Глава 21 "Не оставляй меня"

«КЭРОЛАЙН»

Сознание проваливалось в бездну. Не ту мягкую, сонную пустоту, а вязкую, удушливую, как жидкий асфальт. Темнота. Она была не просто отсутствием света — она была живой, тяжелой субстанцией, давящей на веки, заливающей легкие. Я пыталась сделать вдох, но воздух был густым и сладковато-пахнущим, как разлагающиеся цветы. Где я? Это что, смерть? Но... все было так прекрасно. Слишком прекрасно. Теплые руки, надежные объятия, тихий шепот в темноте...

Мысли путались, превращаясь в хаотичный вихрь, как вдруг сквозь мрак прорвалось прикосновение. Чьи-то пальцы, холодные и влажные, словно у змеи, обхватили мою талию, впиваясь в кожу. Затем тяжелая голова уткнулась в мое плечо, и ледяное дыхание пробежало по шее.

— Думала, спрячешься? — прошипел знакомый, ненавистный голос. В нем слышалось не просто злорадство, а наслаждение от моей беспомощности. — От меня не убежишь, жёнушка. Ты навсегда моя собственность. Прими свою судьбу.

Уильям. Он нашел меня. Всепоглощающий ужас, острый и слепой, вырвался из груди ледяным криком, который застрял в горле. Я резко, с силой, которой сама от себя не ожидала, вырвалась из его цепких рук и бросилась вперёд, в непроглядную, враждебную тьму. Бежать! Только бы бежать! Я не могу вернуться в тот ад, где каждый день — это унижение, а каждая ночь — пытка. Я только-только, впервые за долгие годы, почувствовала вкус безопасности, ощутила, что чьи-то руки могут защищать, а не причинять боль. Я не могу... не могу позволить им отнять это!

Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о невидимые преграды, сердце колотилось, выпрыгивая из груди. И вдруг я с размаху ударилась о чью-то высокую, недвижимую фигуру. От удара по телу пробежала электрическая волна боли. Я подняла голову и встретилась взглядом с ледяными синими глазами, которые светились в темноте, как у хищника. Отец.

— Неблагодарная шлюха! — его рык оглушил меня, отозвавшись эхом в черепе. Широкая ладонь с размаху врезалась в щёку, и я с глухим стоном рухнула на колени, ощущая, как лицо вспыхивает огнём, а в ушах звенит. — Я подарил тебе жизнь! А ты втоптала нашу честь в грязь! Ты — вылитая твоя мать, такая же слабая и никчемная! Позволила какому-то отребью пачкать себя! Тебе место на панели!

— Нет... перестань... молчи... — я безуспешно зажала уши, но его слова, словно отравленные иглы, впивались прямо в мозг. Я не такая! Я не сделала ничего дурного! Я просто хотела, чтобы меня любили, чтобы меня не били! Я не виновата! Я впилась зубами в губу до хруста, и солёно-медный вкус крови наполнил рот.

И тут я заметила её. Бледную, почти прозрачную руку, лежащую на холодном полу рядом с моей ногой. Я медленно, с замиранием сердца, подняла взгляд. Светлые волосы, распавшиеся по плечам... печальные, бездонные зелёные глаза, в которых не осталось ни искорки жизни... Мама?

—Мамочка... — вырвался у меня сдавленный, надрывный стон. Я потянулась к ней, отчаянно желая обнять, почувствовать её потерянное тепло, уткнуться в её плечо и выплакать всю свою боль.

Но я не успела даже пошевелиться.

—Во всём виновата ты, — её голос прозвучал холодно, безжизненно, будто доносясь из-под земли. Её глаза, когда-то смотревшие на меня с любовью, сейчас были пусты и полны чистой, безраздельной ненависти. — Ты разрушила мою жизнь. Ты — проклятие. Неблагодарная, эгоистичная дрянь.

От её слов меня отбросило назад, будто ударило обухом по голове. Я съежилась в комок, снова зажала уши, пытаясь спрятаться, исчезнуть, перестать существовать. Я не виновата в её смерти! Я не виновата, что ей было так плохо! Это они... они все...

Сквозь нарастающий, оглушительный шум в ушах, сквозь крики и проклятия, пробился ещё один голос. Тихий, но настойчивый. Чужой? Нет... знакомый. Кто это? Он тоже... тоже пришёл обвинить меня? Пришёл забрать последнее, что у меня есть?Нет...Голос звучал снова. Ближе. Чётче. Мужской. Грубоватый, но сейчас такой... мягкий.

— Кэро...

Я замерла,затаив дыхание, прислушиваясь сквозь гул в собственной голове.

—Кэро, проснись. Это сон.

