Тонкая грань

Джессика вернулась в хижину, усталая, но с каким-то странным ощущением облегчения. После того, как в очередной раз помогала Фраю с ужином, она наконец смогла сесть за стол, который всё это время оставался её тихим убежищем, и медленно положила на него блокнот. Он давно не ощущался в её руках. Казалось, что страницы будто бы замерли во времени, пропитанные воспоминанием того ужасного момента — галлюцинаций, когда линии уходили в хаос, когда ничего не получалось, и каждая попытка оборачивалась разочарованием.

Она провела пальцем по обложке, почувствовала привычную текстуру бумаги, и сердце слегка сжалось. Но сейчас ей казалось, что она может попробовать снова. Не сказать, что морально стало легче, скорее это было решением попытаться разобраться. По крайней мере, так она хотела себе внушить.

Карандаш лежал на столе перед ней. Она осторожно взяла его в руку, словно боялась, что он ускользнёт. Палец стучал по дереву, мысленно перебирая варианты. Раньше достаточно было начать, и рука сама вела линии, делала штрихи, создавая то, что казалось частью её внутреннего мира. Но сейчас всё было иначе. Всё требовало усилия, внимательности, осторожности.

Джессика закрыла глаза и откинула голову назад. Сделала глубокий вдох. Ветер с поляны слегка трепал занавеску у окна, и шорох листьев как будто подсказывал, что пора. Она снова открыла глаза, карандаш коснулся бумаги. На листе сначала появлялись едва заметные линии, лёгкие штрихи, словно дышащие. Она проводила карандашом осторожно, слегка нажимая, постепенно надавливая сильнее, чтобы получить более тёмные, глубокие контуры. Линии менялись по толщине и насыщенности, от тонких, почти прозрачных, до чётких, смелых, с явной тенью, как будто сама бумага начинала отвечать на её движения. Маленькие штрихи постепенно превращались в длинные линии, образующие форму, штриховка оживляла пространство листа, создавая глубину и фактуру. В каждом нажиме карандаша чувствовалась её осторожность, каждое движение было попыткой вернуть контроль и смысл в мир, который раньше казался хаотичным.Джессика снова провела карандашом по бумаге. Линия, едва заметная, постепенно становилась увереннее. Она делала тонкие, аккуратные штрихи, а потом добавляла более тёмные и смелые, создавая форму, как будто в каждом движении пыталась удержать себя от хаоса внутри.

Постепенно на странице начали появляться цветы. Маленькие, почти крошечные, с простыми лепестками, как будто робкие зародыши, и крупные, с размахом, где каждая деталь была продумана и обведена с осторожностью. Она штриховала листья, прорисовывала стебли, накладывая тень и контур, как будто карандаш мог передать запах и тепло растений. Страница медленно наполнялась, один цветок сменял другой, переплетались линии, формировалась целая композиция, полная жизни и движения, хотя бумага оставалась монохромной.

Каждый штрих давался Джессике труднее, чем раньше, но с каждым разом руки становились свободнее. В её рисунке отражалась не только внешняя форма цветов, но и внутреннее состояние: осторожность, сосредоточенность, желание что-то понять и удержать. Линии плавно пересекались, росли, создавая причудливую гармонию, будто страница сама шептала, что всё возможно, что можно аккуратно собрать вместе разбросанные куски мысли и эмоций.

Когда она откинула голову назад, глаза закрылись, Джессика глубоко вздохнула. Сердце всё ещё стучало учащённо, но было тихо и ровно, как будто сама бумага помогала ей собрать мысли. Она открыла глаза, и снова карандаш коснулся бумаги, снова маленький штрих, ещё один, и еще страница постепенно превратилась в поле карандашных цветов: разных форм, размеров и настроений. Каждый цветок был уникален, живой, будто бумага сама дышала вместе с ней.

И в этот момент Джессика поняла: не важно, что она давно не брала блокнот в руки, не важно, что раньше всё давалось легко. Главное — это движение, штрих за штрихом, попытка разобраться в себе и в мире вокруг.

Джесс ненадолго оперлась локтями на стол и позволила глазам скользнуть по страницам старых рисунков. Она давно их не трогала, каждый лист хранил воспоминания, которые она пыталась забыть или спрятать глубоко внутри. Но сейчас что-то в её настроении требовало порядка, понимания себя через то, что она оставила на бумаге.

