Глава 30 "Мечты"

«КЭРОЛАЙН»

Мы ехали к Джулии, и машина Валерио стала камерой с тишиной настолько плотной, что ею можно было подавиться. Он сидел за рулем, его профиль был резок и отстраненен, пальцы отбивали нервный ритм по рулю. Я прижалась к пассажирской дверце, стараясь занять как можно меньше места, будто само мое присутствие было нарушением. Мы не обменялись ни словом, ни взглядом. После того вечера, когда он... когда его рука легла не туда, а в его глазах вспыхнуло что-то знакомо-чуждое и пугающее, я возвела между нами невидимую, но непреодолимую стену. Было страшно. Не просто неловко — а до дрожи в коленях, до спазмов в животе страшно. В его присутствии во мне, словно проклятый дух, воскресало прошлое. Я снова чувствовала ту же леденящую беспомощность, что и три года подряд. Страх, что чужое желание снова попытается сломать мои границы, что я снова почувствую на своей коже прикосновения, от которых хочется содрать кожу.

И на фоне этого ужаса проступало другое чувство, такое острое, что от него щемило сердце. Лео. Как ни парадоксально, его прикосновения... его руки, для меня стали единственной безопасной гаванью. Рядом с ним я могла дышать полной грудью. И когда он касался меня — а делал он это всегда с какой-то благоговейной нежностью, будто боялся повредить, — во мне пробуждалось не отвращение, а что-то теплое, трепетное, почти немыслимое. Мы позволяли себе многое — долгие, жаждущие поцелуи, медленные, исследующие ласки, но всегда, всегда останавливались перед последней чертой. И в этой остановке, в этой сдержанности, таилась для меня мучительная загадка.

Почему? Вопрос висел в воздухе каждой нашей ночи. Почему он не заходит дальше? Может быть, причина во мне? В этих отвратительных, серебристых полосах на моей коже — шрамах, которые рассказывают историю, от которой он, наверное, испытывает омерзение? Может, для него мое тело — это испорченный холст, и он не хочет касаться его по-настоящему, чтобы не запачкаться?

Я отчаянно хотела знать правду. И, если честно, я отчаянно хотела большего. Мне грезилось, чтобы его прикосновения потеряли эту осторожность, чтобы в них появилась властная, всепоглощающая страсть, которая говорила бы: «Я хочу тебя всю, несмотря ни на что». Но мысль о том, чтобы подтолкнуть его к этому, чтобы сделать первый шаг самой, повергала меня в такой первобытный ужас, что сводило челюсти. Я боялась, что мое желание осквернит то хрупкое доверие, что между нами возникло. Боялась, что в его глазах — этих глубоких, темных озерах, где я иногда ловила отсветы нежности, — вспыхнет то самое отвращение, которое я видела в глазах Уильяма, когда он называл меня «использованной». И если я увижу это в глазах Лео... это станет смертельным ударом. Он стал моим спасителем, моим светом в кромешной тьме. Утратить его взгляд, полный принятия, значило бы для меня снова погрузиться в пустоту, на этот раз уже окончательно.

— Извини, — это слово прозвучало так тихо, что его почти заглушил шум мотора. Оно повисло в воздухе между нами — хрупкое, неловкое, словно бабочка, залетевшая не в то окно.

Я медленно, почти не веря своим ушам, повернула голову. Валерио не смотрел на меня. Он пристало смотрел вперёд, и я увидела, как его челюсть напряглась, а зубы стиснулись так сильно, что на скуле заиграла маленькая, нервная мышца. Он выглядел так, будто это слова вырвали у него с мясом, и теперь он горько жалел о своей внезапной слабости.

— Ч-что? — выдохнула я, не в силах отвести от него взгляд.

Он на мгновение перевел взгляд с дороги на меня. Его голубые глаза, обычно такие ясные и насмешливые, теперь были темными, почти серыми от внутренней борьбы. В них не было ни злобы, ни снисхождения — только тяжелое, неудобное осознание собственной неправоты.

