Глава 24 "Я тебе не враг"

«КЭРОЛАЙН»

(Piccola dea — Маленькая богиня на итл)

— Голоса... — это слово вырвалось у меня не просто шёпотом, а с таким надрывом, будто кто-то вырвал его из самой глубины моей души. И тут же, словно прорвав плотину, которую я годами строила, хлынули слёзы. Они были горячими, солёными и текли по моим щекам непрерывным потоком, смывая остатки гордости и самообладания. — Я не знаю, как это объяснить... но иногда я слышу их... прямо здесь, — я дрожащим пальцем ткнула себе в висок. — Они звучат так реально, будто кто-то стоит за спиной...

Джулия не перебивала. Она не отшатнулась. Она просто мягко накрыла своей тёплой, удивительно спокойной ладонью мою ледяную, дрожащую руку и бережно сжала её, как будто держала не руку, а самое хрупкое стекло.

— Они... они говорят ужасные вещи, — выдохнула я, чувствуя, как по телу пробегает знакомая, сковывающая дрожь. — Оскорбляют. Говорят, что я ничтожество... что я грязная... что я ничего не стою... — Мои пальцы судорожно вцепились в платье. — А иногда... иногда ночью они приходят в сны. Там всё ещё хуже. Там я снова не могу убежать... не могу пошевелиться... а они делают со мной те вещи... и я просыпаюсь с криком, и не могу понять, где явь, а где кошмар... — Голос сорвался на визгливый, полный ужаса шёпот. — Джулия, ради всего святого, скажи мне честно... со мной что-то не так? Я... я окончательно сошла с ума?

Я подняла на неё залитое слезами лицо, ища в её взгляде ответ — любой, даже самый страшный. Но она лишь медленно, с безграничной грустью и пониманием, покачала головой. В её зелёных глазах не было ни капли страха или отвращения.

— Нет, моя дорогая. Это не безумие, — её голос был тихим, но каждое слово было отчеканено из стали и сострадания. — Это — твоя боль. Та самая, которую ты годами заставляла молчать, закапывала в самый тёмный и далёкий угол своей души. Она копилась, росла... и теперь, когда ты в безопасности, она требует, чтобы её наконец-то услышали. Она кричит через тебя, потому что ты слишком долго и слишком мужественно терпела. Одна.

И тогда я начала говорить. Сначала робко, сбивчиво, путаясь в словах и датах. Но вскоре плотина рухнула окончательно, и слова, будто сорвавшиеся с цепи демоны, понеслись наружу. Я безумно, истово благодарила судьбу, что её сын куда-то ушёл — его невинные уши не должны были слышать этот ад.

— В детстве... я ложилась спать и слышала, как отец кричит на маму, — я закрыла глаза, и передо мной встал образ её поблёкших, полных отчаяния глаз. — Я видела, как свет в них гаснет с каждым днём. Как она превращается в тень. Смотреть на это было больнее, чем на любую мою собственную ссадину... А когда мне было пятнадцать... она нашла способ убежать. Она перерезала себе вены в ванной. Просто не смогла больше выносить этот кошмар. — Я сглотнула комок, вставший в горле, чувствуя во рту знакомый привкус крови от прикушенной губы. — А потом... потом отец посмотрел на меня и сказал: «Вот видишь? Это ты во всём виновата. Твоё рождение разрушило её».

Я увидела, как губы Джулии плотно сжались в тонкую, белую ниточку, а в её зелёных, обычно таких спокойных глазах, вспыхнула быстрая, яростная молния гнева. Но она молчала, давая мне выговориться, быть услышанной впервые в жизни.

— Спустя несколько лет... папа продал меня. Просто отдал замуж, как вещь. Мой муж... Уильям... — его имя обожгло мне язык, как кислота. — Он начал бить меня почти сразу. Потом... начал насиловать. Каждую ночь. А днём заставлял делать отвратительные, унизительные вещи, чтобы я всегда помнила своё место...

И тогда я сделала самое страшное признание. Я рассказала ей о голосах, которые преследовали меня и наяву.

