Глава 25 "Я не уйду"

«ЛЕОНАРДО»

Тишину разорвал её голос, хрупкий и надтреснутый, будто тонкое стекло.

—Лео... я — чудовище...

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. И тут же, словно разлитая чернильная тушь, по её мраморным щекам потекли слёзы. Они сверкали в полумраке салона, как роса на лепестках, опалённых морозом.

— Я была готова... — её шёпот был едва слышен, но каждое слово впивалось в меня острее ножа. — ...убить ребёнка. Маленькое, беззащитное существо... лишь бы он не увидел этот ад... не дышал его ядовитым воздухом...

Она говорила, а я видел, как её душа обнажается передо мной, истаявая от стыда и боли. Я молчал, давая ей выговориться, становясь тихим пристанищем для её урагана.

Внезапно она отпрянула, её глаза, бездонные озёра из голубой боли, впились в мои с животным ужасом.

—Лео, я схожу с ума... — голос её дрожал, как последний осенний лист. — Ты... ты теперь уйдёшь? Оставишь меня, узнав, какое чудовище скрывается за этой кожей?

Она отодвинулась, разрывая нашу связь, и в этом движении был весь её страх — остаться одной с этим грузом.

Но я не позволил ей убежать.

Мои руки мягко, но неотвратимо притянули её обратно. Я прикоснулся лбом к её лбу, ощущая жар её исповеди и холод её отчаяния.

— Кэролайн, — мой голос прозвучал тихо, но в нём была сила тихого океана. — Ты не чудовище. Ты — сад, переживший ураган. Ты — ангел, обжегший крылья о земную жестокость.

Я стирал её слёзы большим пальцем, чувствуя, как под моим прикосновением тает лёд её отчаяния.

— Ты пыталась спасти дитя самым страшным способом, потому что не знала другого. Ты хотела оградить его от тьмы, даже если для этого пришлось бы погасить свет до его рождения. Разве может чудовище любить так сильно? Разве может чудовище так страдать?

Я прижал её ладонь к своему сердцу, чтобы она ощутила его ритм.

— Ты — моя Piccola dea, заблудившаяся в собственном раю. И я не уйду. Никогда. Потому что даже если ты видишь в себе тень, я всегда буду видеть свет, что отбрасывает эта тень.

— Разве я... — её губы едва дрогнули, но я не выдержал. Я не мог позволить ей снова погрузиться в пучину самобичевания.

— Тише, — мой шёпот перекрыл её слова. Я прижал палец к её губам, чувствуя их трепет. — Настоящие чудовища — те, кто отравил твои мысли. А ты... — я провёл большим пальцем по её мокрой от слёз щеке, заставляя её поднять на меня взгляд. — Клянусь всем, что у меня есть, ты — единственная святыня в этом осквернённом мире. Сама чистота, но испачканная чужими грехами.

Я чуть отстранился, всё ещё держа её подбородок, и ловлю каждую тень на её лице. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло, рисовал серебристые блики в её глазах, и в их глубине всё ещё плескался испуганный омут.

— Лео... — снова прошептала она, и это звучало как заклинание, как молитва, разрывающая все мои защитные барьеры.

И я пал.

Я не смог удержаться. Я снова приблизился и на этот раз, прижался губами к её губам. Мой поцелуй не был нежным. Он был сдавленным криком, взрывом долго сдерживаемого голода. Я впился в её губы с отчаянием утопающего, жадно вдыхая её воздух, её слёзы, её боль. Я желал её каждой клеткой, каждым нервом. Я хотел не её благодарности, не её покорности — я жаждал увидеть в её глазах то же дикое, всепоглощающее пламя, что пожирало меня изнутри.

Я коснулся языком её губ — робкий вопрос, превратившийся в властное требование. И она... она безропотно открылась, позволив моему языку встретиться с её в медленном, сладком танге. Чёрт, я почувствовал головокружение, будто опьянённый подросток. Моя плочь вспыхнула, и резкая, пульсирующая боль в натянувшейся ткани джинсов заставила меня глухо застонать.

