Глава 28 "Я готов на все ради неё"

«ЛЕОНАРДО»

Она уснула, отдавшись сну с таким безоговорочным доверием, что у меня в груди защемило. А я... я лежал и не мог сомкнуть глаз, отягощенный грузом мыслей, что вились, как стая ночных птиц. Мне безумно нравилось наблюдать, как она спит — ее дыхание было ровным и тихим, губы чуть приоткрыты, а рука с доверчивой нежностью лежала на моей груди, словно и во сне ища подтверждения, что я рядом. Доминико, черт бы его побрал, был красноречив — она и правда была ангелом, заблудившимся в аду, который я называл своей жизнью.

Я еще долго смотрел на нее, на то, как лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, выхватывал из мрака изгиб ее плеча, серебрил ресницы. Потом уставился в потолок, чувствуя, как тревога ползет по жилам холодными мурашками. Решил, что сигарета — меньшее из зол, когда сон и не думает приходить.

С бесконечной осторожностью, словно она была сделана из хрусталя, я высвободил свою онемевшую руку из-под ее головы. Она вздохнула во сне и повернулась на бок, но не проснулась. Я накрыл ее одеялом, поправив его у плеча, и босиком, крадучись, вышел из дома.

На улице ночь встретила меня прохладным объятием. Воздух был влажным и свежим, пахло мокрым асфальтом и сиренью. Я прислонился к косяку двери, достал из смятой пачки последнюю сигарету. Пламя зажигалки осветило на мгновение мои пальцы — они слегка дрожали. Я сделал первую глубокую затяжку, чувствуя, как горький дым заполняет легкие, вытесняя тревогу. Выдохнул — и густая серая дымка заклубилась в неподвижном воздухе, медленно растворяясь в бархатной темноте.

— Снова начал? — раздался из темноты негромкий, хриплый голос.

Я не сразу отреагировал, дав себе время сделать еще одну затяжку. В тени, под самым крыльцом, на старой деревянной скамье сидел Лу. Его массивная фигура была едва различима, лишь тлеющий кончик его собственной сигареты выдавал присутствие.

— Нервничаешь? — спросил он, и я почувствовал на себе тяжесть его проницательного взгляда.

Я думал, он давно спит. С учетом последних событий, нам всем следовало бы запасаться сном, пока есть возможность. Я лишь фыркнул и, отвернувшись, выпустил в ночь идеальное дымное кольцо.

— Все прекрасно, — буркнул я, следя, как кольцо тает в воздухе.

— Было бы прекрасно... — его голос прозвучал сухо, как осенний лист. — Дэниэль только что связался. Сказал, что в Наряде все на ушах. Говорят, у них там чуть ли не военное положение.

Ему не нужно было продолжать. Я и так все понял. Они были на взводе, потому что у них из-под самого носа увели человека. Не просто человека. Жену Капо. И это был не просто поступок — это была декларация войны.

— И что? — я повернулся к нему, и в моем голосе прозвучала усталая вызывающность. Снова поднес сигарету к губам, чувствуя, как никотин притупляет остроту реальности.

— Лео, не делай вид, что не понимаешь, к чему я клоню, — он резко встал, и его тень на асфальте стала угрожающе большой. — Если они выяснят, что это Капо похитил жену Капо... Что, по-твоему, будет дальше?

Я посмотрел на него поверх тлеющей сигареты, и наши взгляды встретились в темноте — его полный трезвого расчета, мой — упрямого отрицания.

— Война... — он произнес это слово тихо, но с такой неумолимой четкостью, будто высекал его на камне. — Лео, будет война. — Он повторил это, вдалбливая в мое сознание неизбежность.

Что ж... Я не был удивлен. Я предвидел такой исход с самого момента, когда этот безумный план родился в моей голове. Но сейчас... сейчас все изменилось. Я пересмотрел свои приоритеты. Я никогда не верну ее им. Ни за что. Ее место здесь, рядом со мной. Война так война. Некоторые ангелы стоят того, чтобы из-за них спуститься в ад.

— Лео! — его голос, подобный раскату грома, разорвал ночную тишину и выдернул меня из пучины тяжких раздумий. — Ты, черт возьми, иногда просто бесишь! — выкрикнул он снова, и его скулы напряглись, а в глазах, обычно таких спокойных, бушевала настоящая буря.

Лука в ярости... Зрелище, признаться, редкое и пугающее.

— Блядь, — он провел рукой по лицу, и его пальцы слегка дрожали. — Что у тебя в голове было, когда ты решил выдернуть ее оттуда? О чем ты, вообще, думал? — его голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния. — У нас и так все держится на честном слове! Что будет, если они узнают? Нас просто сотрут в порошок!

