Глава 20 "Понимание"

«ЛЕОНАРДО»

Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Я молча наблюдал, как Валерио срывает с себя мокрую футболку. Капли воды застыли на его татуированной коже, словно слезы. Каждый его мускул был напряжён, а в синих глазах, обычно таких дерзких, плескалась усталая ярость. Он напоминал загнанного зверя, слишком измученного, чтобы дать отпор, но всё ещё опасного.

— Что, чёрт возьми, это значит? — его голос прозвучал хрипло, будто пропущенный через гравий. — Если это ваши игры, мне лень в них играть. Я хочу спать.

Спать. Убежать в сон, как всегда. Спрятаться от последствий. Как же я тебя понимаю, брат.Он попытался пройти к дивану,но я шагнул вперёд, преградив путь. Пространство между нами сжалось, наполнившись невысказанным.

— Где? — спросил я, и моё тихое слово прозвучало громче любого крика в тишине комнаты.

Он недоумённо поднял бровь, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее непонимание.

—Что «где»?

— Где ты прячешь это, Вал? — мои слова прозвучали резче, отточенные годами сдерживаемого гнева и страха. — Наркотики. Те, что ты принял вчера. Мать твою, ты прекрасно знаешь правила!

Правила, которые я писал её слезами. Правила, выстраданные каждой ночью, когда я сидел под её дверью и слушал, как она борется с демонами. Если бы ты видел, во что они превратили её, Вал. Если бы ты слышал эти тихие, надрывные всхлипы в темноте...

Меня бесило это. Бесило его слепое, эгоистичное нежелание видеть дальше собственного носа. Если бы он вчера наткнулся на Кару в таком состоянии... Моё сердце сжалось от одной этой мысли. Я лишь недавно, ценой невероятных усилий, смог вернуть в её глаза проблеск спокойствия, а он тупо, одним своим поступком, ставил под удар всё.

— Я не понимаю, о чём ты, — он снова попытался пройти, и я, не сдержавшись, грубо оттолкнул его обратно в комнату. Его плечо упруго отдалось в моей ладони.

— Вал, я не буду с тобой играть в слова, — сквозь стиснутые зубы проговорил я, чувствуя, как терпение подходит к концу. — Кто тебе их дал?

Я пристально смотрел на него, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти в нём хоть крупицу раскаяния, но увидел лишь вспышку ярости.

— Лео, ты мне не мать и не отец! — он сжал кулаки, его пальцы побелели от напряжения. — Хватит строить из себя владыку и писать свои правила! Нам уже душно от этого, понимаешь?! Душно!

Душно. А ты знаешь, каково дышать, когда каждый вдох напоминает о том, как у кого-то на твоих глазах отнимают воздух?

Что-то во мне щёлкнуло— тихий, хрупкий звук ломающегося самообладания. Я не помнил, как подошёл и как мой кулак со всей накопленной за годы боли силой обрушился на его лицо. Он с глухим стуком отлетел на кровать, схватившись за щёку. На его загорелой коже проступила алая ссадина.

— Ты чёртов щенок! — закричал я, и мой голос сорвался, выдавая отчаяние, которое я так тщательно скрывал. — Ты ни черта не понимаешь!

Он медленно поднялся, дотронулся пальцами до губ, с которых сочилась тонкая струйка крови. Но в его глазах не было страха. Была усталая, почти отстранённая горечь, которая ранила куда сильнее.

— Лео... тебе самому не надоело? — прошептал он, и его слова, тихие и обезоруживающие, повисли в воздухе. — Ты не даёшь нам дышать.

Я даю вам выживать. Это не одно и то же.Я слишком много ему позволил.Слишком долго закрывал глаза на его бунт, списывая всё на юношеский максимализм.

— Ты ничего не понимаешь, Вал, — сказал я уже тише, ощущая внезапную, всепоглощающую усталость. Мой взгляд скользнул к Луке. Он стоял у двери ванной, его молчаливая, непоколебимая фигура была моим якорем. Он всегда был рядом, принимая мои решения, какими бы суровыми они ни были, ради них. Ради нашей семьи.

— Тогда объясни! — вдруг крикнул Валлерио, и в его голосе впервые прозвучала не злоба, а отчаянная, почти детская мольба. — Блядь, объясни мне, чтобы я понял, Лео!

— Объяснить? — я горько усмехнулся, и этот звук был похож на сухой треск. — Ты хоть раз спросил, зачем я вожу Кару к Джулии каждую неделю? Нет! Ты был занят своими делами!

Ты не видел, как она бьётся в конвульсиях на грязном полу, её изящное тело выгибается в неестественной агонии. Ты не слышал, как она, в полубреду, умоляет меня прекратить её страдания, потому что ломка разрывает её изнутри. Ты не держал её холодные, дрожащие руки, когда она, придя в себя, с ужасом смотрела на следы от игл и шептала, что чувствует себя осквернённой, грязной, недостойной...