— Иногда... даже когда я бодрствую... я слышу его, — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим от ужаса. — Его голос. Уильяма. Он звучит у меня в голове так чётко, будто он здесь. Он шепчет: «Ты моя вещь, Кэролайн. Ты никогда не сбежишь. Я найду тебя. И когда найду...» — я замерла, не в силах вымолвить те угрозы, что он сулил. — Или он говорит: «Бесплодная шлюха. Холодная, никчёмная кукла. Даже ребёнка дать не можешь». И я... я не могу его заглушить! — я снова прижала ладони к ушам, но мы обе знали — это бесполезно.

За тот час, что мы просидели в тихой, солнечной гостиной, я выложила перед ней всю свою израненную душу. Как отец издевался надо мной с малых лет, находя удовольствие в моём унижении. Как Уильям и его мать, холодная, как лёд, аристократка, винили меня в том, что за три года я не смогла «подарить» им наследника.

И тут я призналась в самом своём большом, тщательно скрываемом грехе, в акте моего тихого, отчаянного сопротивления.

—Я... я никогда не хотела ребёнка от него, — выдохнула я, опуская голову, готовясь к осуждению. — Поэтому я... много лет тайком принимала противозачаточные. Я боялась... до сумасшествия боялась, что если родится ребёнок, он станет новой мишенью. Ещё одной игрушкой для их садистских игр. Ещё одним заложником в этом аду. Я не могла... не могла позволить этому случиться. Пусть уж лучше они считают меня «бесплодной», чем я приведу в этот мир новую невинную жертву для этих монстров.

— Даже если бы... если бы эти таблетки оказались просто сахаром... — мой голос дрожал, переходя в шёпот, полный леденящего ужаса, — ...Я бы... я бы нашла лезвие. Я бы поднялась на крышу. Я бы сделала всё, чтобы он не увидел этот мир. — Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, будто впитал в себя весь мой грех. — Осуди меня, Джулия. Плюнь в меня. Но я... я не хотела для него зла. Я хотела подарить ему единственное, чего была лишена сама — небытие. Избавить от одного взгляда на этот ад.

Слёзы текли по моему лицу, но это были не те горькие, жгучие слёзы, что были раньше. Это были тихие, безнадёжные струйки отчаяния, смывавшие последние остатки надежды на собственное искупление.

— Я боялась, — прошептала я, глядя на свои дрожащие руки — руки, которые должны были качать колыбель, а вместо этого готовы были совершить самое страшное. — Боялась, что эти руки окажутся слишком слабыми, чтобы защитить его... как оказались слишком слабыми, чтобы защитить меня. Я — провал. Я — мать-чудовище, которая... которая предпочла бы...

Слова застряли в горле. Я снова спрятала лицо в ладонях, но на этот раз мне хотелось не просто спрятаться — мне хотелось исчезнуть, стереться, чтобы даже памяти обо мне не осталось.

— Мне от себя противно, — выдохнула я, и это была самая чистая правда, которую я когда-либо говорила. — Это та часть меня, на которую я не могу смотреть. Та, что шепчет, что я недостойна дышать. Но это я. Настоящая. Та, что была готова на всё, лишь бы её ребёнок не узнал, что такое боль. Не узнал, какая жалкая, сломленная тварь его родила.

— Кэролайн.

И снова её руки. Но на этот раз это было не просто прикосновение. Это было убежище. Она обняла меня так, как, наверное, должна была обнять меня моя собственная мать — безусловно, прощая всё ещё до того, как прозвучали слова. И во мне рухнула последняя преграда. Тот самый камень, что я тащила в своей душе все эти годы. Я разрыдалась. Не тихо, а громко, надрывно, с такими судорожными всхлипами, что всё тело содрогалось. Я плакала о той девушке, которой не дали стать матерью. О том нерождённом ребёнке, которому я не смогла бы дать ничего, кроме своей боли. О всех тех, кого не смогла защитить.

