Власть и тело

Рев толпы всё ещё пульсировал в висках, вибрировал в груди, отзывался в каждой клетке тела Димы. Он стоял за кулисами, и чувствовал, как энергия только что отданная многотысячной аудитории, возвращается к нему умноженная их восторгом, их любовью. Предрелиз нового альбома прошел блестяще. Каждый трек был принят на ура, а когда он, слегка смущенный, но донельзя счастливый, представил Есю, зал взорвался таким оглушительным гулом одобрения, что мурашки побежали по коже. Все было, мать его, идеально.

— Ну что, звезда, пора к народу! — подмигнул ему менеджер, похлопав по плечу. — Они там уже столы грызут, автографов хотят.

Дима кивнул. Он вышел из закулисья в полупустой коридор, крик толпы, теперь уже более приглушенный, доносился издалека. В его голове звучали обрывки собственных песен, напевы фанатов, и это ощущение полноты жизни разливалось по всему телу.

Он уже почти дошел до двери, где ждали поклонники, когда его рука потянулась к внутреннему карману пиджака. Пусто. Маркер. Тот самый, толстый, черный, которым он всегда расписывался.

В гримерке оставил, на том маленьком столике с зеркалом, пока поправлял прическу. Мелочь, конечно, но идти к фанатам без маркера – это как выйти на сцену без гитары.

С легкой досадой, которая, впрочем, ничуть не испортила общего настроения, Дима развернулся. Шаги его были легкими, он практически летел по коридору, подгоняемый эйфорией и желанием поскорее вернуться к людям. Через пару мгновений он уже стоял перед дверью своей гримерки.

Он распахнул дверь. И в эту долю секунды, когда его взгляд упал на внутренность комнаты, дыхание Димы остановилось. Сердце, которое еще мгновение назад ритмично отбивало радостный марш, забилось резко, судорожно, словно пытаясь вырваться из груди. Вся эйфория, весь блеск успеха, весь этот прекрасный, идеальный вечер – всё рухнуло, разбившись вдребезги о немую сцену, представшую перед ним.

Еся. И Олег.

Они стояли слишком близко друг к другу. Еся, запрокинув голову, смотрела на него снизу вверх, и на её лице было выражение, которое Дима видел только в зеркале, когда она смотрела на него. Или думал, что видел только там. Их лица находились на опасном расстоянии друг от друга, слишком близко для друзей, слишком интимно для знакомых. Воздух между ними, казалось, искрил от напряжения, чужого, враждебного для Димы.

Мир вокруг Димы сузился до этих двоих. Кровь отхлынула от лица, оставив за собой лишь ледяной холод, а затем волна ярости, горячей и жгучей, поднялась из самой глубины его существа, обжигая каждую нервную клетку. Он почувствовал, как мышцы свело судорогой, кулаки сжались до побеления костяшек. В голове зазвенело.

— Что блять здесь происходит?! – его голос, обычно уверенный и поставленный, сейчас был хриплым рычанием, полным невыразимой боли и гнева. Он шагнул внутрь, пересекая порог, и каждый его шаг был ударом тяжелого молота по полу и по сердцу.

На лице Олега мгновенно отразился ужас — ужас от того, что Дима мог неправильно всё понять.

– Брат, успокойся! – Олег поднял руки в примиряющем жесте, пытаясь отступить. – Я просто... просто помог ей, она чуть не упала и ее волосы запутались.

Его оправдания казались жалкими, пустыми звуками, которые лишь подливали масла в огонь Диминой ярости.

– Ахуенно ты помогаешь! – Дима почти прорычал эти слова, и прежде чем Олег успел хоть что-то сообразить или сделать, Димин кулак, полный всех разрушенных надежд и предательства, со всей силы врезался ему в челюсть. Олег отлетел назад, ударившись о стену.

Есю охватил горячий гнев на Димину слепую ярость и его нежелание разобраться, и она решительно шагнула к нему.

– Дима, блять, перестань! Ты что за хуйню творишь, – она попыталась взять его за руку, но он резко выдернул её.

Он повернулся к ней лицом. Его глаза, только что горевшие яростью, теперь были холодными, как лед. Он смотрел прямо ей в глаза, и в этом взгляде не было ни капли нежности, лишь обжигающее разочарование и пустота. Голос его, вопреки буре, бушующей внутри, прозвучал абсолютно спокойно, даже жутко.

