Глава 26 "Её секреты"

«КЭРОЛАЙН»

Я впервые в жизни почувствовала это. Настоящее землетрясение души. Оргазм. Мой первый, оргазм. И не буду врать — даже самой себе — это было божественно. То, как его пальцы касались меня, с какой благоговейной нежностью и одновременно хищной властностью... а его взгляд! Он не отрывал от меня глаз, словно выискивая малейшую тень дискомфорта. Неужели он действительно боялся увидеть страх? Но во мне не было ничего, кроме опьяняющего доверия и жажды, что пульсировала в такт нашему общему дыханию.

Когда последние судороги наслаждения отпустили моё тело, он ещё несколько минут просто смотрел на меня — пристально, почти не дыша, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту моего лица, освещённого лунным светом. Потом его пальцы, ещё влажные от моей страсти, с невероятной бережностью поправили сбившееся платье. Он усадил меня на место, и его ладонь на мгновение задержалась на моей талии, горячая даже через ткань. Мы не говорили ни слова, и эта тишина была густой, сладкой и одновременно мучительной. Может, ему что-то не понравилось? Хотя его взгляд — тёмный, пылающий, полный невысказанной ярости желания — кричал об обратном. В его глазах я читала такую голодную страсть, что казалось — он готов был поглотить меня целиком... но он сдержался. От этой мысли я начинала сходить с ума, чувствуя, как между моих бёдер снова пробегает предательская волна жара.

— Заедем по дороге в магазин, — его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, наконец разорвал напряжённую тишину. Он сжал руль так, что костяшки его пальцев побелели. — Кара просила кое-что купить... Хорошо? — он мельком бросил на меня взгляд, и в этих бездонных чёрных глазах я увидела бурю — остатки страсти, нежность и какую-то неизбывную грусть. Боже, как они прекрасны...

— Да, конечно, — прошептала я, чувствуя, как дрожит мой голос.

После той близости, что свела нас воедино, этот бытовой разговор казался сюрреалистичным. Но я была благодарна даже за эту соломинку, протянутую сквозь океан невысказанного.

— Вот и славно, — уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. — Чуть не забыл. Чем ты увлекаешься? Ну, есть какое-то хобби? — он задал этот вопрос небрежно, но я почувствовала — за ним скрывается нечто большее, чем простое любопытство.

Честно? В памяти всплывали лишь бесконечные уроки этикета, музыки и живописи — не для души, а для галочки. Меня с детства готовили быть украшением, а не человеком. "Дочь Консильери должна быть безупречной во всём" — этот приговор висел надо мной с детства.

— Честно... нет, — тихо призналась я, сжимая в потных ладонях складки платья. — У меня никогда не было хобби. На такие "пустяки" не оставалось времени.

— А может, что-то хотела попробовать? — он не отступал, и в его голосе прозвучали нотки настоящей заинтересованности. — Вот Кара, например, обожает рисовать и играет на пианино. У неё целая комната завалена эскизами. Может, и тебе что-то подобное понравится?

Пианино... Мне вспомнились бесконечные часы за инструментом, где я обязана была играть безупречно, без единой фальшивой ноты, без души. Не моё. А рисовать... мои каракули всегда были ужасными.

— Лео... это не моё, — покачала я головой, чувствуя, как сжимается горло. — Конечно, это красиво, но... не для меня.

Зачем он всё это спрашивает? Хочет переделать меня? Или... что же Джулия нашептала ему на кухне? При воспоминании о нашей разговоре по спине пробежали мурашки. Наверняка она теперь презирает меня. Какая нормальная женщина не хотела бы своего ребёнка? А я... я была готова стать детоубийцей, лишь бы не привести в этот мир новую жертву. Лучше уж в ад, чем в кошмар, что зовётся жизнью в нашем мире. Я не могла родить ребёнка Уильяму. Боялась, что они сломают его, как ломали меня... Поэтому я выбрала ложь о бесплодии — меньшую жестокость. Это лучше, чем знать, что его мать — чудовище, которое годами молча сносило унижения и не нашло в себе сил защитить собственное дитя. Я не хотела его... не хотела обрекать на страдания ещё одну невинную душу. И сейчас, глядя на Лео, я чувствовала, как старые раны кровоточат с новой силой.