Он смотрел на меня, и в его глазах читалось нарастающее смятение. Он ничего не знал. Лука знал лишь верхушку айсберга, но только я нёс в себе его ледяную, неподъёмную тяжесть.

— Думаешь, только мы пострадали от рук отца? — спросил я, и мой голос снова предательски дрогнул, выдав ту боль, что я годами носил в себе. — Нет... Кара тоже стала его жертвой. Её... её накачивали наркотиками его люди. Они смотрели, как она мучается, как её сознание угасает, и получали от этого удовольствие. Ты никогда не видел, в каком состоянии я её находил. Ты никогда не спрашивал, откуда у неё эти шрамы! Тебе было плевать!

Одни шрамы — от беспомощных попыток вырваться, когда её держали. Другие... другие от того, что она в отчаянии пыталась "очиститься", причиняя себе боль, потому что не могла вынести тяжести воспоминаний. А я каждый раз боялся, что однажды опоздаю. Что дверь будет заперта, а за ней... тишина.

Я видел, как его лицо меняется. Как гнев тает, сменяясь шоком, а затем — медленным, ужасающим прозрением и всепоглощающим стыдом. Он смотрел на меня, и в его синих глазах, читался немой вопрос и растущий, леденящий душу ужас.

— Я дал себе слово, Вал, — прошептал я, и в голосе моём не осталось ничего, кроме выстраданной, неизменной решимости. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь горькую усталость. — Никогда. Слышишь? Никогда эта дрянь не переступит порог нашего дома. Не коснётся Кары. Не коснётся тебя. Потому что я не переживу этого снова. Я просто не смогу.

Он стоял, опустив голову, и в сгорбленных плечах читалась вся тяжесть случившегося. Тишина в комнате была густой, звонкой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Валлерио. Когда он наконец поднял взгляд, его синие глаза, ещё недавно полные ярости, теперь были чистыми и по-детски растерянными. Он сжал свои губы, словно подбирая слова, и наконец выдохнул:

— Прости... я не знал.

Эти простые слова, сказанные тихо и искренне, сняли часть того каменного груза, что давил мне на грудь. Я просто кивнул, чувствуя, как остатки гнева тают, уступая место усталой, почти отцовской ответственности. В его глазах я увидел не того дерзкого юнца, каким он всегда пытался казаться, а того самого мальчишку, который когда-то прятался за моей спиной.

— Надеюсь, это первый и последний раз? — спросил я, и в моём голосе уже не было угрозы, лишь усталая, почти молящая надежда.

Он тут же, почти рефлекторно, кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то хрупкое, что-то, напоминавшее того маленького брата, которого я когда-то защищал от всех зол этого мира. Я закрыл расстояние между нами и обнял его. Его тело на мгновение окаменело от неожиданности, а затем обмякло, и он уткнулся лбом в моё плечо, его сжатые кулаки разжались, и он неуверенно похлопал меня по спине. Он мог быть невыносимым, безрассудным, мог совершать ужасные ошибки, но в этот момент он был просто моим младшим братом, который заблудился и наконец нашёл дорогу домой.

— Прости, — тихо сказал я, отпуская его и отодвигаясь, чтобы посмотреть ему в лицо. Я указал на его распухшую, подкрашенную кровью губу. — Сильно болит?

Он покачал головой, и на его губах дрогнула слабая, виноватая улыбка, от которой у меня сжалось сердце.

—Если честно, я это заслужил. Сто процентов.

Я ответил ему улыбкой, в которой была и грусть, и огромное облегчение. Единственное, чего я по-настоящему хотел в этой жизни, — защитить их. Луку, Валлерио, Кару. Видеть их живыми и целыми, даже если для этого мне придётся стать в их глазах чудовищем. Даже если однажды эта миссия будет стоить мне всего. Я был готов заплатить любую цену.

— Если вы закончили ваши душевные излияния... — раздался ровный, нарочито бесстрастный голос Луки, прозвучавший как удар хлыста.

Мы оба обернулись. Он стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, его гетерохромные глаза — холодно скользили по нам. В его позе читалось нетерпение, но я знал — он дал нам эту минуту, потому что понимал её необходимость.

— Нас в подвале нашего клуба ждёт крыса, — продолжил он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в колодец. — Тот, кто слил наши данные тем, кто на прошлой неделе устроил облаву на наш склад. — Сказав это, он оттолкнулся от косяка и вышел из комнаты, не оглядываясь. Его удаляющиеся шаги отдавались в пустом коридоре зловещим эхом, предвестником грядущей бури.