–Закрой рот, пожалуйста.

Именно в этот момент дверь гримерки снова распахнулась. На этот раз это был Никита, басист группы.

– Дим, что за крики, блядь? И где ты, мы тебя все ждём! Народ там уже... — начал было Никита, входя в комнату, но тут же запнулся. Его взгляд упал на Диму, чье лицо было искажено такой гримасой, которую Никита никогда прежде не видел. Все было пропитано какой-то дикой, животной энергией, которая висела в воздухе, плотная и удушающая.

Дима медленно повернулся. Его глаза, все еще ледяные, встретились с обеспокоенным взглядом Никиты. Вся его поза, каждое движение, выражало невыносимую злость. Огни софитов, аплодисменты, тысячи голосов, которые еще десять минут назад превозносили его до небес – все это было отброшено прочь, стало ничтожным на фоне личной катастрофы.

– Скажи им, – начал Дима. Он не смотрел на Сашу, его взгляд скользнул по стенам, по разбросанным вещам, по миру, который внезапно перевернулся. – Объясни... объясни им всем, что меня не будет. Извинись за меня. Скажи, что я... не смогу выйти.

Каждое слово давалось ему с трудом, словно он вырывал их из самого себя. Он не ждал ни вопросов, ни возражений. Он просто бросил эти слова, как тяжелый камень, на плечи Никиты, и не дожидаясь ответа, не оглядываясь ни на Олега, ни на Есю, резко развернулся и пошел к выходу. Его шаги были тяжелыми, решительными, но в них чувствовалась некая механическая предопределенность, как будто он двигался по инерции, пытаясь убежать от того, что только что произошло. Дверь гримерки захлопнулась за ним с глухим стуком, оставив в комнате лишь гробовую тишину.

Прохладный воздух ночной улицы ударил в лицо, заставляя судорожно вдохнуть. Он потянулся в карман, вытащил пачку сигарет, почти пустую, и зажигалку. Первая, вторая, третья – он курил одну за другой, жадно вдыхая горький дым, который, казалось, лишь усиливал горечь внутри. Каждая затяжка была попыткой выдохнуть эту жгучую боль, эту разъедающую ярость, но она лишь оседала глубже в легких, в крови.

Он шел без цели, просто вперед, мимо мелькающих огней города, которые теперь казались ему такими же фальшивыми, как и все остальное. В голове билась одна мысль: он должен был уйти. В тот момент, когда он увидел их, когда кулак врезался в Олега, он понял, что это единственный выход. Если бы он остался, все обернулось бы куда хуже. Он бы наорал на Есю, кричал бы слова, о которых потом жалел бы всю жизнь, разбил бы морду Олегу еще сильнее, пока тот не отключился. И самое главное – он бы вышел к людям, которые его искренне ждут с этим разъедающим, мерзким настроением, и заразил бы их своей болью. А они пришли за музыкой, за праздником, за частичкой его счастья, которого теперь не было. Нет, так нельзя было. Он должен был исчезнуть, раствориться, дать этому пожару внутри себя хоть немного утихнуть, прежде чем сжечь все вокруг.

Ноги сами принесли его к какому-то неоновому пятну в глубине квартала.

–Бар, – прочитал он вывеску, словно издалека. Дверь со скрипом открылась, впуская его в полумрак, наполненный приглушенным гулом голосов, звоном стаканов и терпким запахом алкоголя. От контраста с холодным, пустым миром снаружи, внутри было почти уютно, но Дима не искал уюта. Он просто искал забвения, пусть и временного.

Он прошел к барной стойке, сел на высокий стул, который неприятно скрипнул под его весом. Бармен, здоровенный мужик с татуировками на руках, лениво кивнул.

— Виски. Двойной. И не спрашивай ничего, — Дима бросил эти слова, его голос был хриплым.

Бармен, похоже, привык к таким клиентам. Молча поставил перед ним бокал с янтарной жидкостью, звякнул льдом. Дима взял его. Первый глоток был обжигающим, резким, но эта боль была желанной. Она перебивала ту, что сверлила его изнутри. Он просто начал пить, медленно, механически, словно выполнял некий ритуал.