— Лео... ты хочешь меня переделать? — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их обдумать. Воздух в салоне застыл, и только тихий шум двигателя напоминал о реальности. Я ощутила, как по спине пробежали мурашки — я никогда не позволяла себе такой прямоты. Лео повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не гнев, а такую глубокую грусть, что у меня сжалось сердце. Глупая, я глупая...

— Piccola dea... — его голос прозвучал приглушенно, словно ему было больно говорить. — Неужели ты действительно так обо мне думаешь? — На его губах играла та самая печальная улыбка, что заставляла меня ненавидеть себя еще сильнее. Он снова посмотрел на дорогу, но его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.

Я не хотела ранить его... просто в моем мире каждый жест, каждое слово несли скрытый смысл, и я научилась всегда ждать удара в спину.

— Прости... — прошептала я, сжимая в потных ладонях шелк платья. — Я не хотела...

«Такая шлюха, как ты, никому не нужна. Твоя же мать предпочла смерть место жизни с тобой...»

Голос Уильяма прорезал сознание, холодный и ядовитый. Почему сейчас? Я закрыла глаза, пытаясь отогнать призраков прошлого, но они обступали меня, шепча знакомые слова ненависти. Самое страшное было в том, что часть меня до сих пор верила им. Я боялась, что Лео увидит ту самую грязь, о которой твердил Уильям, и уйдет, как когда-то ушла мама...

Внезапно его ладонь — теплая, шершавая, невероятно реальная — накрыла мою руку, все еще судорожно сжимавшую платье. Это прикосновение вернуло меня в настоящий момент. Я медленно подняла взгляд, боясь увидеть в его глазах разочарование.

— Я люблю тебя, — произнес он тихо, но с такой силой, что слова, казалось, наполнили собой весь салон. — И буду любить за нас двоих, пока ты не научишься любить себя. — Его глаза не лгали — в них читалась лишь нежность и какая-то неизбывная боль за меня. — Я не хочу тебя менять, моя Piccola dea. Просто... Джулия сказала, что если ты и дальше будешь оставаться наедине со своими демонами, они тебя погубят. — Он снова посмотрел на дорогу, и я заметила, как напряглась его челюсть. — Я хочу помочь тебе найти что-то, что будет только твоим. Что-то, что будет напоминать тебе, что ты жива, что ты можешь чувствовать радость. Piccola dea, — его голос дрогнул, — Я нашел тебя совсем недавно. И я не переживу, если потеряю.

Он поднял мою руку к своим губам. Его поцелуй был долгим, трепетным — не страстным, а скоше... обета. В этом прикосновении было столько нежности и преданности, что у меня на глаза навернулись слезы.

Этот мужчина... Значит, Джулия рассказала ему. Я боялась, что она осудит меня, как это делали все, но вместо этого... Она обняла меня, когда я рыдала, и слушала, не перебивая. Ее слова до сих пор отзывались во мне теплом: «Ты годами носила эту боль в себе, а теперь она вырывается наружу — это значит, твоя душа пытается исцелиться. Она просит, чтобы ее наконец услышали»

И сейчас, глядя на профиль Лео, освещенный мерцающими огнями ночной дороги, я впервые подумала, что, возможно, исцеление действительно возможно.

***

Мы наконец остановились у небольшого магазинчика, похожего на шкатулку с драгоценностями. Его витрину украшали элегантные мольберты и холсты в позолоченных рамах, сквозь стекло струился теплый желтый свет, обещая уют и вдохновение. Лео заглушил двигатель, и в наступившей тишине я услышала, как бьется мое собственное сердце. Он вышел, и через мгновение его тень упала на меня — он уже стоял у моей двери, открывая ее с той бережной почтительностью, будто я была хрустальной статуэткой.

Я вышла, и холодок ночного воздуха коснулся моего разгоряченного лица. Его пальцы мягко, но уверенно переплелись с моими, и он повел меня к двери, от которой пахло скипидаром, воском и чем-то неуловимо творческим.