Я охватил её за талию — такую хрупкую, что, казалось, можно переломить одним неверным движением — и легко поднял, усаживая к себе на колени. Она ахнула, её пальцы впились в мои плечи, цепляясь за меня как за якорь.

— Лео... — её шёпот слился с моим дыханием, горячий и прерывистый. Она внезапно замерла, и алое зарево залило её щёки. — Что-то твёрдое... у меня у живота... — она поняла. О, Боже, она всё поняла, и её смущение было таким же острым и сладким, как сам поцелуй.

Сдавленное рычание вырвалось из моей груди. Я приник к её шее, погрузившись в её запах — смесь духов, дождя и чего-то неуловимо-её.

— Piccola dea... — мои губы обжигали её кожу, а слова выходили прерывистыми, как от быстрого бега. — Это ты. Только ты. Я горю от желания, которое способна разжечь только ты.

Я оторвался от её шеи, чтобы встретиться с её взглядом. И увидел в её голубых омутах не просто смятение, а зарождающийся огонь, робкий, но настоящий. Её губы, распухшие от моих поцелуев, приоткрылись в немом вопросе, и я почувствовал, как её тело не отстраняется, а, кажется, прижимается ко мне ещё сильнее.

— Ты сводишь меня с ума... — хрипло выдохнул я, запрокидывая голову на подголовник. В стекле лобового стекла отражалось мое искаженное лицо с перекошенной ухмылкой. Воздух в салоне был густым, наполненным запахом ее духов, дождя и чего-то неуловимо-женственного, что сводило меня с ума. Сколько их было за эти годы — опытных, умелых женщин, готовых на все ради моего внимания? Но ни одна, черт возьми, не заставляла мое сердце биться так, будто оно пыталось вырваться из груди. Впервые в своей грешной жизни я испытывал такую первобытную, всепоглощающую жажду. Я желал ее так, как пустыня жаждет дождя — до боли, до исступления.

— Лео... — ее голос, хрупкий, как первый ледок, заставил меня встрепенуться. Я медленно повернул голову и утонул в бездонных голубых озерах ее глаз. В них отражались звезды в ночном небе. — Я не чистая... — прошептала она, и от этих слов моя душа сжалась в ледяной ком. — Обычно... все хотят чистую. И самое главное — не такую, с ужасным прошлым... И поэтому я боюсь, что твое желание ко мне — от жалости... — ее пальцы судорожно сжали складки моего пиджака, а губы задрожали, готовые снова впиться в себя от боли.

Меня до ужаса бесит, когда она причиняет себе боль. Но когда она говорит, что она не чистая, что она грязная — во мне просыпается дикая, неконтролируемая ярость. От ее слов мне хочется найти и уничтожить каждого, кто внушил ей эту отраву. Но ее слова — это эхо, жуткое эхо тех самых слов, что до сих пор звучат в моих кошмарах...

«Брат... умоляю, убей меня, не мучай... я не могу так жить, я грязная...»

Эти воспоминания пронеслись в моем сознании, и волна ненависти к самому себе накатила с новой силой. Горький привкус вины заполнил мой рот. Как же я себя ненавижу за то, что не сделал всего возможного... что не спас ее тогда, четыре года назад.

Я с силой встряхнул головой, гоня прочь тяжёлые мысли, и снова сосредоточился на Кэролайн. Я взял ее лицо в свои руки, словно драгоценность, большими пальцами нежно проводя по ее щекам, где подушечками пальцев можно было ощутить крошечные, почти невидимые шрамы — немые свидетели ее боли.

— Piccola dea, — мой голос прозвучал тихо, но с непоколебимой твердостью, — для меня ты — совершенство. Твои шрамы для меня — не изъяны, а знаки силы. Каждый из них рассказывает историю твоего выживания. — Я прижал ее ладонь к своей груди, чтобы она почувствовала бешеный ритм моего сердца, бившегося только для нее. — За свои тридцать два года я ни одну женщину не желал так, как тебя. Это не жалость. Это... поклонение. — Я не отрывал от нее взгляда, вкладывая в слова всю свою искренность. — И тот, кто внушил тебе всё это, жестоко ошибался. Но если ты сама себя не можешь полюбить прямо сейчас... — я притянул ее ближе, чувствуя, как ее прерывистое дыхание смешивается с моим, а слезы катятся по ее щекам и оставляют соленые следы на моих губах, — ...тогда я буду любить тебя за нас обоих. До тех пор, пока ты сама не увидишь в себе то сияние, что вижу я.