Девушка аккуратно раскрыла первый рисунок. Линии были неровными, как первые попытки освоить карандаш, но в каждом штрихе чувствовалось любопытство и желание понять мир вокруг. Джессика провела пальцем по бумаге, будто возвращаясь в себя, к тому маленькому, растерянному, но искреннему ребёнку, который рисовал впервые.

Лист за листом, рисунок за рисунком, она погружалась глубже. Штрихи, линии и тени, все они складывались в историю,её историю, скрытую на бумаге. И вдруг она остановилась.

Перед ней оказался рисунок, который заставил сердце сжаться. Это был портрет Минхо. Линии его лица, взгляд, который она пыталась запечатлеть, были такими точными, будто карандаш умел читать мысли. Внутри всё сразу закрутилось комком боли: воспоминания, эмоции, которые она старалась спрятать, вернулись с удвоенной силой.

Она резко откинула рисунок в сторону, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Память вынырнула сама, без предупреждения: тот момент, когда он поцеловал её. Сначала она ответила, робко, чуть нерешительно, а потом, испугавшись, просто ушла, не сказав ни слова. Сердце сжалось вновь, и боль будто прожгла внутреннюю тишину.

Но постепенно, вспоминая этот миг, на душе стало легче. Джесс поняла, что она значит для него, что он осмелился на этот жест, что его чувства были настоящими. Это понимание приносило тепло, мягко растекалось внутри, напоминая, что хоть она и ушла тогда, она всё ещё важна для него.

И тут же проснулась другая, более резкая эмоция: чувство вины. Она просто ушла, избегая его, хотя могла остаться. Теперь каждый шаг, каждое движение к нему или от него сопровождались этой тяжестью. Ей хотелось как-то исправить всё, хотя понимала: прошлое невозможно переписать.

Джессика снова взяла портрет в руки. Линии Минхо смотрели на неё, спокойные и одновременно живые. И хотя внутри всё ещё терзало чувство вины, её пальцы медленно поглаживали бумагу, будто это могло смягчить боль. Она знала, что теперь её действия – это осторожные шаги, и именно через них она будет стараться всё понять и, может быть, немного загладить то, что оставила без ответа.

Сердце продолжало биться, тяжело, но ровно. А взгляд на портрет был одновременно болью и обещанием, маленьким светом того, что ещё можно начать разбираться в себе и в чувствах.

Джессика поднялась из‑за стола резко, будто решение уже давно зрело внутри, а сейчас просто нашло выход. Блокнот остался лежать на столе, карандаш — рядом, под углом, словно она ещё вернётся. Но сидеть больше не хотелось. В груди копилось беспокойство, которое можно было заглушить только движением. Тренировка. Бег. Ритм дыхания, который вытесняет мысли.

Джесс открыла дверь и мгновенно вздрогнула, перед ней стоял Алби, только поднявший руку, чтобы постучать. Его взгляд был другим. Не привычно спокойный, не слегка насмешливый, а взволнованный. Каждое движение его тела, каждая линия плеч, даже лёгкая дрожь рук говорили о напряжении. Он не знал, куда деть руки, не мог найти опору в привычных жестах, и молчание между ними растягивалось, будто каждое дыхание зависло в воздухе.

– Джессика... можем поговорить? — его голос был тихим, дрожал, и в этом тоне проскальзывала смесь надежды и тревоги.– О чём? — Джессика нахмурилась, сжимая губы, — Будешь вновь говорить, что я отдыхаю, что мне нужно работать? Так я работаю.

Он сделал шаг вперёд, глаза не отводил, хотя тело всё ещё выдавало внутреннюю борьбу.

– Нет, послушай...– А если я не хочу слушать тебя? — холодно, почти резко, но в голосе дрожала обида, старая боль.

Ещё не забылась та сцена месяц назад, когда он отстранил её от должности бегуна, скрыв это от всех, и она не могла простить это унижение.

– Придётся, — произнёс Алби, с трудом глотая комок в горле, чувствуя, как слова даются ему через сопротивление собственных эмоций.– У меня тренировка, — бросила она, пытаясь вернуть привычный контроль.

Он сделал шаг ближе, оперся на стену двери, сжимая кулаки, которые сам не понимал, куда деть.

– Тренировка подождёт.

Джессика посмотрела на него с лёгкой усмешкой, натянутой, как натянутая струна.