— Я... должен извиниться перед тобой, — выдавил он, снова уставившись вперёд. Слова давались ему с трудом, каждое было как камень. — Просто... прости за ту ночь. Я переступил черту. Был под чем-то, зол на весь мир... но это не оправдание. Больше такого не будет. — Он произнес это быстро, почти отрывисто, и когда я открыла рот, чтобы что-то промолвить, он резко, почти грубо, добавил: — Я дал слово Лео. И тебе даю. Обещаю.

Обещаю. Извини. Эти слова отскакивали от стен моего сознания, как горох от стенки. В моей личной вселенной, построенной на боли и унижении, для них не было места. Это был новый, незнакомый язык. Было не просто странно — было сюрреалистично слышать, как кто-то просит у меня прощения. Но под слоем шока пробивалась другая, более слабая, но бесконечно важная эмоция — облегчение. Горьковато-сладкое, щемящее. Кто-то признал, что причинил мне боль. Кто-то счел эту боль достаточно значимой, чтобы за нее извиниться.

И тут, словно по контрасту, в сознании всплыли другие лица, другие голоса. А если бы они? Если бы Уильям когда-нибудь склонил свою надменную голову? Если бы отец, тот каменный идол моего детства, хрипло пробормотал «прости»? Простила бы я?

Нет. Это слово, холодное и окончательное, родилось в самой глубине души. Никогда.

Я не смогла бы простить им выжженную пустыню, в которую они превратили мою жизнь. Не простила бы отца, который возложил на мои детские плечи вину за смерть матери, чьи кулаки были для меня привычнее ласки, который просто отвернулся, предоставив меня Уильяму, словно выбраковывая ненужный скот. И уж тем более — Уильяма. Архитектора моего личного ада. Человека, который в семнадцать лет увидел во мне не человека, а игрушку для своих самых темных фантазий, поняв, что за него всегда вступится власть и деньги. Я не прощу его рук, его дыхания, его слов. Не прощу насилия, которое он называл «супружеским долгом», избиений под предлогом «воспитания», того садистского спектакля, где он заставлял меня быть зрителем его похождений, а потом, с тем же животным блеском в глазах, приходил ко мне, как в публичный дом, который всегда открыт.

Но самым страшным, самым черным и непрощаемым грехом было то, что я не могла простить саму себя. За двадцать лет я ни разу не встала на свою защиту по-настоящему. Я ненавидела себя тихой, ядовитой ненавистью за те бесчисленные упаковки противозачаточных таблеток, которые я глотала, как собака, после каждого акта насилия. Я боялась не боли, не его — я боялась ребенка. Боялась, что однажды маленькое существо взглянет на меня и увидит не мать, а тюремщика, приведшего его в этот мир страданий. Я боялась материнства как самой страшной ловушки, как вечного доказательства своей ущербности. Но что, если это была ложь? Что, если где-то глубоко внутри теплилось желание любить и быть любимой так, как только может любить мать? Что такое — носить под сердцем жизнь?

Я никогда не узнаю ответа. Потому что я сама, своими руками, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, душила эту возможность в зародыше. Я убивала ее своим страхом, своим молчанием, каждой проглоченной таблеткой. И в этом молчаливом, ежедневном самоубийстве надежды заключалось мое самое большое, самое горькое и самое непростительное предательство. Предательство по отношению к той девушке, которой я могла бы стать, и к той матери, которой я, возможно, так и не решусь быть.

