Глава 27 "Меня спасли"

«КЭРОЛАЙН»

Месяц. Целый месяц тишины в моей душе. Он пролетел так незаметно, будто это был один долгий, спокойный вдох после годы удушья. И все потому, что он был рядом. Его присутствие стало моим якорем, тем твердым берегом, к которому я наконец пристала после годы дрейфа в шторме.

Благодаря Джулии... О, эта женщина будто знала секретный язык моей израненной души. Она не лечила меня — она нежно переписывала страницы моего сознания, где раньше были выжжены лишь слова ненависти. Голоса, что раньше шептали мне о моей никчемности, теперь звучали как далекое эхо. А кошмары... они не исчезли полностью, но теперь, просыпаясь в холодном поту, я могла обернуться и увидеть его спящее лицо на подушке рядом, и ужас отступал, растворяясь в ритме его ровного дыхания.

Но самое исцеляющее было в ее принятии. Она знала о моих "выходках" — так я называла те темные, отчаянные поступки, на которые шла, чтобы выжить в аду, созданном Уильямом. И вместо осуждения в ее глазах я видела лишь понимание и тихую печаль. Мы стали близки, и я уже могла назвать ее подругой, но... предательская правда все еще сидела во мне занозой. Правда о том, чья кровь — кровь монстров — течет в моих жилах. Я боялась, что это знание станет ядом, который отравит все, что мы построили. Что одна лишь фамилия, которую я ношу, заставит их отшатнуться. А я только начала учиться дышать полной грудью. Я не переживу, если разрушу это хрупкое счастье своими же руками.

— О чем задумалась так глубоко? — его голос, низкий и бархатный, прозвучал как ласка, мягко выводя меня из пучины тяжелых мыслей.

Я вздрогнула и обернулась. Он стоял в проеме, окутанный легким паром от душа. Капли воды сверкали в его темных волосах как россыпи алмазов, стекают по вискам и исчезая в складках простой хлопковой майки. От него пахло чистотой, его собственным запахом и чем-то неуловимо безопасным.

— Снова голоса? — в его голосе мгновенно появилась тревожная нотка, и он быстрыми шагами подошел к кровати. Он опустился на край, матрас прогнулся под его весом, и его влажная ладонь нежно прикоснулась к моей щеке. Его прикосновение было прохладным и таким реальным. — Если что-то беспокоит, скажи сразу. Я тут же позвоню Джулии. — Его глаза, черные и бездонные, выискивали в моих малейшую тень боли.

В этот момент, глядя в его полные заботы глаза, я почувствовала, как что-то щемяще-нежное и огромное переполняет меня. Я не сдержалась: приподнялась на коленях, обвила его шею руками, все еще влажный после душа, и притянула к себе. Мой поцелуй был не страстным, а благодарным — нежным, но полным всей той безмолвной любви, что скопилась во мне.

Отодвинувшись, я утонула в его темных глазах, таких глубоких, что в них можно было потеряться.

— Все прекрасно, — прошептала я, проводя пальцами по его влажным волосам, смачивая кончики пальцев. — Пока рядом ты... пока рядом вы... — мой голос дрогнул от переполнявших чувств, — я не боюсь даже собственной тени. Все прекрасно, Лео.

Он смотрел на меня, и его черные глаза были двумя бездонными колодцами, в которые хотелось падать вечность. В них отражалось пламя ночника, и в этом дрожащем отблеске я видела наше с ним отражение — два скитальца, нашедших причал в друг друге. Да, я была влюблена. До самого основания своей истерзанной души, каждой трещинкой своего сердца, которое только училось заново биться в такт его дыханию.

— Ты не представляешь, как я рад это слышать, — его голос, низкий и бархатный, прозвучал как сама нежность. Он притянул меня к себе, и я утонула в его объятиях, в аромате его кожи — свежей, с едва уловимыми нотами дождя и чего-то неуловимо мужского, что стало для меня синонимом слова «дом». Он полностью переместился на кровать, и матрас прогнулся под его весом, знакомо и утешительно. За этот месяц его комната стала моим убежищем. Я почти не оставалась одна, и в этом не было зависимости — это было исцеление. Каждый вечер я прислушивалась к скрипу ступеней, к щелчку замка, и только тогда мое беспокойное сердце окончательно успокаивалось. Прийти сюда, уснуть под ритм его сердца, в безопасности его присутствия — это был величайший дар, который я когда-либо получала.

Я подняла взгляд и снова встретилась с его глазами. В их черной глубине, казалось, таились все звезды, которые он когда-либо собирал для меня.

— Piccola dea, — прошептал он, и мое сердце отозвалось сладкой болью. Его ладонь легла на мою щеку, большой палец провел по линии скулы. — Ответь мне честно... Были ли в твоей жизни моменты, кроме тех, о которых ты рассказала Джулии? Что-то по-настоящему светлое, что грело тебя изнутри?

Его вопрос был подобен камню, брошенному в стоячую воду давно забытого озера. Я отстранилась, и между нашими лицами возникла небольшая дистанция, наполненная биением наших сердец.

— В каком смысле, Лео? — мой голос прозвучал чуть срывающеся, пока мой разум лихорадочно рылся в закромах памяти, в тех уголках, что были надежно упрятаны под слоями боли.

— Твое прошлое... оно кажется таким темным, — сказал он, и в его глазах не было ни капли жалости, лишь безмерное понимание. Его пальцы нежно переплелись с моими прядями, отводя их с моего лица. — Должен же был быть хоть один лучик, пробившийся сквозь эту тьму. Что-то, за что твое сердце цеплялось, что ты хотела бы пронести через всю жизнь.