— У тебя пять минут.– Будешь мне правила устанавливать? — Алби вскинул бровь, пытаясь вернуть привычный тон, но слова срывались, выдавая его внутреннее волнение, — Тебе напомнить, кто главный в Глейде?– Твои пять минут уже идут... — ответила Джессика спокойно, но глаза её не скрывали боли и обиды.– Ты невыносима, — выдохнул он почти шепотом, но в голосе дрожь, попытка снять напряжение, смягчить неловкость.

Джессика не отвела взгляд, но не сдержала натянутую улыбку, и наконец Алби собрался с духом. Он глубоко вдохнул, сжал плечи и сказал, позволяя словам вырываться, как мог:

– Послушай... я... я был не прав, когда так относился к тебе. Я должен был нормально поговорить, а не... просто давить. Мне казалось, что если я буду строг, то смогу защитить тебя.– От чего защитить? — голос Джессики дрогнул, в нём смешалась боль и воспоминания. — От того, чем я жила? От моей единственной цели?

Алби почувствовал, как сердце сжимается от того, что она всё ещё не принимает его мотивы. Он шагнул ближе, тонче, дрожащим голосом произнёс:– Я боялся за тебя! Понятно?!

Он прокричал эти слова, и тишина, что последовала, была почти физической. Джессика замолчала, не знала, что ответить.

– Я просто чувствую... — продолжил он, словно не мог остановиться, — Что несу за тебя ответственность больше, чем за других парней. Да и они не такие, как ты. Ты всегда бежишь на встречу к опасности, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Я знаю, что ты отличный бегун, но... я никогда не мог принять тот факт, что такая хрупкая девочка бегает весь день по лабиринту, где за каждым поворотом может поджидать смерть.

– Я не хрупкая, — Джессика сжала кулаки на талии.– Ты для всех здесь такая, — Алби замедлил шаг, его глаза блестели, руки дрожали, — Джессика... ты единственная девушка в Глейде, и я не могу тебя потерять!– Алби... — выдохнула Джессика, не в силах прервать поток.– Нет, дай я договорю, — сказал он, сжимая зубы, почти выплёскивая эмоции, — Я не прошу тебя о прощении, я понимаю, что относился к тебе плохо... но прошу понять меня. Понять, что я лишь пытаюсь уберечь тебя от опасности, хоть и не самым лучшим образом.

Он говорил быстро, торопливо, словно каждое слово было последним шансом. Его взгляд перескакивал с лица Джессики на руки, на пол, потом снова на неё. Он чувствовал неловкость, вину за прошлые ошибки и одновременно страх потерять её навсегда.

Джессика молчала, сжимая губы. Она ощущала тяжесть его слов, в то же время внутри росло то старое чувство боли, что он мог контролировать её жизнь и принимать решения за неё. Но вместе с этим она понимала, что его страх искренний. Алби действительно боялся за неё.

Он сделал шаг назад, чтобы дать ей пространство, и тихо, почти шепотом добавил:– Понимаешь, я не хочу... не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

В этот момент тишина стала невыносимой и для Джессики, и для Алби. Они стояли друг напротив друга, каждый с собственным грузом эмоций, но теперь без защитных масок, без обидных стен.

Глаза Джессики неожиданно начали слезиться. Сначала она пыталась сдержаться, но понимание охватило её внезапно и полностью: теперь ей стало ясно, почему Алби так вел себя, почему он был строг и порой казался недоступным. Он хотел защитить её. Не потому, что хотел контролировать, не потому, что недооценивал, а потому что впервые сам проживал эту жизнь, впервые сталкивался с этим опасным миром, и всем свойственно ошибаться.

Слёзы медленно покатились по щекам Джессики, горячие, непрошенные, но такие облегчительные. Алби мгновенно заметил это, и его взгляд стал мягким, трепетным. Он осторожно подошёл к ней ближе, словно боясь нарушить этот хрупкий момент, и лёгкими, уверенными руками взял её за плечи.

– Джессика... — начал он тихо, чуть дрожащим голосом, — Ты для меня как дочь. Я ощущаю именно такую ответственность за тебя... я никогда не говорил тебе это и не показывал действиями... но это так.