Войдя внутрь, я замерла, пораженная. Это был не просто магазин — это был храм искусства. Высокие стеллажи из темного дерева вздымались до самого потолка, уставленные словно драгоценными камнями: тюбиками с красками, сверкающими топазами кобальта, рубинами кармина и изумрудами зеленой земли. Десятки, сотни кистей торчали из керамических сосудов, как магические инструменты. В воздухе витал густой, сладковатый запах масла, лака и старой бумаги — аромат возможностей.

Лео, не отпуская моей руки, мягко тянул меня вперед, к прилавку, где сидела пожилая женщина. Ее седые волосы были убраны в элегантную пучок, а на переносице красовались очки в тонкой оправе. Она подняла на нас глаза, и ее лицо озарилось теплой, узнающей улыбкой, когда она увидела Лео.

— Леонардо, — ее голос был хрипловатым и бархатистым, как хороший коньяк. — Как давно я тебя не видела. Твоя сестра наверное уже заждалась свой заказ. Одну минуту.

Она скрылась в арочном проеме, завешанном тяжелой бархатной портьерой. Я опустила взгляд на наши соединенные руки — его, смуглые, испещренные шрамами-напоминаниями о битвах, о которых я ничего не знала, и мои, бледные, почти прозрачные, с тонкими синими венами. Затем мой взгляд пополз вверх, изучая его профиль: темные волосы, ниспадающие на лоб, загорелая кожа, резкая линия челюсти... и те самые шрамы. Крошечные серебристые линии у виска, словно следы от давних слез. Чтобы их разглядеть, нужно было быть очень близко. Так близко, как сейчас.

Внезапно я осознала, что он смотрит на меня. Я подняла глаза и попала в ловушку его взгляда. Его черные глаза, казалось, видели не просто меня, а все мои тайны, все страхи и ту искру надежды, что он сам недавно зажег. В его взгляде была такая интенсивность, что по моей коже пробежали мурашки.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал тихо, нарушая очарование.

Я смущенно отвела взгляд, как раз в тот момент, когда портьера снова заколыхалась, и женщина вернулась, неся большой плоский пакет из плотной крафтовой бумаги.

— Вот, все по списку, — сказала она, ставя пакет на прилавок. Ее внимательные, умные глаза цвета морской волны мягко остановились на мне, выражая безмолвный вопрос и приветствие.

— Здравствуйте, — выдохнула я, чувствуя, как пламя стыда и робости заливает мои щеки. В ее присутствии я снова ощутила себя той маленькой девочкой, которую всю жизнь учили быть невидимой.

Женщина ответила мне беззвучной, ободряющей улыбкой, от которой лучиками разошлись морщинки вокруг ее глаз, и кивнула. Затем она перевела взгляд на Лео.

— Передай Каролине, что ультрамарин был высшего качества, как она и любит.

Лео лишь кивнул, его взгляд на мгновение снова задержался на мне, полный какого-то невысказанного обещания. Он взял пакет, быстрым движением расплатился наличными и, бросив короткое «Спасибо, миссис Элейн», снова взял мою руку. Его ладонь была теплой и надежной.

Когда мы вышли, ночь встретила нас свежим дыханием, но теперь оно было смешано со сладким, едва уловимым ароматом масляных красок, исходящим из пакета. Этот запах был похож на запах будущего — неизведанного, пугающего, но бесконечно прекрасного. И в тот миг, идя рядом с ним, сжимая его руку, я позволила себе надеяться, что в этом будущем найдется место и для меня.

***

Мы уже видели огни нашего дома, когда его телефон разорвал тишину резким, настойчивым звонком. Он взглянул на экран, и по легкому сужению его глаз я поняла — этот звонок не сулил ничего хорошего. Он взял трубку, и полился поток гортанных, стремительных слов на языке, который был для меня абсолютно чужим. Это наверное был его родной язык — язык его крови и его тайн. Обычно он никогда не говорил на нем при мне, и это новое нарушение негласного правила заставило мое сердце сжаться от тревоги.