Я снова посмотрел на Валлерио. Его лицо посерьёзнело, детская вина в глазах сменилась жёстким, взрослым пониманием серьёзности момента. Он кивнул мне, коротко и чётко — он был готов.

— Ты идёшь с нами, — заявил я, и в моём голосе вновь зазвучала сталь лидера, возвращая нас в суровую реальность. — И оденься, пожалуйста. Мы ждём тебя в машине. Не задерживай.

Я вышел из его комнаты, оставив его одного собираться с мыслями. Воздух в коридоре показался мне ледяным после теплоты примирения. С каждым шагом по направлению к выходу я чувствовал, как мягкость, вызванная прощением с братом, отступает, а на её место возвращается привычная, стальная хватка Капо. Крыса ждала. И нам предстояло показать ей, что случается, когда ты предаешь семью.

***

Мы добрались до клуба в тот странный час, когда ночь уже отступила, но день еще не вступил в свои права. «Омерта» в предрассветной дымке выглядела призрачно — неоновые вывески были погашены, залы погружены в густую тень, и лишь бледный свет уличных фонарей пробивался сквозь пыльные окна, выхватывая из мрака очертания брошенных бокалов и пустых столиков. Воздух внутри был спёртым и пах остывшим табачным дымом, дорогим алкоголем и тишиной, что всегда наступает после бури.

Без лишних слов мы направились в подвал. Дверь скрипнула, словно жалуясь на наше вторжение. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, неся с собой запах старого камня, ржавчины и страха — едкого, почти осязаемого. И в центре этого полумрака, под единственной тусклой лампочкой, что раскачивалась на проводе, отбрасывая пляшущие тени, сидел он. Наш бывший человек. Его руки были грубо скручены за спинкой стула, на белой рубашке расплывались тёмные пятна, а лицо было искажено гримасой животного ужаса.

А напротив, откинувшись на стуле с почти небрежной грацией, сидел Дэниэл. Его короткая, идеально выстриженная чёрная шевелюра и острые скулы казались высеченными из мрамора в тусклом свете. Его карие глаза, обычно спокойные, сейчас были полны холодной, безжалостной концентрации хищника, выследившего добычу. Услышав наши шаги, он медленно, очень медленно поднял взгляд. Наши глаза встретились в полумраке, и я коротко кивнул — без гнева, без одобрения, просто констатация факта. Мы здесь.

— Дэниэл, — голос мой прозвучал низко и гулко, нарушая гнетущую тишину подвала. — Тебе не следовало приходить. Твоё место сейчас дома, с Джулией.

Он покачал головой, и на его обычно каменном лице на мгновение промелькнула тень чего-то тёплого, человеческого.

—Я просто ждал вас. С Джулией всё в порядке. Мы сегодня утром были на осмотре. Врач сказал, что всё идеально. У нас ещё есть месяц. — Его взгляд снова скользнул к привязанному человеку, и вся мягкость мгновенно испарилась, сменившись ледяной сталью.

— Что будем делать?

Я не ответил сразу. Взгляд мой упал на свободный металлический стул в углу. Я подошёл, взял его. Скрип ножек по бетонному полу прозвучал оглушительно громко, словно скрежет костей. Я протащил его, оставляя на пыльном полу след, пока не оказался вплотную к предателю. Затем развернул его и сел верхом, положив сцепленные руки на спинку. Так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Чтобы он видел каждую чёрточку моего лица, а я — каждый оттенок страха в его глазах.

— Причина? — спросил я тихо. Где-то в углу с тихим «плюхом» падала капля воды, отсчитывая секунды. — Мне искренне интересно. Что заставило тебя пойти на это? Деньги? Угрозы? Или ты просто решил, что трава зеленее по ту сторону?

Он смотрел на меня, и его зрачки были расширены до предела, в них плескался чистый, неконтролируемый животный ужас. Его тело била мелкая дрожь.

—Босс... клянусь всеми святыми, я не предавал вас, — его голос сорвался на визгливую, почти детскую ноту. Слёзы смешивались с потом на его щеках. — Это ложь! Меня подставили!

Смешно. До слёз, до боли смешно. Эта жалкая попытка выглядела как пародия.

— Вал, — я не сводил с него взгляда, наблюдая, как в его глазах вспыхивает понимание и новый, ещё более острый виток паники. — Принеси бензин. Похоже, наш друг хочет, чтобы его ложь сгорела дотла. Пусть увидит, во что превращается предательство в огне.

Шаги Валерио, удаляющиеся по бетонной лестнице, отдавались в тишине, как удары молота о наковальню. Каждая секунда ожидания растягивалась, наполняя подвал напряжением. Плеск жидкости в канистре, которую Вал принёс, прозвучал оглушительно. Запах бензина — резкий, химический, неумолимый — мгновенно заполнил пространство, перекрывая все остальные запахи, став запахом неминуемой расплаты.