Джессика, слабо усмехнувшись сквозь слёзы, почувствовала, как внутри что-то расплавляется. Её губы дрогнули, и она тихо пробормотала:

– Вот тебе 19, а мне 16... Папаша, — на мгновение улыбка превратилась в лёгкую шутку, чтобы смягчить серьёзность момента.

Алби улыбнулся в ответ, тёплая улыбка, редкая и настоящая. Он тихо засмеялся, и смех этот, казалось, унес всю тяжесть с их плеч. Потом он обнял её, осторожно, но крепко. Джессика почувствовала защиту, ту самую, что она давно искала, ту, которой никто не мог её окружить.

На мгновение все дурные мысли исчезли. Все обиды, страхи, обман и недоверие, словно растворились. Джессика позволила себе довериться, позволила себе простить. Она забыла всё, что было, потому что искренне хотела верить, что сейчас он говорит правду. Она почувствовала облегчение и тепло, и впервые за долгое время смогла дышать спокойно.

В этом объятии не было слов, только взаимное понимание и признание. Алби был рядом, и это было главное. И Джессика знала, что сможет идти дальше, зная, что, хоть на мгновение, она в безопасности.

Алби не сразу отпустил её. Он сделал это медленно, словно убеждаясь, что она стоит уверенно, что не рассыплется, стоит ему отойти. Потом отступил на шаг, провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. Напряжение всё ещё не ушло, оно просто стало тише, глубже.

– Я понимаю, — начал он, глядя не прямо на неё, а чуть в сторону, будто подбирая слова, — Что не смогу оградить тебя от всего мира. Это невозможно. И, наверное... неправильно.

Он сделал паузу, давая этим словам осесть между ними.

– Но решение вернуть тебя в бегуны... — голос его стал ниже, — Мне тяжело его принять. Не потому что я не верю в тебя. А потому что я слишком хорошо понимаю, чем это может закончиться.

Джессика слушала молча. Она не перебивала, не спорила. В груди снова стало немного тесно и грустно, но это была уже другая грусть — спокойная, взрослая. Та, что приходит вместе с пониманием. Она по-прежнему видела его страх и больше не злилась на него за это.

– Я не могу закрыть на это глаза, — продолжил Алби, — Поэтому пока что... без косяков. Ни одного. Тогда я подумаю, — он наконец посмотрел на неё прямо, — За каждое неверное решение я буду судить тебя так же, как и всех в Глейде. Без поблажек. Без исключений.

Он сказал это твёрдо, но без жестокости. Не как приказ, как условие, которое сам для себя выстрадал.

Джессика кивнула.

– Я поняла, — тихо сказала она. Без сопротивления. Без обиды.

И в этих словах не было поражения, только принятие.

Алби ещё секунду смотрел на неё, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал. Просто кивнул в ответ, развернулся и пошёл прочь по Глейду, оставляя после себя не напряжение, а странное, непривычное спокойствие.

Джессика осталась стоять на месте. Слёзы на щеках уже высохли, дыхание выровнялось. Она чувствовала грусть — да. Но вместе с ней было и понимание. И, возможно, впервые за долгое время чувство, что её наконец увидели не как проблему, а как человека.

***

Она уже собиралась подняться с травы, когда услышала треск веток. Звук был тихим, но слишком отчётливым, чтобы списать его на ветер. Джессика резко подняла голову, и в этот момент всё внутри неё оборвалось.

Перед ней стояла та самая девочка. Маленькая, худая, словно сотканная из тени и боли. Она смотрела прямо на Джессику, не мигая, не отводя взгляда. В её глазах не было ни злости, ни удивления. Только пустота. И что-то ещё, глубинная, невыносимая боль, от которой хотелось отвернуться, но Джессика не могла.

Сердце замерло, а затем забилось так быстро, будто пыталось вырваться из груди. Дыхание сбилось. Она не шевелилась, будто любое движение могло сделать происходящее реальным. Взгляд был прикован к девчушке, и чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущала, как по телу разливается дрожь. Ей стало холодно. Резко, внезапно, словно кто-то вытянул из воздуха всё тепло. Пальцы онемели, по коже побежали мурашки.

– Это не по-настоящему, — сказала она себе, — Это просто галлюцинации.

Она закрыла глаза, стараясь успокоиться. Медленно вдохнуть. Медленно выдохнуть. Она знала это состояние. Она уже проходила через него. Всё ведь было хорошо. Сон снился всё реже. Галлюцинаций больше не было. Почему сейчас? Почему именно сейчас, когда ей начало казаться, что она справляется?

