая святых, в последнем оплоте моих снов, он сумел пробраться.

Отчаянно, почти животно, я начала сканировать пространство глазами, цепляясь за знакомые детали, как за спасательные круги. Комната Лео. Очертания массивного шкафа в предрассветном полумраке, бархатистая глубина оконного проема. Я не там. Я сбежала. Но облегчение не приходило. Прислушалась - за дверью ванной царила мертвая, звенящая тишина. Повернула голову к левой стороне кровати, туда, где обычно чувствовалось тепло его тела и слышалось ровное дыхание. Простыни были гладкими, холодными и пустыми. Не было ни его футболки, небрежно брошенной на спинку кресла, ни характерного отпечатка головы на подушке, ни часов, тикающих на тумбочке. Его не было. Исчез, растворился, будто и не было вовсе.

Бешеный ритм сердца начал замедляться, оставляя после себя не покой, а гулкую, тоскливую пустоту и сжимающийся в горле ком леденящего страха. Я обхватила свои колени, втянулась в клубок, прижалась лбом к костлявым выступам, ища хоть какой-то опоры. И тогда - прорвало.

Слезы хлынули не как вода, а как лава - обжигающие, тяжелые, неостановимые. Сначала это был тихий, прерывистый стон, вырывающийся из самой глубины. Потом спазмы стали сильнее, тело затряслось в немом крике, и меня разорвали на части настоящие, гортанные, душераздирающие рыдания. Я не могла дышать, не могла думать, могла только плакать, чувствуя, как по щекам стекают целые реки отчаяния.

-Мамочка... - стонало что-то во мне, маленькое и беззащитное. - А если он придет? По-настоящему? Если сотрет меня в порошок? А если... если из-за меня пострадают они?

Картина была ясной и невыносимой: его холодные глаза, устремленные на Лео, его улыбка, обращенная к его семье, его рука, протянутая к доброй, мудрой Джулии. Все, кого я начала по-тихому, по-робкому любить. Все, что стало моим хрупким, ненадежным, но таким желанным миром.

-Мамочка, что мне делать? - беззвучно кричала я в мокрую ткань простыни. - Я так устала. Я так смертельно, до самого дна, устала постоянно оглядываться, постоянно ждать удара в спину, постоянно бояться за тех, кто рядом...

Я рыдала, сжавшись в темноте, в этой огромной, чужой постели, чувствуя себя не взрослой женщиной, а тем самым потерянным, перепуганным ребенком, которому нужны мамины руки, мамин голос, мамино обещание, что ночь закончится и наступит утро. Но мамы не было. Была только я - одинокая, дрожащая от страха и усталости, и всепоглощающая, равнодушная тишина, которую разрывали лишь звуки моего собственного, безутешного горя.

***

Спустя час, когда последние судороги рыданий отступили, оставив после себя лишь солевую пустыню на щеках и тяжкий камень на душе, я заставила себя двигаться. Ритуал приведения в порядок был похож на сборку хрупкого фарфорового изделия после падения - все детали на месте, но трещины видны невооруженным глазом. Ледяная вода из-под крана обожгла кожу, смывая следы слез, но не смывая отечности с век. Я надела джинсы, и грубая ткань казалась странно чуждой, будто кожа забыла, как это - чувствовать что-то, кроме шелка простыней и тепла его тела. Темная футболка стала моим камуфляжем, скрывающим дрожь в плечах. Волосы, еще влажные от холодного пота страха, я собрала в тугой хвост у затылка - так крепче, так ничего не мешает видеть, что происходит вокруг.

Сделав шаг за порог комнаты Лео, я почувствовала, как будто покидаю крепость. В коридоре было прохладно и тихо. В своей бывшей комнате, ставшей уже чуждой, я лишь мельком взглянула на свою прежнюю, аккуратную кровать - теперь это было воспоминание о другой, более слабой версии себя.

Спускаясь по лестнице, я держалась за перила, как за якорь. Первый этаж встретил меня волной звуков, но это была неполная симфония. Слышался звон посуды, отрывистые, но оживленные реплики Кары и более низкие, спокойные ответы Валерио. Однако в этой мелодии не хватало двух ключевых басовых партий - низкого, успокаивающего бархата Лео и сдержанного, уверенного тембра Луки. Их отсутствие висело в воздухе ощутимой тишиной, зияющей дырой, которая заставляла сердце биться чаще.