Я наблюдала, как тень ложится на его лицо. С каждым произнесенным словом его черты заострялись, становясь похожими на резную маску из темного мрамора. Глубокая складка прорезала пространство между бровей, а его пальцы, все еще лежавшие на руле, сжались так, что кожа на них натянулась и побелела. Воздух в салоне стал густым и тяжелым, наполненным невысказанными угрозами. Что могло случиться, чтобы так изменить его?

Время растянулось, пока он говорил, отрезая меня от себя стеной непонятных слов. Я сидела, чувствуя себя невидимкой, изгоем в его мире, границы которого внезапно сомкнулись передо мной. Он ни разу не вставил ни одного слова по-английски, ни одного обрывка фразы, которая дала бы мне ключ к пониманию. Это было хуже, чем молчание — это была активная изоляция.

Наконец, он резко, почти яростно, закончил разговор и швырнул телефон на панель приборов с такой силой, что я вздрогнула. Его руки вцепились в руль, словно он пытался не то сломать его, не то найти в нем опору. Мускулы на его челюсти напряглись, будто он стискивал зубы, чтобы не издать ни звука.

— Лео... что-то случилось? — мой голос прозвучал как шепот, едва слышный над гулом двигателя.

Он не ответил. Он даже не повернул головы. Его взгляд был прикован к дороге, но я видела, что он не видит ее. Он был где-то далеко, в том мрачном мире, куда его увлек тот звонок. Это молчаливое игнорирование было хуше любого гнева. Оно било по мне больнее, потому что было первым.

— Лео... — я позвала снова, и в моем голосе прозвучала неприкрытая мольба, которую я сама ненавидела.

Собрав всю свою смелость, я осторожно протянула руку и положила ладонь на его сжатую кисть. Его рука дернулась под моим прикосновением, словно от удара током. Он резко повернулся ко мне, и его черные глаза, обычно такие живые и выразительные, были пусты, как беззвездная ночь. В них не было ни злости, ни нежности — лишь ледяная, бездонная пропасть.

— Я звала тебя... а ты не отвечал, — прошептала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

Он медленно покачал головой, отводя взгляд обратно к дороге. Его плечи были напряжены, как у загнанного зверя.

—Прости, — его голос был хриплым, чужим. — Просто... звонил Доминико. Там кое-что случилось. Мне нужно быть там. — Он произнес это монотонно, как заученную фразу. — Я отвезу тебя домой и пойду. Хорошо? — он бросил на меня быстрый, скользящий взгляд, в котором не было ничего, кроме спешки и отстраненности.

— Да, конечно, — тут же согласилась я, чувствуя, как холодная пустота разливается внутри.

Но что бы это ни было, это было нечто ужасное. За все время, что я его знала, я никогда не видела его таким — отстраненным, почти жестоким в своей замкнутости. Его лицо было похоже на маску, за которой бушевала буря, и от этого зрелища по моей коже побежали мурашки...

***

Он уехал, оставив меня на холодном мраморном крыльце, и от его поспешности у меня в груди защемило. Я судорожно сжала пакет для Кары, словно он мог стать якорем в этом внезапно нахлынувшем море тревоги. Фары его машины растворились в ночи, как последний след безопасности, и мне стало до боли страшно, что с ним что-то случится, что эта тьма, в которую он умчался, поглотит его. Но задавать вопросы я не смела — его уход был таким же твердым и непроницаемым, как бронированная дверь.

С глубоким, неровным вздохом я наконец повернулась к дому. Массивная дубовая дверь поддалась моему прикосновению с глухим щелчком, словно нехотя впуская меня обратно. Внутри царила звенящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в гостиной. Было неестественно темно и пусто. «Неужели все спят? Или... их нет?» — пронеслось в голове. Но имела ли я, чужая душа в этих стенах, право спрашивать?

Я крепче прижала к груди пакет, и мой взгляд невольно потянулся вверх, по изгибу широкой лестницы, тонувшей в полумраке. Решение пришло само собой: отнести заказ Каре и укрыться в своей комнате, в своем углу. Каждая ступенька скрипела под моим весом, словно осуждая мое вторжение. Достигнув площадки второго этажа, я замерла перед ее дверью. Территория Кары... До сих пор я лишь краем глаза видела ее, проходя мимо, но теперь предстояло переступить невидимый барьер.