С каждым глотком его сознание, казалось, погружалось все глубже и глубже, отстраняясь от внешнего мира. Шум бара превратился в неразличимый фон, лица людей стали расплывчатыми пятнами. Он пил и думал. Мысли вихрем неслись в голове, цепляясь друг за друга, создавая бесконечный лабиринт боли и вопросов.

Да, до Еси было. Много чего было. И кого.

Девушки. Целая армия их прошла через его жизнь. Фанатки, которые боготворили каждый его жест, модели, что смотрели обожающими глазами на съёмках, случайные знакомые. Все они хотели кусочек Димы,он давал им это, щедро, без обязательств, не особо задумываясь. Просто брал то, что само плыло в руки. И шлюхи, да. Чего уж там скрывать. Быстрые, безликие встречи, которые заглушали одиночество на пару часов, оставляя после себя лишь терпкий привкус чужого парфюма и ещё большую опустошенность. Это было его нормой, его способом справляться с жизнью на пике, где у каждого есть цена, а любовь – лишь красивое слово.

Была и жена. Астрид. Он женился на ней в какой-то дурацкой молодости, но их брак был декорацией, глянцевой картинкой без содержания.Ее попытки восстановить отношения после развода даже вспоминать не хочется.

А потом появилась Еся. Просто взяла и ворвалась в его жизнь, как вспышка сверхновой, ослепив и сжигая всё вокруг. И он, блядь, утонул в ней. С головой. Еся была не просто девушкой, она была стихией. С ней не было тихо, не было спокойно, не было предсказуемо.

Их отношения – это, сука, поле боя. Они ссорились до хрипоты, до синих вен на шее. Кричали друг на друга такие вещи, которые, казалось, должны были убить любые чувства. Расходились, разбегались в разные стороны, блокировали телефоны, клялись, что всё кончено, что это навсегда. А потом, кто-то один, а чаще оба, ломались. Звонили, писали, мчались друг к другу, обезумевшие от тоски. И мирились. Эти примирения были сродни землетрясению – разрушительные и очищающие одновременно. Они были такими же страстными, такими же дикими, как и ссоры, полными слез, объятий и обещаний, которые они оба, скорее всего, не сдержат.

В какой-то момент, пока Дима погружался в эту бездну воспоминаний, что-то в его голове резко, с сухим щелчком перемкнуло. Секунду назад он был готов утонуть в жалости к себе, захлебнуться в горечи предательства. Но теперь... теперь ему стало резко противно от этой слабости. Хули он, блядь, тут сопли распускает? Он Дима! Успешный, талантливый, красивый, черт возьми, парень! Проблема точно не в нем. Не в нём, сука! Он ахуенный. Он – Дима. И хули он сидит тут, как побитая собака? Эта мысль, резкая и дерзкая, как пощечина, пронзила его сознание, выжигая последние остатки жалости к себе.

Именно в этот момент из его мыслей его выбило чье-то присутствие. Легкий скрип стула рядом, и волна приторного, тяжелого парфюма ударила в нос. Дима поднял глаза. Рядом с ним сидела девушка. Блондинка, вся в ярком, обтягивающем чем-то, с глубоким вырезом и вызывающим макияжем. Губы ярко-красные, глаза подведены слишком агрессивно. Короче, классическая шлюха. Это было видно за версту.

Она улыбнулась ему, обнажая ряд идеально белых зубов, и что-то пролепетала, но Дима даже не расслышал, что именно. Шум в баре и его собственные бушующие мысли заглушили её голос. Но он понимал, что ей было нужно. Он прекрасно знал этот взгляд, эту манеру держаться. И ему было, в общем-то, все равно. Внутри его что-то горело, что-то требовало выхода, и эта девушка, казалось, была готова стать инструментом.

Её рука, тонкая, с длинными накладными ногтями, скользнула по его ноге. Легкое, почти невесомое прикосновение. Она поднялась чуть выше колена, медленно, вызывающе. Дима не шевелился, просто смотрел на неё, на её самодовольную улыбку. Он ощущал тепло её ладони сквозь ткань штанов.

