Глава 22 "Ангел"

«КЭРОЛАЙН»

(Piccola dea — Маленькая богиня на итл)

Отрыв наших губ друг от друга был подобен мучительному расставанию с единственным источником воздуха. Они, казалось, сплавились воедино — влажные, горячие, живые. Когда я, задыхаясь, прошептала что-то о необходимости душа, в его глазах мелькнула тень такой первобытной досады, будто я лишала его не просто поцелуя, а самой сути жизни. Его пальцы разжались на моих бёдрах с неохотой, с едва слышным скрежетом зубов.

Под ледяными струями душа я стояла, дрожа, пытаясь смыть с кожи не просто пот и запах его одеколона, а само воспоминание о его власти надо мной. Каждая капля, скатывающаяся по груди, по животу, была похожа на след его пальцев, а шум воды в ушах не мог заглушить эхо его тяжёлого дыхания. Моё тело стало ареной, где боролись страх и пьянящее влечение.

И когда после завтрака он коротко бросил: «Собирайся, я тебя куда-то отвезу», — у меня не возникло ни тени сомнения. Я кивнула, как загипнотизированная, не спросив ни «куда», ни «зачем». Теперь же, сидя в машине, я чувствовала, как холодный пот выступает на спине. Городской пейзаж за окном постепенно редел, сменяясь угрюмыми промышленными зонами, а затем и вовсе уступил место частоколу сосен. Асфальт под колёсами сменился разбитой грунтовкой, машину подбрасывало на ухабах, и с каждым метром лес смыкался вокруг нас всё плотнее, становясь зелёным, непроницаемым частоколом. Сердце зашлось в тревожном ритме. Мы ехали в глушь, в место, где можно бесследно исчезнуть.

— Лео... ты... — я начала, и мой голос прозвучал слабо и неуверенно, но он грубо перебил меня, даже не повернув головы.

— Кэро, дыши. Всё в порядке, — его слова были твёрдыми, как гранит, не оставляя места для паники. Он на секунду скользнул по мне взглядом, и в его тёмных глазах я прочла не угрозу, а какую-то странную, суровую решимость. — Я хочу познакомить тебя с одним человеком. Важным.

С человеком? Мысль пронеслась вихрем. Кто это мог быть? Моё воображение, отравленное годами жизни в страхе, тут же нарисовало мрачные картины. От нахлынувшей тревоги я снова, по старой, укоренившейся дурной привычке, впилась зубами в собственную губу до боли, до вкуса крови.

— Кэро, губы, — его голос прорубил воздух, как хлыст, резко и безжалостно.

Я вздрогнула и разжала челюсти, почувствовав, как по щекам разливается жгучий румянец. Он снова поймал меня на этой слабости.

— Прости... я просто... — я попыталась найти оправдание, но он снова не дал мне договорить.

— Привычка. Очень дурная и очень опасная, — в его низком голосе послышалось раздражение, но за ним сквозило что-то ещё — что-то похожее на озабоченность, которая смущала меня ещё сильнее. — Но, думаю, Джулия поможет тебе справиться и с этим.

Он произнёс это имя, глядя прямо на дорогу, но оно повисло между нами, наполненное скрытым смыслом, словно ключ к замку, о котором я не знала.

— Джулия? — переспросила я, и моё сердце упало куда-то в пятки, а в груди заныла знакомая, леденящая пустота.

Кто она? Почему он сказал её имя с таким, едва уловимым, но безошибочным уважением? В его мире уважение нужно было заслужить кровью.

— Жена человека, которому я доверяю как себе, — бросил он коротко, на мгновение встретившись со мной взглядом. В его глазах читалась абсолютная уверенность. — А ещё... она психолог.

От этого слова мир вокруг меня на секунду поплыл. Психолог. Казалось, сама машина на мгновение замедлила ход. К психологу? Меня? В моём прежнем мире, мире жёсткой иерархии, железной воли и показной силы, мысль о том, чтобы попросить о помощи, чтобы признать свои слабости перед посторонним, была немыслима. Это было бы равноценно самоубийству. Жена капо... дочь консильери... на приёме у психолога. Это был бы не просто скандал. Это был бы приговор. Любой, даже самый профессиональный врач, узнав, кто я и откуда, сбежал бы, опасаясь за собственную жизнь, или, что гораздо страшнее, побежал бы с докладом прямиком к моему отцу или Уильяму. Мысль о том, чтобы обнажить свою израненную душу перед кем-то, кого я не знаю, вызывала во мне чистый, животный ужас, сковывающий всё тело ледяными оковами.