***

Валерио привёз меня к дому Джулии, и его отъезд был таким же стремительным и безмолвным, как и вся наша поездка. Машина резко тронулась с места, оставив меня стоять на тротуаре перед знакомой дверью, и лишь запах бензина да чувство неловкости витали в воздухе. Наверное, у него были дела поважнее. Но даже эта мысль не могла вытеснить то странное, теплое чувство, что поселилось у меня в груди после его слов. Это был... прецедент. Первый в моей жизни человек, который не просто признал свою вину, но и попросил за нее прощения. Не оправдывался, не вилял — просто извинился. Даже если между нами навсегда останется эта ледяная трещина, я была бесконечно благодарна за этот крошечный акт уважения. Он вернул мне ощущение, что мои границы и мои чувства имеют значение.

— Кэро, солнышко, будешь чай? — голос Джулии, бархатный и спокойный, мягко вернул меня в уютную реальность ее гостиной.

Я оторвалась от созерцания узора на ковре и встретилась взглядом с ее глазами — зелеными, глубокими и невероятно добрыми, как тень старого дуба. За эти месяцы ее дом стал для меня настоящим убежищем. Даже с Каролиной, при всей нашей искренней симпатии, не было такой глубины понимания. Джулия... она видела не только мои слезы, но и те раны, что были спрятаны под ними. Она слушала не только слова, но и тишину между ними.

— Было бы чудесно, — ответила я, и улыбка на моем лице была самой естественной за весь день.

Джулия с тихим вздохом начала подниматься с дивана, опираясь на его мягкую спинку. Ее движения были медленными, отягощенный новой жизнью, что она носила под сердцем. Я мгновенно вскочила, порывисто, как всегда, когда видела ее усилия.

— Позволь, я помогу! Тебе же нельзя напрягаться, — проговорила я, уже направляясь к кухне.

Она повернула ко мне лицо, и на нем отразилась смесь нежности и легкого, усталого раздражения.

— Кэро, милая, — сказала она, и в ее голосе звучала мягкая мольба. — Умоляю тебя, не становись как мой муж. Его забота уже достигла таких вершин, что я порой чувствую себя экспонатом под стеклянным колпаком.

Она грустно улыбнулась, положив одну руку на огромный, круглый живот, а другой потянувшись к пояснице, будто пытаясь унять ноющую тяжесть.

— Врачи говорят, что ждать осталось недолго. И я знаю, что как только это случится, Дэниел установит у нашей кровати круглосуточный пост. Я его обожаю, я действительно его люблю, но иногда... иногда его любовь ощущается как тюрьма. Самые простые вещи — налить себе воды, дойти до книжной полки — вдруг становятся запретными плодами.

Она тихо рассмеялась, но в ее смехе слышалась горечь и усталость от собственной беспомощности. Подойдя к раковине, она с заметным усилием взяла чайник. Моя рука снова инстинктивно потянулась ей на помощь, но она встретила мое движение взглядом — не резким, а полным такого безмолвного, трогательного упрашивания. Взглядом человека, который борется не только за своего будущего ребенка, но и за право оставаться собой — самостоятельной, хоть и временно затрудненной в движениях, женщиной, а не хрупкой вазой, которую все боятся разбить.

— А где Ник? — спросила я, усаживаясь на краешек стула у кухонного стола, заваленного журналами о родительстве и детскими вязаными пинетками. Комната была наполнена теплом и уютом, но сегодня в ней витала какая-то особая, замершая тишина. — Что-то сегодня его не видно и не слышно.

Я пристально наблюдала за каждым движением Джулии, мое тело было напряжено, как пружина, готовая в любую секунду распрямиться, чтобы подхватить, поддержать, помочь. С ее мужем, Дэниелом, я пересеклась лишь однажды. Он вошел тогда, как гром среди ясного неба — массивный, загорелый, с руками, на которых выделялись шрамы и жилы. Первым инстинктом был страх, та самая, въевшаяся в подкорку реакция на крупных мужчин. Но он лишь остановил на мне на секунду свой пронзительный, карий взгляд, кивнул коротко и сухо: «Дэниел». А потом его глаза нашли Джулию. И произошло чудо преображения. Все его суровые черты смягчились, а взгляд стал таким нежным и преданным, что у меня защемило сердце. Он смотрел на нее, будто она была не просто его женой, а самым драгоценным, хрупким и прекрасным творением в этом мире. Он подошел, наклонился, и его губы коснулись ее макушки в почтительном, трепетном поцелуе, после чего он так же бесшумно растворился на втором этаже. Это была любовь. Не просто чувство — это было поклонение.