И тогда она услышала голос. Тихий. Детский. Совсем рядом.

– Почему ты прячешься от меня?

Джессика резко зажала уши руками, прижимая ладони так сильно, что стало больно. Она сжалась, будто пыталась стать меньше, исчезнуть.

– Это неправда... — прошептала она себе под нос, — Мне кажется. Это не по-настоящему. Это всё не по-настоящему...

Слова путались, голос дрожал. Она повторяла их снова и снова, как заклинание, как последнюю защиту. Джесс боялась, что если откроет глаза, то девочка будет перед ней. И от этого страха было страшнее всего.

Детский голос прозвучал снова. Он прорезал тишину, прошёл сквозь ладони, сквозь напряжённые пальцы, сквозь стук крови в висках. Джессика слышала его слишком отчётливо, будто он звучал прямо у неё в голове.

– Не прячься от меня... ведь я это...

Фраза оборвалась, но этого было достаточно. Что-то внутри Джессики не выдержало.

– Нет! — выкрикнула она хрипло, почти сорвав голос, — Тебя здесь нет!

Она резко распахнула глаза и тут же отвернулась, даже не посмотрев в ту сторону, где стояла девочка. Она боялась. Боялась, что если увидит её снова, то уже не сможет убедить себя, что это неправда.

Сердце колотилось так, что казалось сейчас вырвется из груди. Воздуха не хватало, тело действовало быстрее мыслей.

Джессика вскочила на ноги и рванула вперёд. Не оглядываясь. Не думая. Не выбирая направление.

Трава путалась под ногами, ветки хлестали по рукам, дыхание сбилось окончательно, но она бежала. Просто бежала, будто скорость могла стереть голос из головы, будто расстояние могло спасти.

– Не по-настоящему. Не по-настоящему. Не по-настоящему.

Она повторяла это про себя, как мантру, как единственный способ удержаться. Мир вокруг сливался в размытые пятна, всё тело горело от напряжения, но страх гнал её дальше.

Она не знала, куда бежит. Она знала только одно — остановиться было страшнее, чем продолжать. И где-то за спиной, в глубине её сознания, всё ещё висела недосказанная фраза, от которой холод пробирал до костей.

Поляна вынырнула перед ней внезапно — светлая, открытая, слишком широкая после тесных тропинок. Джессика выбежала на неё и резко остановилась, будто налетела на невидимую стену. Мир поплыл. Картинка перед глазами смазалась, свет распался на пятна, земля будто качнулась под ногами. Джессика инстинктивно выставила руку вперёд, но опоры не нашла. Слабость накрыла сразу, целиком, от кончиков пальцев до затылка. Колени предательски дрогнули. Страх сжал её изнутри так плотно, что стало трудно дышать.

– А если я правда схожу с ума? — эта мысль обожгла ее.

Джессика сделала шаг вперёд — неровный, косой. Потом ещё один. Всё внутри качалось, тело не слушалось, реальность ускользала, как вода сквозь пальцы.

– Джесс!

Голос прорвался сквозь шум в ушах. Потом ещё один.

– Джесс, ты в порядке?!

К ней бежали. Она видела это краем глаза, но не сразу смогла сфокусироваться. Галли оказался первым — резкий, напряжённый, без привычной грубости в движениях. Чуть позади Ньют, его лицо было бледнее обычного, взгляд тревожный. Они подбежали почти одновременно.

– Джесс, — повторил Ньют мягче, — Что с тобой?

И в этот момент ей было всё равно. Все обиды стерлись. Все старые злые слова исчезли. Она даже не подумала о прошлом. Просто открыла рот и сказала первое, что рвалось наружу.

– Девочка...

Слово повисло между ними.

И тут голос за спиной. Тихий. Детский. Слишком близкий.

– Почему ты ушла?..

Джессика резко обернулась. И увидела её. Маленькая девочка стояла там же, где и раньше. Неподвижная. Слишком настоящая. С пустыми, больными глазами, которые смотрели прямо на неё, не моргая.

– Нет. Этого не может быть, — слова крутились в голове снова и снова.

– Джесс? — Галли сделал шаг ближе, — ты чего смотришь?