Я и сам прекрасно видел, насколько хрупким стало наше положение. Но что я мог поделать, если мое сердце, этот предательский орган, вступило в игру и перечеркнуло все хладнокровные расчеты?

— Все будет хорошо, — произнес я, и мой голос прозвучал приглушенно, пока я проходил мимо него и опускался на холодные доски скамейки. Лунный свет падал на мои руки, и я смотрел на них, будто впервые видя. — Мы... что-нибудь придумаем.

— Придумаем? — он издал короткий, горький смешок, лишенный всякой веселости. — Лео, они пошли на территорию русских и устроила там адский пожар! Все улицы указывают на них, но знаешь, что самое пиздецовое? — он шагнул ко мне, и его тень накрыла меня целиком. — В том аду заживо сгорел силовик из Братвы. Не какой-то рядовой, а человек со весом! Его сын, ребенок, чудом выжил и сейчас между жизнью и смертью в реанимации. И виноваты в этом будем мы! Нас просто разорвут!

Они пошли на территорию русских? Мысль обжигала, как раскаленное железо. Откуда у них столько отчаянной смелости?

— Лу... — я поднял на него взгляд, и в моих глазах он должен был увидеть все — и понимание рисков, и непоколебимую решимость. — Я не могу ее вернуть.

— Блядь, не неси чушь собачью! — он взорвался, его терпение лопнуло. Слюна брызнула из уголков его губ. — Если ты не можешь, я это сделаю! Я верну ее сам и покончим с этим кошмаром!

После этих слов я встал с такой резкостью, что скамья подо мной жалобно скрипнула. Мы оказались нос к носу, и воздух между нами сгустился, стал тяжелым и горьким от невысказанных обид и страха.

— Только попробуй, — мой голос прозвучал тихо, но в нем была сталь, о которую можно было порезаться. Каждое слово я вбивал, как гвоздь. — Я уважаю тебя, Лу. Я ценю тебя как брата... Но тронь ее — и это будет перебор. Последний в твоей жизни.

— Блядь... — это слово вырвалось у него не как ругань, а как стон, полный отчаяния. Он провел рукой по своим волосам, и в лунном свете я увидел, как дрожат его пальцы. — Что с тобой стало, а? Раньше ты безжалостным бывал, а теперь... Откуда в тебе эта жалость? Она — женщина с чужой территории, Лео! Чужая! — его голос сорвался, и в последнем слове прозвучала не злоба, а почти что мольба, будто он умолял меня очнуться.

Я знал. Каждой клеткой своего тела понимал, что он прав. Но как я мог объяснить ему, что происходит у меня внутри? Как описать, что значит видеть, как она смотрит на меня — не с рабским страхом, а с доверием, которого я ни у кого не видел? Как рассказать о том, что ее тихое дыхание рядом по ночам стало единственным звуком, заглушающим вой моих собственных демонов?

— Если я верну ее... — мой голос прозвучал приглушенно, я говорил больше сам с собой, — они не просто убьют. Они уничтожат. Сначала душу, а потом и тело. И я буду знать, что отдал ее на это.

— Тебе-то что до этого? — в его глазах вспыхнуло настоящее непонимание, почти предательство. — Твой план был ясен! Все было просчитано! А ты повелся на первую же юбку, и теперь какая-то жалкая, собачья жалость не дает тебе сделать то, что должен!

И в этот момент во мне что-то оборвалось. Не злость, нет. Это было отчаяние — от того, что он не понимал, и от того, что я и сам не до конца понимал, что со мной творится.

— Говорит человек, который до сих пор не может забыть Эмили! — слова вырвались тихим, ядовитым шепотом, который прозвучал громче любого крика.

И я увидел, как рушится его лицо. Не просто меняется выражение — оно буквально рассыпается на части. Все напряжение, вся ярость ушли, оставив после себя лишь голую, незаживающую рану. Он даже не пытался ее скрыть.

— Не могу... — его голос стал хриплым и беззащитным, каким я не слышал его с тех самых пор, когда мы были еще мальчишками. — Не могу забыть... Потому что это я виноват. Я привел ее в тот проклятый дом... Я был так горд, что она со мной... А потом оставил одну... Всего на полчаса... Из-за меня дядя... — он не смог договорить, сжав кулаки так, что они побелели, будто он пытался физически удержать внутри ту боль, что рвалась наружу.

Черт. Черт возьми. Я перешел черту. Самую страшную, какую только можно было перейти.