— Наливай, — скомандовал я, и мои слова прозвучали холодно и отстранённо, будто я диктовал погоду. — С головы до ног.

Я видел, как взгляд «крысы» в диком ужасе метнулся к Валерио, в нём вспыхнул последний, отчаянный огонёк мольбы. Но он не успел издать ни звука. Холодная, маслянистая жидкость хлынула ему на голову, заливая глаза, заливаясь за воротник, пропитывая волосы и одежду. Он закашлялся, захлёбываясь едким запахом и собственным страхом.

— Я даю тебе последний шанс, — сказал я, всё так же глядя ему в глаза, в которых теперь плясали отражения пламени зажигалки, что Вал уже держал наготове. Пламя подрагивало в дрожащих пальцах моего брата. — Скажи, кому ты слил данные? И самое главное... почему? Что они пообещали тебе? Что заставило предать своих?

— Синдикат! — его крик был полон настоящей, нестерпимой агонии. Голос сорвался, превратившись в хриплый вопль. — Это был Синдикат! Они похитили мою сестру! Сказали, что убьют её, если я не скажу, где склады с оружием! Прости! Прости, босс, я не хотел!

Ого. Что ж. Я не был удивлён. Я ожидал чего-то подобного. Синдикат всегда играл грязно. Но это подтверждение, эта причина... она не оправдывала предательства, но придавала ему другой, более сложный и горький вкус.

— С тобой всё ясно, — прозвучало из моих губ ледяным шепотом, будто пепел после пожара.

Я медленно поднялся со стула. Металл подо мной издал протяжный, похожий на скрип, ставший для него последним звуком. Я больше не смотрел на это лицо — на искаженные черты, где страх смешался с предательством, на губы, готовые излить новые оправдания. В горле стоял ком — не жалости, нет. Горького осадка от осознания, что еще одна вера оказалась разменной монетой.

— Поджигай, Вал. Предатель должен получить своё, — бросил я через плечо, и голос мой прозвучал отстранённо, будто я комментировал погоду. Внутри была лишь вымороженная пустота, знакомая до тошноты.

— БОСС, УМОЛЯЮ! — его крик, пронзительный, полный животного, первобытного ужаса, ударил в сырые стены подвала, отразился от них и снова впился в спины. — ОНИ ДЕРЖАТ ЕЁ В ПОРТУ, НА СКЛАДЕ №7! Я... Я ВИДЕЛ ЕЁ ВЧЕРА, ОНА ЕЩЕ ЖИВА!

Его слова долетали до меня будто сквозь толщу воды — искаженные, бессмысленные. Правда, ложь — всё это превратилось в шум, в фон для того, что должно было случиться. Мы с Валом уже подходили к тяжелой металлической двери, наши тени, отбрасываемые единственной лампочкой, плясали на стенах в последнем, прощальном танце. Я услышал сухой, безжалостный щелчок зажигалки — звук, ставящий точку.

Я не обернулся. Мне не нужно было видеть. Я уже запомнил его лицо в последний миг — широко раскрытые, обезумевшие глаза, в которых читалась не просто мольба, а полное крушение всего мира. Рот, искривленный в беззвучном крике. Этот образ, отпечатавшийся в памяти, будет преследовать меня в тишине многих ночей.

Дверь с грохотом захлопнулась, отсекая ад, творящийся там. Но даже сквозь массивную сталь доносились приглушенные, ужасающие звуки: резкий, шипящий вздох огня, жадно хватающегося за пропитанную бензином одежду, и сразу за ним — короткий, раздирающий душу вопль, который обрывался так внезапно, словно ему перерезали горло. Потом — лишь треск огня и противный, сладковатый запах горелой плоти, просочившийся сквозь щели.

Я молча поднимался по узкой, темной лестнице наверх, к холодному, безразличному утру. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым эхом. Этот человек... я вкладывал в него силы, давал шанс. Ожидал глупостей, ошибок, слабости — мы все не без греха. Но не этого подлого, расчетливого предательства. И самое горькое, самое циничное — он, скорее всего, так и не понял, что его сестру, ради которой он пошёл на сделку с дьяволом, уже нет в живых. Синдикат не оставляет рычагов. Её, возможно, утилизировали, как отработанный материал, ещё до того, как он передал им первую пачку данных. Его жертва была напрасной. Его предательство — бессмысленным. А его агония в огне... стала лишь логичным, неизбежным эпилогом этой грязной, ничтожной истории. И где-то в глубине, под слоями льда и цинизма, шевелилось крошечное, жгучее чувство вины — не за него, нет. А за ту девчонку, чью жизнь он не спас, а лишь осквернил своим поступком.