И я снова погрузился в ее губы, но уже без прежней яростной жадности. Этот поцелуй был медленным, торжественным, нежным. Я пил из ее губ надежду, прощение и обещание. Мои руки скользнули по ее спине, прижимая ее к себе так близко, что, казалось, наши сердца начали биться в унисон. В этом поцелуе не было страсти — лишь бесконечная нежность и тихое обещание: "Я с тобой. Всегда".

Я углубил поцелуй, и в этом не было ничего от прежней нежности — только всепоглощающий голод. Мой язык скользнул вдоль линии её губ с властным требованием, и она, с тихим прерывистым вздохом, открылась мне, позволив войти в своё теплое пространство. Мы утонули в этом поцелуе, как два тонущих, делящиеся последним глотком воздуха. Её тихие, сдавленные стоны, которые вибрировали прямо у меня в губах, были прекраснее любой музыки.

Моя рука, до этого лежавшая на её бедре, начала медленное, почти ритуальное движение вверх под шелковым подолом её платья. Ткань была прохладной, но кожа под ней — обжигающе горячей. Я почувствовал под пальцами тонкую, как паутинка, кружевную лямку её трусиков, проскользнул мимо, движимый жаждой ощутить больше. Моя ладонь скользнула по изгибу талии, чуть вогнутому, как чаша, затем поднялась выше, к хрупким лопаткам, которые трепетали под моим прикосновением, как крылья пойманной птицы.

И тогда я ощутил их. Шрамы. Не идеальные линии, а рваные, хаотичные следы, будто кто-то выжег на её коже карту её страданий. Каждое прикосновение к ним отзывалось во мне острой, физической болью. Я знал — самая глубокая рана была не здесь. Она была в её голове, в отравляющем убеждении, что она — нечто испорченное и недостойное. От этой мысли что-то сжималось у меня в груди с такой силой, что темнело в глазах.

Я начал водить ладонью по её спине — медленно, гипнотически, стараясь сгладить каждый шрам силой одного лишь прикосновения. Я хотел, чтобы её кожа запомнила это — не боль, а нежность. А мои губы в это время продолжали своё путешествие. Когда она оторвалась, задыхаясь, я не дал ей опомниться. Я целовал её щёки, чувствуя солёный вкус высохших слез, шёпотом скользил по мочке уха, заставляя её вздрагивать, опускался к ключицам, оставляя на них влажные, горячие следы. Моя рука тем временем снова спустилась вниз, и пальцы вновь нащупали ту же кружевную лямку.

Я замер, прекратил движение и поднял на неё взгляд. Её лицо было залитым алым румянцем, губы — распухшими и беззащитными, а в глазах бушевала настоящая буря — стыд боролся с доверием, а страх — с пробуждающимся желанием. Это зрелище было одновременно мучительным и прекрасным. Я снова прикоснулся губами к её пылающей щеке, чувствуя, как под кожей бешено стучит пульс, и, не отрывая от неё взгляда, медленно опустил руку между её сомкнутых бёдер. Она инстинктивно сжалась, и её пальцы впились в мои плечи.

— Если ты не хочешь этого... скажи сейчас, — мои губы коснулись её мочки уха, а зубы слегка сжали нежную кожу, оставляя легкое, влажное тепло. В ответ она лишь слабо, почти незаметно покачала головой, и этот жест был полон такой покорности и доверия, что у меня перехватило дыхание. Но в голубых глубинах её глаз, как тень, прятался старый, знакомый страх.