Собравшись с духом, я потянулась за ручку. Дверь бесшумно отворилась, и меня окутал странный воздух — пахло скипидаром, масляными красками и чем-то еще, горьким и печальным, как воспоминание. Комната была погружена в полумрак, и из него проступали силуэты. Первым меня встретило черное пианино, его крышка была приоткрыта, словно оно замерло в середине траурной мелодии. А на стенах... Боги, эти картины. Они были не просто темными — они были живым воплощением тьмы. Мрачные, почти монохромные полотна, на которых боль и отчаяние кричали каждым мазком. И одна из них... На ней была девушка, сидевшая в позе эмбриона, ее спина была обращена к зрителю, а вокруг, из сгустков теней, протягивались к ней десятки рук — одни цепкие и жадные, другие — холодные и безразличные. От этого изображения у меня перехватило дыхание, и в висках застучало.

«Кэролайн, ты сбежала, ты выбралась из того ада, все позади, — пыталась я убедить себя, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Уильям не дотронется до тебя снова».

Сделав шаг вперед, я чуть не наступила на разбросанные тюбики с краской и кисти, валявшиеся на полу, словно следы битвы. В глубине комнаты, у большого мольберта, сидела Каролина. Она была ко мне спиной, и я впервые увидела ее волосы, собранные в небрежный пучок, открывавший изящную линию шеи. И на затылке... татуировка. Не просто рисунок, а пара сломанных ангельских крыльев, пронзенных чем-то вроде шипов. Они выглядели так болезненно реалистично, что мне стало не по себе.

Вдруг она резко обернулась, словно почувствовав мое присутствие. Ее черные, бездонные глаза, так похожие на Лео, уставились на меня с немым вопросом. В свете настольной лампы я разглядела еще одну татуировку — на шее, за ухом, три маленькие звезды.

— Кэро... что-то не так? — ее голос прозвучал хрипло, словно она давно не говорила.

Я с трудом отвела взгляд от татуировок, чувствуя, как горят щеки.

— Это... Лео просил передать, — выдавила я, протягивая пакет. — Он уехал... и попросил, — добавила я, и мои пальцы слегка дрожали.

Она медленно поднялась, и ее движения были удивительно плавными, почти призрачными. Взяв пакет, она бегло заглянула внутрь.

— Спасибо, — тихо сказала она, и ее взгляд снова устремился на меня, изучающий, глубокий. — Прости, что так удивилась... просто в мою берлогу никто не заглядывает. Даже Лео стучится, будто у меня порог из стекла.

Она отнесла пакет к столу, заваленному кистями и палитрами.

— Ты... рисуешь? — спросила я, не в силах сдержать любопытство, и жестом обвела комнату. — Я просто... увидела работы.

Она повернулась, и на ее губах дрогнула слабая, усталая улыбка. В этот момент она была поразительно похожа на брата — та же гордая линия бровей, тот же скрытый огонь в глубине взгляда.

— Да, — просто ответила она. — Все, что висит здесь... это мое. Мои демоны, мои призраки.

Она провела рукой по ближайшему холсту, где угадывались очертания одинокого дерева с обломанными ветвями.

— А почему... они такие грустные? — сорвалось у меня, и я тут же укусила губу, увидев, как тень пробежала по ее лицу. Зачем я это сказала?

Она отвела взгляд, ее пальцы сжали край рабочего стола так, что побелели костяшки.

— Я так... дышу, — прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. — Иначе задохнусь.

В ее голосе прозвучала такая бездна незаживающей боли, что мое собственное сердце сжалось в ответ. Я не знала, какие демоны преследуют ее, какая рана не дает ей покоя, но в тот момент я поняла — мы, оказывается, из одного племени. Племени сломленных, пытающихся собрать свои осколки в темноте. И в этой тихой, наполненной болью комнате, я почувствовала не чужеродность, а странное, щемящее родство...