— Лео... пожалуйста, не надо... — слова вырывались хриплым, сорванным шёпотом, тону в рыданиях, которые подступали комом к горлу. Казалось, сама атмосфера в салоне сгустилась, стала тяжёлой и удушающей от моего страха. Я не хочу... не хочу видеть, как в глазах людей загорается ужас, когда они понимают, чья я дочь... чья я была жена. Я не хочу, чтобы из-за меня на них обрушилась беда... Нет... Прошу, не заставляй меня...

И тут он зазвучал снова. Голос Уильяма. Не просто воспоминание, а навязчивая галлюцинация, проникающая в самое сознание, холодная и отчётливая, будто лезвие, проведённое по обнажённому нерву: «Моя супруга оказалась блудливой сукой, распростёршейся под первым встречным ублюдком. И моим долгом будет не просто стереть его в порошок... Я уничтожу всё, что он когда-либо любил. Каждую песчинку его жалкого мира...»

— Нет! — я взвыла, вцепившись пальцами в виски так, что ногти впились в кожу. Мир сузился до этого ядовитого голоса в голове.

Он убьёт их. Всех. Лео, с его властными руками и неожиданной нежностью. Луку, молчаливого и загадочного. Добрую, солнечную Кару, и Валерио. Моё существование в их жизни — это клеймо, смертный приговор, который я принесла с собой на подошвах своих кроссовок.

— Кэро!

Его окрик, громовый и резкий, прорезал кошмар, как нож. Машина дёрнулась и замерла на обочине, подбросив меня на сиденье. Прежде чем я успела опомниться, его ладони — тёплые, шершавые, живые — обхватили мои запястья. Он не грубо, но с непререкаемой силой отнял мои дрожащие руки от головы, прижал их к моим же коленям, а затем взял моё лицо в свои руки, заставив меня смотреть на него. И в его тёмных, всегда таких нечитаемых и уверенных глазах, я увидела нечто, от чего мне стало ещё страшнее — настоящую, неподдельную панику. Панику за меня.

— Кэро, что с тобой? — его голос был сдавленным, в нём слышалось напряжение каждой струны его тела. Большие пальцы провели по моим щекам, смазывая слёзы. — Дыши. Говори самной. Хочешь выйти?

Я могла лишь беззвучно закачать головой, чувствуя, как всё внутри разрывается на части. Единственным безопасным местом в этой вселенной теперь был его дом. Тёмные стены его спальни, запах его кожи на подушке.

— Отвези меня... домой, — это прозвучало как последний, отчаянный выдох утопающего. — Пожалуйста...

Я не была готова. Не готова выворачивать свою душу перед посторонним. Не готова к тому, что Лео увидит не ту женщину, которую целовал, а жалкое, изуродованное страхом существо, которым я была на самом деле.

— Кэро, тебе помогут, — его голос вернул себе твёрдость, но в ней теперь была обезоруживающая мягкость. Его пальцы сжали мои плечи, словно пытаясь передать мне свою уверенность. — Я же хочу помочь тебя...

— Умоляю... — это было всё, на что хватило сил. Один лишь шёпот, полный капитуляции.

Я видела, как в его глазах бушует буря. Грусть, борьба, жажда защитить — всё смешалось в этом пронзительном взгляде. Он смотрел на меня так, будто я была раненой птицей, которая бьётся в его руках, не понимая, что он пытается её спасти.

— Джулия... она творит чудеса, — прошептал он, и его голос внезапно дрогнул, выдав что-то личное, глубоко спрятанное. — Она возвращает тех, кого уже почти не осталось... Я сам был свидетелем. — Он придвинулся так близко, что его лоб упёрся в мой. Наши дыхания смешались — его ровное и тёплое, моё — прерывистое и холодное. — И, моя Piccola dea ... я хочу, чтобы это чудо коснулось и тебя. Я хочу, чтобы ты снова нашла ту, кем должна была быть. Настоящую тебя.

И прежде чем страх снова успел сомкнуть свои ледяные тиски вокруг моего сердца, его губы коснулись моих. Это был не поцелуй страсти. Это было нечто большее. Обещание. В нём была вся его надежда, вся его собственная, невысказанная боль и огонь веры, который он пытался передать мне. И в этой тишине, под аккомпанемент нашего смешанного дыхания, я позволила этому огню сжечь часть своего страха.

Время замедлилось, растянув эти несколько секунд в целую вечность. Он медленно, почти нехотя, оторвал свои губы от моих, но его лоб ещё некоторое время оставался прижатым ко мне, словно он не мог полностью отпустить ту хрупкую связь, что возникла между нами. Воздух в салоне был густым от наших смешанных дыханий и невысказанных обещаний. Когда он наконец отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, я увидела в его тёмных, бездонных глубинах не просто решимость, а целую бурю — тревогу за меня, надежду и какую-то суровую, почти отчаянную веру.