Я продолжил, и мои пальцы, наконец, нашли её клитор — маленький, напряженный бугорок, пульсирующий от возбуждения. Первое же, едва ощутимое прикосновение заставило её резко ахнуть, и всё её тело выгнулось в немой мольбе. Мгновенная мысль-укол: «Ей больно?» — но её тело тут же дало исчерпывающий ответ. Она сама, непроизвольно, бессознательно, подвинулась навстречу моей руке, ища большего давления, более тесного контакта. Её плоть говорила правду, которую её разум боялся признать. И в этом молчаливом диалоге тел не было места лжи.

Она смотрела на меня полным смущения взглядом, и это сводило меня с ума. Её глаза — два распахнутых озера, где смешались стыд, доверие и вспышка настоящей страсти. Мне безумно нравилось быть причиной этой бури, видеть, как под моим взглядом румянец заливает её щёки, а ресницы трепещут, словно крылья мотылька.

Моя рука возобновила свои ласки, скользя по её возбуждённому клитору с нежностью, которой я не знал в себе прежде. Она была настолько мокрой, что каждый мой палец становился свидетелем её желания. Влажное тепло окутало мою кожу, и этот откровенный признак её страсти заставил моё сердце биться в бешеном ритме. Ей это нравилось — каждый её сдавленный стон, каждый прерывистый вздох, вырывавшийся из груди, был музыкой для моих ушей. Звуки, которые она издавала, — хриплые, незнакомые даже ей самой — наполняли меня гордостью и тёплой волной удовольствия.

Но я не сводил с неё глаз, с тревогой выискивая малейшую тень сомнения или страха. Вместо этого я видел, как её зрачки расширяются, становясь бездонными, как ночное небо, как её губы приоткрываются в беззвучном стоне, а дыхание сбивается в неровном, прерывистом ритме. Она была возбуждена, полностью отдаваясь ощущениям, и это зрелище было самым прекрасным, что я видел в жизни.

Медленно, давая ей время осознать и остановить меня, я отодвинул шелковый край её трусиков. Затем осторожно, всего на одну фалангу, ввёл внутрь палец. Она резко ахнула, и её тело прижалось ко мне с такой силой, будто хотело стать частью меня. Она спрятала пылающее лицо в изгибе моего плеча.

— Ты вся мокрая... Piccola dea, — прошептал я, и мои губы коснулись её раскалённого уха. Я начал двигать пальцем внутри неё с медленным, глубоким ритмом, и в ответ её пальцы впились в мою спину, прижимаясь ещё теснее. Её сдавленные стоны, которые она пыталась удержать, прижимаясь губами к моей шее, были слаще любой симфонии. Я знал, что ей это нравится — её тело говорило со мной на языке дрожи, жара и влажности.

Я ускорил движения, и её стоны стали громче, отчаяннее, превратившись в серию коротких, хриплых вздохов. Каждый звук, вырывавшийся из её груди, разжигал во мне огонь, но я сжимал зубы, удерживая себя в узде. Мы не могли зайти дальше — не сейчас. Мысль о том, что её чувства могут быть порождены благодарностью или минутной слабостью, терзала меня острее любого ножа. Я не понимал, куда нас заведёт эта дорога, но в хрупкости этого момента была совершенная, пугающая красота.

И тогда, словно ядовитая тень, в сознании возник холодный вопрос: будет ли она смотреть на меня так же, узнав правду? Узнав, что я — Вердини? Не сбежит ли она прочь, сломя голову, с ужасом в тех самых глазах, что сейчас смотрят на меня с таким доверием? Нет, я не был готов потерять это. Не сейчас.

Эти мысли вонзились в меня, заставляя двигаться быстрее, настойчивее, глубже, словно в самом акте можно было найти спасение от призраков прошлого. Я искал в её теле подтверждение тому, во что боялся поверить. И тогда её тело внезапно напряглось, изогнувшись в моих руках. Тихий, срывающийся крик застрял у неё в горле, и её внутренние мышцы сжали мой палец в немой мольбе. Она достигла оргазма, дрожа, как опавший лист на ветру. И в этот миг, глядя на её преображённое экстазом и слезами лицо, все мои демоны отступили, уступив место хрупкому, но всепоглощающему чувству — мы были единственными двумя людьми во вселенной, нашедшими друг в друге спасение.