Моё имя. Произнесённое не с презрением, а с тревогой и... заботой? Что-то щёлкнуло внутри. Я резко, с одышкой, рванулась вверх и села на кровати. Грудь вздымалась, сердце бешено колотилось, пытаясь вырваться из клетки рёбер. Вся я была мокрая от холодного, липкого пота, простыня прилипла к ногам, а по щекам ручьями текли горячие слёзы. И тут я почувствовала его. Тёплое, твёрдое, живое прикосновение на спине.

Инстинкт, выжженный годами боли, сработал мгновенно. С диким, хриплым криком, полным отчаяния и ужаса, я дёрнулась прочь.

—Я НЕ ВИНОВАТА! ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ!

Крик, рвущий горло, замер в внезапно наступившей тишине. Я, вся дрожа, как в лихорадке, подняла затуманенный слезами взгляд и увидела его. Лео. Он сидел на краю кровати, его большая рука застыла в воздухе там, где секунду назад касалась моей спины. Его лицо, обычно такое собранное и непроницаемое, было бледным. А в тёмных, глубоких глазах, в которых я привыкла видеть сталь, читался не шок, а что-то более сложное — острая, почти физическая боль и беззащитная, испуганная нежность.

— Кэро... — моё имя слетело с его губ не просто тихо, а с какой-то щемящей нежностью, словно он боялся не столько разбудить, сколько распугать, словно я была миражом, готовым рассыпаться от одного неверного звука.

И этого оказалось достаточно. Какая-то невидимая плотина внутри рухнула. Слёзы, которые я загоняла вглубь, хлынули наружу — не тихие и горькие, а бурные, неконтролируемые, с надрывными всхлипами, от которых содрогалась вся грудь. Я задыхалась, пытаясь говорить сквозь них.

— Я не виновата... — слова вырывались прерывисто, путаясь с рыданиями. — Я не... не убивала её... клянусь... это сделала не я... — Я цеплялась за эту фразу, как утопающий за соломинку, пытаясь вымолить у него, у мира, у самой себя прощение, которое никогда не могла себе дать. — Это я... я была жертвой... всё время... только жертвой...

И тогда я почувствовала его руку. Не просто прикосновение, а целое убежище. Его сильная, тёплая ладонь мягко, но неотвратимо притянула меня вперёд, и я уткнулась лицом в твёрдую мышцу его груди. Сквозь тонкую ткань футболки я чувствовала живое тепло его кожи, вдыхала его запах — кожу, мыло, что-то неуловимо мужское и безопасное. А его рука... его большая, шершавая рука легла на мою оголённую спину и начала медленно, гипнотически гладить её, проводя ладонью от самых плеч до талии. Каждое такое движение смывало частичку дрожи, частичку леденящего ужаса, оставшегося от кошмара.

Почему? — билось в висках в такт бешеному сердцебиению. Почему он не отшатывается? Почему в его глазах нет того знакомого, презрительного блеска, который я видела во взгляде отца, Уильяма, даже случайных прохожих? Эта нежность в его тёмных, всегда таких строгих глазах казалась мне чудом, подарком, которого я не заслуживала. Кто я такая, чтобы принимать её? Осколок разбитой жизни, приносящий только боль. Но в этот момент, прижавшись к нему, я поняла лишь одно — я не могу позволить ему уйти. Это эгоистично, низко, но я не могу.

Я обвила его руками, вцепившись в мягкую ткань его футболки так сильно, что костяшки пальцев побелели, и снова разрыдалась, но теперь уже не от ужаса, а от щемящего, всепоглощающего облегчения.

—Пожалуйста... — мой шёпот был полон голой, беззащитной мольбы, я говорила прямо в его кожу, словно впитывая его силу. — Не оставляй меня... одну в этом аду... Я не вынесу... Умоляю...

***

Я не знаю, сколько мы так просидели. Пока бурные рыдания не сменились тихими, иссякающими всхлипами, а затем и вовсе не наступила тишина, нарушаемая лишь моим неровным дыханием и мерным биением его сердца под ухом. Я просто существовала, прижавшись к нему, чувствуя, как понемногу возвращаюсь в реальность, в эту комнату, в эту кровать. И именно тогда, на гребне уходящего напряжения, до меня медленно, как холодная волна, докатилось осознание. Я сижу на его кровати. Прижавшись к нему. И на мне нет ни единого слоя ткани.

Стыд ударил с новой, ослепляющей силой. Я резко, с испуганным вздохом, отпрянула от него, отползая к изголовью и инстинктивно скрестив руки на груди, пытаясь прикрыть наготу, которая внезапно показалась такой уязвимой и постыдной. Я подняла на него взгляд, и мои заплаканные глаза встретились с его тёмными, неотрывными глазами. Он молча изучал моё лицо — разгорячённое, распухшее от слёз. Потом его взгляд, тяжёлый и медленный, пополз вниз. Он скользнул по моей шее, по обнажённым плечам, задержался на дрожащих руках, прижимающих ткань простыни к груди, и, наконец, опустился ниже — на гладкую кожу живота, на изгиб бёдер...