— Давай для начала... просто зайдём, — его голос прозвучал тихо, но с такой непоколебимой твёрдостью, что, казалось, вибрировал в самом воздухе. Он взял мою руку, и его большой палец принялся медленно водить по моим костяшкам, успокаивающе, ритмично. — Но если в какой-то момент ты почувствуешь тяжесть, если сердце забьётся тревожнее... мы развернёмся и уедем. Я не стану давить. Обещаю тебе это, Piccola Dea.

Я вглядывалась в его лицо, в эти резкие, сильные черты, искала хоть намёк на обман, на манипуляцию. Но находила лишь чистую, обнажённую правду. Он действительно был готов отступить. Ради моего душевного покоя. Это осознание растаяло во мне, как первый снег под тёплым солнцем, смывая последние баррикады страха. Я молча кивнула, чувствуя, как невидимая хватка, сжимавшая мою грудь, наконец-то ослабла.

Его улыбка в ответ была подобна рассвету после долгой, бурной ночи — тёплой, облегчённой, наполненной такой нежностью, что у меня снова перехватило дыхание. Он бережно поцеловал меня в щёку, и его губы, шершавые и тёплые, на мгновение прилипли к моей коже. Затем он завёл машину, и мы снова погрузились в путь. Лес за окном уже не казался таким враждебным; сквозь густую листву пробивались лучи солнца, рисуя на дороге золотистые узоры. Я всё ещё не понимала, почему он так настойчиво хочет найти ту, «настоящую» меня. А что, если её больше нет? Что, если под слоями страха и боли он найдёт лишь выжженную пустыню? Мысль о том, что я могу разочаровать его, была почти так же страшна, как и всё остальное.

Мы ехали в тишине, но теперь она была не гнетущей, а наполненной невысказанными мыслями. И вот, за очередным поворотом, показался дом. Не большой и не помпезный, а уютный, словно сошедший со страниц старой доброй сказки — двухэтажный, с резными ставнями, дымком, вьющимся из кирпичной трубы, и пёстрым палисадником, полным цветов. После мрачного величия особняка Лео он казался тёплым, живым, дышащим. Лео припарковался, вышел и, обойдя машину, распахнул мою дверь. Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла последний, безмолвный вопрос. Я сделала глубокий вдох, вбирая в себя запах хвои и влажной земли, и кивнула. Его рука — большая, сильная, с шершавыми ладонями и тонкими шрамами, рассказывающими свои истории, — снова нашла мою. В этом прикосновении было столько силы и защиты, что я инстинктивно сжала его пальцы. Он ответил мне тем же, и его хватка была твёрдой, как скала.

Мы направились к крыльцу. Лео постучал в дверь твёрдым, уверенным стуком, а затем снова повернулся ко мне. В его глазах читалась не просьба, а готовность в любую секунду выполнить своё обещание. Я кивнула ещё раз, чувствуя, как сердце замирает в груди. Дверь отворилась, и в проёме возник маленький мальчик. Его каштановые волосы вихрем торчали в разные стороны, словно он только что вскочил с постели, а его огромные, сияющие карие глаза смотрели на мир с безудержным любопытством.

— Мама! Дядя Лео приехал! — радостно воскликнул он, а затем, привстав на цыпочки и понизив голос до заговорщицкого шёпота, добавил: — А папы нет, он уехал по делам.

Лео мягко улыбнулся, и его обычно суровое лицо смягчилось. Он отпустил мою руку, и положил её на голову мальчика и нежно, с отеческой нежностью, потрепал его непослушные кудри.

—Я знаю. Я пришёл повидаться с твоей мамой.

Затем он снова протянул руку ко мне. Мои пальцы сами вплелись в его, найдя знакомое, надёжное пристанище. И вот тогда мальчик заметил меня. Его взгляд — прямой, открытый, лишённый всякого подтекста, — упал на меня. Я почувствовала, как по щекам разливается тёплый румянец смущения под этим детским, изучающим взором. Он смотрел на меня несколько секунд, не мигая, а потом его лицо озарилось самой чистой, самой светлой улыбкой, какую я когда-либо видела.

— Ангел... — прошептал он так тихо, что это было похоже на дуновение ветерка, его глаза сияли благоговейным восторгом. Затем он повернулся к Лео, полный детского изумления. — Дядя Лео, ты привёл к нам настоящего ангела?