Пусть судят. Пусть весь мир увидит во мне чудовище. Я привыкла к их взглядам. Но в самой глубине, там, где ещё теплится искра... я знаю. Я не желала зла. Я просто отчаянно пыталась кого-то спасти. Хоть кого-то. Даже если этим "кем-то" было лишь призрачное "никогда".

«ЛЕОНАРДО»

Я ворвался в дом Дэниэла, едва сдерживая рык двигателя. Каждая секунда в отъезде тянулась мучительно, и теперь, распахнув дверь, я жадно искал её взгляд. И нашёл. Она сидела на полу, в лучах заходящего солнца, и собирала с Нико яркий конструктор. Услышав меня, она подняла голову. Наши глаза встретились — и в её голубых, бездонных глазах я прочёл не привычную уже робость, а что-то новое, леденящее: стыд и страх. Она резко отвернулась, словно я был палачом, вернувшимся за своей жертвой. Её пальцы, только что ловко собиравшие детальки, сжались в бессильные кулачки.

Что, чёрт возьми, случилось за те несколько часов, что я отсутствовал? Что за тень легла между нами?

Я, кивнув Нико, шагнул на кухню. И замер. Джулия стояла, прислонившись к столешнице, и смотрела в окно, но её взгляд был пустым. Когда она повернулась, я увидел — её глаза были не просто красными. Они были опустошёнными, будто она сама прошла через все круги ада, который ей только что показали.

— Джулия, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Я подошёл ближе. — Боже Джулия...что здесь произошло?

— Леонардо... — её голос был хриплым от слёз. Она смахнула непослушную прядь волос с лица дрожащей рукой. — Её нужно отвлечь. Прямо сейчас. Чем-то... живым. Чем-то, что напомнит ей, что мир не состоит из одной лишь боли. — Она посмотрела на меня, и в её взгляде читалась не просто тревога, а настоящая паника. — Если мы сейчас же не найдём для неё точку опоры, её разум... он не выдержит. Он даст трещину, в которую хлынет вся тьма, которую она в себе носит. И тогда мы её потеряем.

От этих слов кровь застыла в моих жилах. Потеряем её? Я резко обернулся к дверному проёму. Кэролайн сидела на полу, её спина была неестественно прямой, а плечи — напряжены до дрожи. Она не играла, она просто механически перебирала детали, её взгляд был прикован к ним с такой пугающей пустотой, будто за ними она пыталась скрыться от самой себя.

— Она... она призналась мне, — голос Джулии стал тихим, почти призрачным, заставляя меня наклониться ближе. — Что была готова на самое страшное... Лишь бы не родить ребёнка в том аду. Она сказала... что была бы готова лишить его жизни сама.

Мир сузился до сердцебиения, гулко стучавшего в ушах. Я смотрел на Джулию, не в силах вымолвить ни слова. Лишить жизни? Собственное дитя? В горле встал ком от ярости — не на неё, никогда на неё, — а на тех, кто довёл хрупкую женщину до такой чёрной, отчаянной мысли.

— Леонардо, — Джулия положила руку мне на предплечье, её пальцы были ледяными. — Где ты её нашёл? Кто она на самом деле?

Я сомкнул веки, чувствуя тяжесть этого секрета. Даже Дэниэл знал лишь обрывки. Но Джулия... ей нужно было знать всю правду. Чтобы понять глубину пропасти.

— На вражеской территории, во время переговоров с Картерами, — выдохнул я, и мои слова прозвучали как приговор. — Она — дочь Блэквуда. И жена Уильяма Картера.

Лицо Джулии исказилось от шока. Она отшатнулась, её рука полетела ко рту.

— Леонардо, Господи... Как такое возможно? — её шёпот был полон ужаса. — Как она оказалась с тобой?

— Больше месяца назад. Она выскочила из темноты прямо перед моей машиной, когда я уезжал. Вцепилась в одежду, умоляла, плакала... — Я сжал кулаки, снова чувствуя ту ночь, её дрожь и запах страха. — Джулия... Скажи мне честно. Насколько всё серьёзно?