А потом её рука начала подниматься выше, увереннее, пока не оказалась прямо у него на паху. Прикосновение было мягким, но откровенным. Девушка подалась ближе, её бедро прижалось к его, а потом она, без единого приглашения, пересела к нему на колени. Дима почувствовал её вес, тепло её тела, и тонкий, приторный запах её духов стал ещё сильнее. Она наклонилась, её горячее дыхание коснулось его уха, и она начала целовать его шею. Медленно, влажно, скользя губами по коже, легко покусывая. Дима закрыл глаза, ощущая лишь этот навязчивый, чужой запах и тепло, которое, он знал, было лишь временной анестезией. Но сейчас ему было плевать. Плевать на всё, кроме этого момента забвения.

Её губы продолжали скользить по его шее, легкий укус, потом снова влажный поцелуй. Дима закрыл глаза, пытаясь погрузиться в эту искусственную анестезию, заглушить внутренний вихрь боли и предательства. Но что-то было не так. Совсем не так. Этот запах, эта приторность, это механическое тепло – оно не приносило облегчения. Вместо того, чтобы растворить пустоту, оно лишь подчёркивало её, делая ещё более невыносимой. Чужое тело, чужой язык, чужие прикосновения. Они не могли стереть образ Еси, не могли заглушить в голове её смех, её взгляд, её голос.

–Это что, блядь, совесть? – промелькнула дикая мысль. Дима усмехнулся. – Её же нет у меня. Этот внезапный порыв, это отторжение фальши, ударило его, как обухом по голове. Он вдруг почувствовал себя мерзко, противно, так, будто его собственное тело предавало его.

– Сука! – вырвалось у него. Резко, грубо. Он оттолкнул девушку с колен, она вскрикнула от неожиданности, чуть не упав со стула. Дима даже не посмотрел на неё. Схватил со стойки первую попавшуюся купюру – крупную, чтобы хватило и на виски, и на «моральный ущерб» – и швырнул её на барную стойку.

Он вышел на улицу, и холодный ночной воздух прочистил легкие, прояснил голову. Идиот. Чертов идиот. Что он, блядь, творил? Еся. Он должен был поговорить с ней. Сначала поговорить, докопаться до истины, а уж потом... потом можно было снова ебать шлюх.

Ноги сами несли его к дому. Такси не взял – нужно было пройтись, проветрить мозги, привести мысли в порядок. Каждый шаг отдавался глухим стуком в голове. Когда он наконец добрался до своего, их дома, ключи дрожали в руке, пока он вставлял их в замок. Дверь со скрипом открылась.

В гостиной горел приглушённый свет. За столом, где обычно они завтракали, сидела Еся. Одна. Перед ней стоял полупустой бокал с красным вином, а на столе – початая бутылка. Она не смотрела на дверь, но, услышав шаги, резко вздрогнула и подняла голову. В её взгляде смешались боль, ярость и что-то ещё, неуловимое.

И тут же, без прелюдий, началось.

– Ты где, сука, был?! – её голос сорвался на крик. Она вскочила, отбрасывая стул, который с грохотом упал на пол. В её глазах полыхнул огонь.

Дима почувствовал, как ярость, которую он пытался подавить весь вечер, снова вздымается внутри него. Он стоял посреди прихожей, и его голос был холодным, резким.

– Тебя это ебать не должно, – отрезал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от злости.

Эти слова были последней каплей. Еся стремительно бросилась к нему, её глаза горели безумной яростью. Размахнувшись, она со всей силы дала Диме пощёчину. Звонкий удар. Голова Димы отлетела в сторону, на щеке тут же начало гореть. Но боли он почти не почувствовал – внутри всё полыхало.

– Не смей так со мной разговаривать! – прошипела Еся, её голос дрожал от гнева. – Ты, сука, зашел и просто начал орать, ни в чем не разобрался.

– А чего там разбираться?! – заорал Дима в ответ, его голос был глухим от ярости. Он выпрямился, уставившись на неё, его глаза горели. – Там не о чем разбираться, Есения! И так всё понятно!

– Что тебе, блять, понятно?! – кричала она, делая шаг назад, её тело дрожало. –Что?! Что ты, по своей ебаной глупости, всё не так понял?!

Они стояли посреди комнаты, крича друг на друга, словно два диких зверя, загнанных в угол. Слова летели, как ножи, раня, разрушая остатки того, что ещё можно было спасти.