— Прости, — выдохнул я, и слова показались мне пустыми, ничтожными. — Я не хотел... Я не думал.

Мне стало так мерзко и гадко от самого себя, что сдавило горло. Я знал о его боли. Я видел, как он годами носил ее в себе, никому не показывая. И вот, в низком порыве, я швырнул эту боль ему в лицо, просто чтобы защитить свою собственную, новую, непонятную и такую хрупкую надежду. И теперь, глядя на его опустошенное лицо, на глаза, в которых стояли непролитые слезы, я понимал — мы оба проиграли. Мы оба остались здесь, на этом холодном крыльце, с нашими ранами, которые только что снова разбередили, и с пропастью между нами, которая, казалось, стала теперь непроходимой.

— Спрошу... один раз, — его голос провалился в тишину, став хриплым шепотом, едва слышным над шелестом листьев. Он стоял, ссутулившись, будто невидимый груз придавил его к земле. — Что держит тебя рядом с ней? Если это азарт, игра... Лео, сейчас не время ставить на кон все, что у нас есть.

Игра? Это слово резануло слух. Нет, это было сродни тому, как утопающий хватается за соломинку и вдруг понимает, что это — прочная ветвь, протянутая с берега. Я хотел не просто владеть ею. Я жаждал, чтобы ее душа, добровольно и безоговорочно, откликнулась на мою.

— Лу... это не игра, — голос мой сорвался, и я снова почувствовал на языке вкус ее имени — сладкий и горький одновременно. — Если я верну ее в тот ад... она не просто сломается. Она исчезнет. А я... я только начал собирать ее осколки. Каждый день, по одному осколку. И в каждом из них я вижу отражение того, кем она могла бы быть.

— Если то, что ты чувствуешь — настоящее... — он поднял на меня взгляд, и в его глазах, я увидел бездонный колодец старой, незаживающей боли. — То запомни: удержать то, что любишь... невозможно. Все, что мы любим, обречено. Рано или поздно мир забирает это обратно.

И тогда меня осенило. Я с болезненной ясностью вспомнил все. Как он, мой сильный, несокрушимый брат, превратился в тень после той ночи. Как он годами носил в себе вину, что не спас ее, не уберег.

— Когда она рядом... я не просто «чувствую себя хорошо», Лу. Во мне замолкает шум. Тот вечный, преследующий меня шум. Впервые за долгие годы... я слышу тишину. — Я не отводил взгляда, позволяя ему увидеть в моих глазах всю ту уязвимость, которую я так тщательно скрывал ото всех. — Если это и есть любовь... то да. Я люблю ее. До безумия. И если это хоть отдаленно похоже на то, что ты испытывал к Эмили... то я пойду до конца. Ради нее. И никакая сила в этом мире меня не остановит.

Он смотрел на меня, и в его взгляде бушевала целая буря — отчаянный страх за меня, призраки прошлого и... горькое, пронзительное понимание. Меня охватила тошнотворная волна стыда за то, что я заставил его снова пережить ту боль. Но я также знал — только он один способен понять эту всепоглощающую жажду защитить, сохранить, спасти. Он не спас свою Эмили. Ее у него отняли. А я... я готов перевернуть весь этот грешный мир, чтобы моя Piccola dea осталась в безопасности. Лишь бы она не перестала смотреть на меня тем взглядом, в котором нет ни капли страха. Лишь бы ее редкая, застенчивая улыбка продолжала согревать мое окаменевшее сердце.

— Если она... и впрямь так много для тебя значит... — он произнес это медленно, с трудом, будто слова ранили его горло. Его рука, тяжелая и прочная, легла мне на плечо. В этом жесте не было ни бравады, ни снисхождения — лишь суровая, братская солидарность и груз общей боли. — То я с тобой. Я сделаю все, что в моих силах... чтобы ты ее не потерял.

Он похлопал меня по плечу — коротко, по-мужски — и кивнул, прежде чем отвернуться, чтобы я не увидел влагу в его глазах.

Черт.Господи, черт. Если бы я тогда, все эти годы назад, был чуть более внимательным... Если бы я не был так поглощен отцом, разрываясь между спасением Кары и удержанием Валерио от роковых ошибок... Возможно, я бы сумел предотвратить трагедию. Но в тот роковой миг, когда решалась судьба Эмили, я был слишком занят, пытаясь склеить осколки нашего мира. И я... я забыл. Я забыл, что Лука, мой брат, мой второй я, тоже тонул и отчаянно нуждался в моей руке. Я просто забыл. И эта забывчивость оставила в его душе шрам, который кровоточит до сих пор.