По моему телу пробежали мурашки, и щёки вспыхнули таким жарким, алым пламенем, что, казалось, можно было обжечь пальцы. Это был не просто стыд. Это была смесь смущения, беззащитности и какого-то странного, тёплого ожидания, от которого сердце принялось стучать с новой, совсем не испуганной силой.

— И чего это ты прячешься? — его голос, низкий и с хрипотцой, прозвучал не громче шелеста простыни. В нём не было упрёка, скорее — смущённое любопытство, смешанное с лёгкой досадой. Он нарушил тягостную тишину, и я почувствовала, как под его взглядом загорается каждая клеточка моей кожи. — Я же вчера... — он сделал паузу, и его губы тронула едва заметная улыбка, — ...ночью, кажется, исследовал каждый миллиметр твоего тела. А теперь вдруг решила спрятаться?

Я знала. Память тела была живее и честнее разума. Я помнила вес его ладони на моей талии, шершавость пальцев, скользящих по рёбрам, влажный жар его губ на ключицах. Но то была ночь. Благостная, всепрощающая темнота, которая скрывала стыд, смущение и те самые уродливые метки, что болезненными белыми полосками пересекали мою кожу — немые свидетельства прошлого, которое я так отчаянно пыталась забыть. А сейчас раннее утро заливало комнату беспощадным, откровенным светом, и я чувствовала себя голой не только физически, но и душевно — выставленной на показ со всеми своими изъянами и шрамами.

И он, кажется, прочёл этот немой ужас в моих глазах. Его взгляд из насмешливого стал серьёзным, а улыбка растаяла, словно её и не было.

—Ты что, правда думаешь, что мне... противно? — он произнёс это медленно, растягивая слова, и в его голосе послышалась не боль, а какое-то горькое, обидное недоумение, будто я несправедливо обвинила его в чём-то ужасном.

Я инстинктивно впилась зубами в нижнюю губу, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Он заметил это мгновенно.

—Чёрт... Кэро, — он с раздражением провёл рукой по своим волосам, и в его движении была какая-то почти отчаянная усталость. — Я же вчера говорил, не кусай губы. Не делай себе больно.

— Прости... рефлекс, — выдохнула я, с трудом разжимая зубы и поднимая на него виноватый, полный смятения взгляд.

Но он смотрел уже не в мои глаза. Его тёмный, тяжёлый, как расплавленный свинец, взгляд скользнул по моим губам — распухшим от поцелуев и покусанным до крови. Он задержался на них, и я увидела, как сжались его ноздри, а в глубине зрачков вспыхнул какой-то новый, тёмный огонь. Лишь через мгновение, словно с усилием, он поднял глаза, чтобы встретиться с моим взором.

— Кэро, — снова прошептал он, и моё имя в его устах звучало как молитва и как приговор одновременно. — Ты же правда не думаешь, что эти шрамы... — его голос сорвался, — ...что они могут вызвать у меня что-то, кроме желания убить каждого, кто посмел тебя тронуть?

— Мне... всегда говорили, — мой собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, — что если тело женщины изуродовано, её никто не захочет... по-настоящему. Что это... отталкивает.

Я услышала его глубокий, терпеливый вздох. Он не стал спорить, не стал утешать словами. Вместо этого он снова двинулся ко мне, и на этот раз в его движениях была решительность хищника. Его лицо оказалось так близко к моей шее, что я почувствовала исходящее от него тепло. Затем его губы — обжигающие, влажные — коснулись моего горла. Сначала это был едва заметный, почти невесомый поцелуй, потом ещё один, чуть ниже, на участке особенно чувствительной кожи, где пульс бился, как сумасшедший. Его язык провёл по тому месту, и по моему телу пробежала судорога сладкого, почти невыносимого ожидания.

— Поверишь, если скажу, что желал тебя с той самой секунды, как увидел? — его шёпот прозвучал прямо в моём ухе, губы коснулись мочки, заставив меня невольно содрогнуться и издать тихий, сдавленный стон. — Каждая клетка моего тела горела желанием прикоснуться к тебе. Не к какой-то там выдуманной совершенстве а к тебе. Настоящей. Со всеми твоими шрамами, со всей твоей болью. Именно такой.

Он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза. Его тёмные, бездонные зрачки были полны такой искренней, почти яростной страсти и нежности, что у меня перехватило дыхание. И прежде чем я успела что-то сказать, найти хоть какое-то слово, его губы нашли мои. Этот поцелуй был не просто глубоким, а всепоглощающим. Властным. В нём было обещание, обет и та самая, пожирающая всё страсть, о которой он говорил. И я... я не могла ему сопротивляться. В этом поцелуе не было ни капли отвращения, ни тени сомнения. Была только жажда — взаимная, ослепляющая, целительная. И я безропотно тонула в ней, позволяя ей смыть последние остатки страха и стыда.