– Я просто споткнулась. Споткнулась через эту ебанную коробку, которая валяется там, где не должна! А волосы... волосы запутались в какой-то хуйне от шторы! И Олег... Олег просто помог мне вытащить их! Он, блять, просто помог, когда ты ворвался, как сумасшедший!

Дима усмехнулся, горько, злобно.

– Помог?! Да ты на него смотрела, сука! Смотрела на него влюбленными глазами, когда он копошился в твоих волосах! Не ври мне!

– Какими, нахуй, влюбленными глазами? Ты совсем ненормальный?

Дима вдруг замолк. Он смотрел в её глаза, в которых всё ещё горела ярость, но сквозь неё пробивалась такая отчаянная боль, что что-то внутри него оборвалось. Словно электрический разряд прошел между ними. Он не думал, не взвешивал – просто вцепился в её губы. Жест был диким, отчаянным, почти агрессивным, но это был не удар, а попытка заглушить всё, что рвалось наружу.

Еся вздрогнула от неожиданности, но всего на долю секунды. Потом её тело, всё ещё напряжённое от крика, обмякло в его руках. Она ответила ему, так же страстно, так же отчаянно, как и он. Их губы жадно слились, языки переплелись в безумном танце, каждый поцелуй был одновременно просьбой о прощении и выражением невыносимой тоски. Это был не нежный поцелуй, а столкновение двух планет, взрыв боли и желания.

Дима подхватил её на руки, с лёгкостью приподнимая, как пушинку, и посадил на стол. Холодная столешница приятно контрастировала с горячим телом Еси. Он не отрывался от её губ, его руки скользнули под её футболку, сдёргивая ткань вверх. Она помогла ему, поднимая руки, и футболка полетела на пол, открывая взору её изящные плечи и грудь, тяжело вздымающуюся. Дима опустил свои губы к её шее, оставляя влажные поцелуи, потом спустился ниже, к ключицам, чувствуя её дрожь.

Он оторвался от неё лишь на секунду, чтобы сдёрнуть свою футболку, обнажая тренированный торс. Она провела пальцами по его коже, оставляя горящие следы. Дима опустился на колени, перед ней, между её ногами, не отрывая взгляда от её лица, от её тяжело дышащих губ. Он снял ее шорты, бросив их рядом. Еся тяжело дышала, её глаза были полузакрыты, а на щеках играл румянец.

Она осталась в одних кружевных трусиках – тонких, чёрных, подчёркивающих изгибы её бёдер. Дима нежно провёл пальцами по её внутренней стороне бедра, чувствуя бархатистую кожу. Его губы скользнули туда же, оставляя цепочку поцелуев. Еся всхлипнула, её тело выгнулось, когда его пальцы нашли то самое место. Он ласкал её клитор, медленно, дразняще, чувствуя, как она отвечает ему, как её тело оживает под его прикосновениями.

Еся постанывала, её стоны становились всё громче, всё откровеннее. Она хваталась за его волосы, тянула его к себе, а потом отстраняла, не в силах сдержать нарастающее напряжение. Дима улыбнулся, почувствовав эту знакомую, пьянящую власть. Он снял с неё трусики, бросив их куда-то в темноту, и опустился ещё ниже. Его язык начал ласкать её, медленно, методично, доводя её до грани.

Еся выгнулась спиной, её пальцы вцепились в его волосы, тянули, толкали. Её стоны превратились в неразборчивые хриплые звуки, мольбы, приглушённые её же дыханием. Дима дразнил её, намеренно затягивая удовольствие. Он двигался то медленно, едва касаясь, то ускорялся, доводя до безумия, а потом резко отстранялся, лишь чтобы снова вернуться, продлевая её мучительное наслаждение. Он чувствовал, как её тело вибрирует, как она вот-вот сломается. И вот, когда она уже не могла терпеть, когда её тело выгнулось в последний раз, и она закричала, его язык снова вернулся, и он почувствовал, как она кончает. Медленно, долго, сжимаясь вокруг него, пока волны наслаждения не захлестнули её полностью. Она обмякла на столе, тяжело дыша, а Дима, довольный своей победой и её полным подчинением, поднялся, глядя на неё уже другими глазами. Эта, страсть – это было единственное, что они могли друг другу дать, когда слова превращались в оружие.