Она глубоко, с дрожью, вдохнула и посмотрела на хрупкую фигурку в гостиной. В её взгляде была бездонная жалость.

— Демоны в её голове... они не просто шепчут, Леонардо. Они пожирают её. Каждый день. И если мы не поможем ей их изгнать... они съедят её живьём. Она сломается. Навсегда. Ей нужна помощь. Прямо сейчас.

Что же она ей рассказала? Какие кошмары вырвались на свободу? И это чудовищное признание... о ребёнке... Она что, была беременна? Но в досье, которое я изучал, не было ни слова о детях Картеров.

— Хорошо, — я кивнул, чувствуя, как стальная решимость сковывает меня. — Спасибо, Джулия. Я... я в неоплатном долгу.

— Ты знаешь, я всегда помогу, — она слабо улыбнулась, и в её улыбке была усталая мудрость. — Води её ко мне. Регулярно. И... найди для неё дело, Леонардо. То, что зажжёт в ней искру. То, что заставит её захотеть жить. Как когда-то музыка помогла Каре. Найди её «музыку».

— Я сделаю всё, — пообещал я, и в этих словах была клятва. — Всё, что в моих силах. Я не отдам её этой тьме.

***

Мы ехали уже почти полчаса, и единственным звуком в салоне было ровное гудение мотора и шуршание шин по дороге. Воздух между нами был густым и тягучим, как патока. За все это время Кэролайн не произнесла ни слова. Она не сказала ничего с того самого момента, как я вернулся, и упорно не смотрела на меня... Неужели она меня боится? Или, быть может, боится моего осуждения?

— Кэролайн... — её имя сорвалось с моих губ сдавленным шёпотом, почти утонув в стуке начинающего дождя.

Я смотрел на её профиль, надеясь увидеть хоть малейшую искру отклика в её привычном взгляде. Но его не было. Она была обращена к окну, словно за ним была разгадка всех её терзаний, а не просто мокрая, беспросветная тьма леса. В её позе была такая отчаянная отстраненность, что у меня сжалось сердце.

Я резко свернул на обочину, и машина сдалась вздохом остановившегося мотора. Тишина, обрушившаяся на нас, стала оглушительной. Мы застряли в самом сердце леса, и в этой глуши мы были совершенно одни.

Медленно, почти с благоговением, я поднял руку и коснулся её щеки. Кожа под моими пальцами была ледяной и влажной от невыплаканных слез. При моём прикосновении она резко сжалась, словно от ожога.

—Piccola dea... — снова прошептал я, и моё дыхание заплелось. — Прошу, посмотри на меня.

Но она так и не дрогнули в мою сторону.

—Умоляю тебя... Моя Piccola dea , просто один взгляд, — голос мой дрогнул, выдавая всю накопившуюся боль. — Дай мне понять, что я не твой враг.

И тогда, будто повинуясь какой-то незримой силе, она начала медленно поворачиваться. И я увидел их. Те самые бездонные голубые озёра её глаз, в которых бушевала буря. Они были красными, распухшими от слёз, а на ресницах уже дрожали новые, готовые хлынуть вниз. В этой немой агонии была такая хрупкая красота, что у меня перехватило дыхание.

— Хочешь поговорить? — спросил я, и мой шёпот был тише шелеста листьев за окном. — Я не буду тебя осуждать... Клянусь.

Мой взгляд упал на её губы. Алые, почти пунцовые от напряжения, они были безжалостно закушены, и в уголке виднелась алая капелька. Сердце моё упало. Осторожно, подушечкой большого пальца, я провёл по её губам, смывая следы её терзаний. Кровь осталась тёмным пятном на моей коже.

— Piccola dea, я не твой враг... — Я притянул её лицо к своему, ощущая её прерывистое, теплое дыхание на своей коже, и мягко прижался лбом к её лбу. В этом прикосновении была вся моя мольба. — Расскажи мне... что тебя терзает? Дай мне разделить эту боль с тобой.