— Он еще спит, сладкое мое чудовище, — ответила Джулия, ее голос был немного хрипловатым от усталости. Она с легким стоном поставила тяжелый чайник на плиту, щелчок конфорки прозвучал оглушительно громко в тишине. — Вчера Дэни еле доплелся с работы, а Ник устроил ему настоящую осаду, пока тот не сдался и не сел играть. Они до часу ночи громили монстров, пока я не уснула под этот грохот. — Она повернулась ко мне, и на ее лице, помимо усталости, была такая глубокая, безмятежная нежность, что мне захотелось плакать.

Джулия... Она стала для меня больше, чем терапевт. Она была живым доказательство, воплощенной надеждой. Она была той матерью и женой, о которых я читала только в книгах — мудрой, терпеливой, бесконечно любящей. Она обладала волшебным даром — видеть самую суть человека, и я понимала, почему Дэниел оберегал ее как зеницу ока. Когда она однажды, мимоходом, обронила, что ее бросили в детстве, мир для меня на мгновение перевернулся. Я была уверена, что такая душевная щедрость рождается только в лоне абсолютной любви. Но нет. Она сама, из пепла отверженности, выстроила этот крепкий, светлый дом. Они с Дэниелом нашли друг друга в этом хаотичном мире и создали свою вселенную. И теперь эта вселенная вот-вот должна была расшириться, приняв в себя еще одну, крошечную звездочку — маленькую девочку.

В такие моменты, глядя на нее, я ловила себя на крамольной мысли: а я? Смогла бы я так? Но тут же взгляд мысленно отшатывался назад, к развалинам, которые оставила после себя Кэролайн Блэквуд. Нет. Это было невозможно. Джулия — сильная. Она прошла через боль и не сломалась. А я... я позволила себя сломать. И все же, в самой потаенной, темной камере моего сердца теплился крошечный, упрямый огонек. Мечта. Я представляла себе, как тело медленно, таинственно меняется, как округляется живот, становясь домом для новой жизни. Как меняешься я сама — изнутри и снаружи. А потом — этот первый крик, это первое прикосновение, этот шепот: «Я так долго тебя ждала...» Но это были лишь тени, мелькающие на стене пещеры, где я пряталась от света.

— Кэро... — мое имя прозвучало как далекий эхо, тихое, прерывистое.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Джулия стояла, слегка расставив ноги для устойчивости, и я увидела это. Прозрачная струйка жидкости медленно стекала по ее внутренней стороне бедра, капала на кафель кухонного пола с тихим, отчетливым звуком — плюх... плюх...

— Джулия! — мой крик сорвался сам собой. Я подскочила, стул с грохотом упал за спиной. Я схватила ее за плечи, чувствуя, как они напряжены под моими пальцами. — Воды... У тебя отошли воды!

Паника, острая, слепая и всепоглощающая, ударила в виски. Я была совершенно не готова. В моей голове не было инструкции, только хаотичные обрывки из фильмов.

— Кажется... — ее голос был удивительно спокойным, лишь чуть сдавленным от нового ощущения. Она посмотрела на меня, и в ее зеленых глазах, помимо сосредоточенности, светилась та же, знакомая нежность. — Похоже, наша принцесса решила устроить сюрприз. Не хочет ждать, пока ее папа закончит свои важные дела.

Она ухватилась обеими руками за край стола, ее костяшки побелели. Мой взгляд метнулся к пустому коридору, к безмолвному телефону на тумбочке.Боже мой. Дэниела нет дома. Что мне делать?