Что-то светлое? Я закрыла глаза, позволив памяти унести себя назад. Сквозь туман лет, сквозь гнетущую тяжесть лет, проведенных в аду с Уильямом, сквозь ежедневный страх... И тогда, словно луч солнца сквозь грозовую тучу, оно проступило — хрупкое, драгоценное, обжигающее своей нежностью.

— Мама... — сорвалось с моих губ шепотом, полным такой щемящей тоски, что по щеке скатилась слеза, оставив после себя горячий след. Я не пыталась ее смахнуть. Эта боль была частью той любви. — Ее... ее запах.

— Мама? — его голос стал еще тише, еще бережнее, словно он боялся спугнуть хрупкое видение. Его рука легла поверх моей, сжимая ее в безмолвной поддержке. — У вас были... счастливые моменты? — спросил он, и в его вопросе я услышала не праздное любопытство, а глубочайшее желание разделить со мной этот крошечный огонек, признать его значимость, сделать его реальным.

— Я до сих пор ношу эту тоску в себе, как зашитую в подкладку фотографию... — мой голос прервался, и я почувствовала, как его рука нежно сжала мою. — Она не всегда могла быть настоящей мамой, ее душа была изранена депрессией, но... в те редкие моменты, когда тучи рассеивались, я знала, что любима, Лео. По-настоящему.

Я встретила его взгляд, и на мгновение в глубине его черных зрачков увидела что-то неуловимое — вспышку чужой боли, отражение давней раны. Но прежде чем я успела понять это, его веки прикрылись, и когда он снова посмотрел на меня, в его глазах была лишь тихая сосредоточенность.

— Она проводила дни в своей комнате, — продолжила я, прижимаясь виском к его груди, где под тонкой тканью майки ощущался ровный стук его сердца. — Лекарства, тишина, а иногда... иногда тихие рыдания, которые доносились сквозь дубовую дверь. Из-за отца. Из-за того, кем он был и что с ней сделал.

Мое дыхание споткнулось о ком в горле, но я сделала еще одну попытку, вытаскивая на свет самые дорогие воспоминания, словно выцветшие фотографии из старого альбома.

— Но бывали дни, когда лекарства помогали... или просто наступало затишье в ее личной буре. И тогда... — слезы потекли сами, горячие и соленые, впитываясь в ткань его майки, — ...она брала меня за руку и вела в сад. Она знала каждый цветок по имени — один куст роз посадила она сама, а пионы расцвели в день моего рождения. Мы пили чай с бергамотом в беседке, и ее пальцы, тонкие и бледные, нежно поправляли прядь моих волос...

— Сад? — его вопрос прозвучал как эхо, тихое и бережное, словно он боялся спугнуть хрупкую картину.

Я отодвинулась, усаживаясь поудобнее у него на коленях. Он откинулся на груду подушек, его поза выражала полную открытость, готовность слушать до конца.

— Да, — прошептала я, смахивая слезы тыльной стороной ладони. — Для нее это было убежищем. А для меня... все, к чему прикасалась ее рука, становилось священным. После ее ухода сад остался единственным местом, где я все еще могла чувствовать ее присутствие. — Мое горло сжалось от давней боли. — Но отец велел все уничтожить. Выкорчевать под корень. Сказал... что это напоминает ему о ее слабости.

«ЛЕОНАРДО»

Я слушал ее, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Ее голос, тихий и прерывистый, был полон такой щемящей нежности, когда она говорила о матери, что в моей собственной груди что-то сжималось в горьком комке. Ее воспоминания о хрупких, но светлых моментах были для меня одновременно прекрасны и мучительны. Они были похожи на узор на тонком фарфоре — прекрасный, но принадлежащий другому миру, миру, в котором материнская любовь была спасением, а не проклятием.

Потому что наша собственная мать... ее «любовь» была уродливой пародией. Она никогда не спрашивала, как мы, не заботилась о наших ссадинах или ночных кошмарах. Ее интерес ко мне пробудился лишь тогда, когда я начал взрослеть. И сейчас, сквозь годы, я снова слышал ее голос — тот самый, сладкий и сиплый, от которого по спине бежали мурашки:

«Леонардо,какой ты стал... сильный. Стал настоящим мужчиной».

После этих слов в доме воцарялся ад. Воздух становился густым и липким, как патока. Меня буквально тошнило от запаха ее духов, от ее приближения. Я, подросток, чувствовал на себе ее тяжелый, оценивающий взгляд, скользящий по моим плечам, рукам... и понимал, что это неправильно, что это грязно, что это предательство самой сути материнства. Меня тошнило от самого себя, от своего растущего тела, которое она рассматривала как объект. Она пыталась... да, не раз. Ее руки, холодные и влажные, будто у рептилии, пытались «нечаянно» коснуться, ее тело «случайно» прижаться в дверном проеме. Мне каждый раз удавалось вырваться — отпрянуть, убежать, запереться в ванной, где я отдирал кожу на руках мочалкой, пытаясь стереть это ощущение. Я оставался с этим один на один — с гнетущим стыдом, с яростью, с чувством, что я какой-то испорченный, раз вызываю такое.

Но это было другое время. Другая жизнь. Та, что осталась за толстой, глухой дверью, которую я захлопнул и накрепко запер.

Теперь все иначе. Теперь я дышу полной грудью, и в моих легких — воздух, напоенный ее ароматом. Я был рядом с ней, с моей Piccola dea. Она, с ее глазами, полными таких же, если не больших, теней, нуждалась во мне. Не в том, чтобы что-то отнять, а в том, чтобы получить защиту. И в этой ее хрупкой, безоговорочной потребности быть любимой и оберегаемой я, наконец, нашел свое искупление. В ее доверии я нашел силу простить того испуганного мальчика, которым я был. В возможности быть ее опорой я обрел, наконец, покой.