Последняя ступенька скрипнула под ногой, словно выдавая меня. Я прошла в сторону кухни, где из-под приоткрытой двери лился свет и запах кофе с корицей. В дверном проеме я замерла. Кара, в своем привычном черном платье, с грацией расставляла тарелки, а Валерио, откинувшись на спинку стула, что-то оживленно рассказывал, размахивая рукой. Но его рассказ оборвался на полуслове, когда его взгляд, ярко-голубой и обычно насмешливый, наткнулся на меня. Воздух между нами мгновенно сгустился, наполнившись всей тяжестью невысказанного со того дня. Мы не враждовали - мы просто создали вокруг друг друга зону отчуждения, холодную и непроницаемую. Я первая нарушила этот зрительный контакт, словно обожглась, и перевела взгляд на Каролину.

Ее черные глаза, всегда такие глубокие и знающие, сразу же сфокусировались на мне с почти пугающей интенсивностью. Они были как два озера в безлунную ночь - темные, но видящие все.

- Кэро... - ее голос был тише обычного. - У тебя... глаза. Они все в красных прожилках.

Мое сердце упало. Я думала, ледяная вода и время сделали свое дело. Но нет, очевидно, следы бури были выжжены на мне, как клеймо.

- С тобой все в порядке? - она уже сделала шаг вперед, отложив салфетку, и в ее движении читалась готовность в любой момент броситься на помощь. - Если что-то не так, я могу позвонить Лео, или...

- Все хорошо, Кара, правда, - я поспешно прервала ее, заставляя свои губы изогнуться в натянутую, неестественную улыбку. Голос звучал хрипло. - Просто... засиделась за книгой. Новой. Очень печальной. Лео купил, - выпалила я, и эта мелкая, спасительная ложь оставила горький привкус на языке.

Стол накрылся коротким, скептическим фырканьем. Валерио.

- Ну, если все хорошо... то и хорошо, - Каролина все еще не сводила с меня изучающего взгляда, но ее рука протянулась и легла мне на плечо. Ее прикосновение было теплым и твердым, настоящим в этом шатком мире. - Садись. Завтрак готов. Поедим вместе.

- Я бы с удовольствием, но... у меня встреча. С Джулией, - я сделала голос как можно более ровным, деловым. - Мы договорились. Лео обещал меня отвезти... он, кстати, где?

Беспокойство, словно тень, промелькнуло в ее темных глазах. Она обернулась к брату, который с видом полного погружения в процесс уничтожал яичницу, демонстративно игнорируя все вокруг.

Под давлением нашего молчаливого, двойного требования он наконец поднял глаза. Его взгляд, голубой и теперь абсолютно непроницаемый, скользнул по мне, будто оценивая товар.

- У них с Лукой срочные дела, - отрезал он, и его безэмоциональный тон заставил что-то неприятно сжаться у меня в груди. - Попросил меня тебя отвезти. Так что доедай - и поедем. А ты, - он кивнул в мою сторону, - садись. Ешь.

Сделав свое заявление, он снова уткнулся в тарелку, ясно дав понять, что разговор окончен. Я метнула взгляд на Каролину. Та, после едва заметной паузы, кивнула мне, и ее жест в сторону стула напротив был не приглашением, а мягким, но неоспоримым приказом. Я постояла еще секунду, чувствуя, как ее настойчивый, почти материнский взгляд разбивает мое слабое сопротивление. Сдалась. Опустилась на стул. Вилка в моих пальцах казалась невероятно тяжелой. Я ткнула ею в пушистый омлет, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. «Ладно, - пронеслось в голове, - после завтрака. Поеду к Джулии. Она поможет разобраться в этом хаосе. Она всегда помогает. Надеюсь... надеюсь, сегодня она даст мне хоть одну таблетку от этого вечного страха. Надеюсь, все будет хорошо». Но надежда эта была хрупкой, как тонкий лед под ногами.