Ньют тоже повернулся туда, куда был направлен её взгляд, но, конечно, ничего не увидел. Он снова посмотрел на неё и теперь в его глазах было настоящее беспокойство.

– Джесс, — тихо сказал он, — Какая девочка?

Она медленно повернулась обратно к ним. Лицо было бледным, губы дрожали, в глазах стоял неподдельный, животный страх.

– Маленькая... — выдохнула она.

Дальше всё произошло слишком быстро. Её взгляд остекленел. Зрачки дрогнули, глаза начали медленно закатываться, дыхание сбилось окончательно. Тело обмякло, будто из него вдруг вынули все силы.

– Чёрт! — выругался Галли.

Он среагировал мгновенно. Шаг вперёд, руки и в следующий миг Джессика уже не падала, а обрушивалась ему на грудь, потеряв сознание. Галли удержал её, прижимая к себе, чувствуя, как она вся дрожит. Ньют был рядом сразу.

– Джесс... — он опустился на колено, — Джесс, слышишь меня?

Ответа не было.Поляна снова была пустой. Тихой. И только двое парней стояли посреди неё, держа на руках девушку, которая смотрела на то, чего больше никто не видел.

***

Медхижина была наполнена глухими, приглушёнными звуками: где-то капала вода, тихо скрипели половицы, а в стороне Джефф возился с травами, перетирая их в ступке. Галли и Ньют сидели рядом, почти неподвижно. Они не разговаривали, лишь изредка переглядывались, и в этих коротких взглядах было больше тревоги, чем в любых словах.

Джефф чувствовал это напряжение кожей. Он несколько раз покосился в их сторону, нахмурился, а потом раздражённо выдохнул.

– Так и быть, уйду, — буркнул он, вытирая руки о штаны, — Только перестаньте так на меня смотреть. От этого даже травы начинают вянуть.

Галли и Ньют одновременно отвели взгляды в пол, словно их застали за чем-то запретным. Джефф фыркнул, схватил пару пучков сушёных растений и вышел, оставив после себя тишину уже настоящую, тяжёлую. Она продлилась всего пару секунд.

– Это ненормально, — почти сразу сказал Галли.– Что именно? — медленно повернув голову, спросил тот спокойно, но в голосе уже чувствовалось напряжение.– Всё это. Она... — он махнул рукой в сторону, где лежала Джессика, — Она видит то, чего нет. Говорит с пустотой. Это уже не усталость, Ньют. Это... — он запнулся, но всё же выдавил, — Она сходит с ума.

Ньют опустил голову. Его плечи слегка напряглись, будто эти слова ударили куда сильнее, чем Галли ожидал. Внутри всё сопротивлялось этому выводу. Он не хотел, не мог поверить, что с Джессикой происходит нечто необратимое. Мысль о том, что самый близкий для него человек теряет связь с реальностью, вызывала глухую, почти физическую боль. Он вспоминал, как она замирала в прошлый раз, глядя в никуда, как сейчас — только тогда в её глазах не было такого ужаса.

Галли долго ждал ответа, но в итоге не выдержал.

– Или ты хочешь сказать, что эта маленькая девочка существует? — с раздражением продолжил он, — Правда, Ньют?– Всё может быть, — тихо сказал он, — Мы слишком мало знаем, чтобы сразу вешать ярлыки.

Галли резко вскочил на ноги, прошёлся по медхижине и снова обернулся к нему.

– Да ты тоже, похоже, не дружишь с головой! — выпалил он, — Ты правда веришь в этот бред?– Галли, тише, — Ньют пытался сохранить спокойствие , — Ты слишком громко говоришь.– Ладно, — прошипел он уже шёпотом, — Может, ты тогда ещё сходишь и поищешь эту маленькую девочку? А? Интересно, как она сюда вообще попала. Через лабиринт? Или, может, просто выросла у нас из-под земли?

Он отвернулся, тяжело дыша. А Ньют остался стоять на месте, сжимая кулаки и глядя на Джессику и изо всех сил надеясь, что Галли ошибается.

Снаружи вдруг послышался шум: быстрые шаги, резкий голос, чей-то раздражённый смешок. Тишина в медхижине лопнула, словно натянутая нить. Галли и Ньют одновременно обернулись на звук.

Дверь распахнулась почти с грохотом, и первым внутрь буквально влетел Минхо. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата так, что скулы резко выделялись, а в глазах плескалось чистое раздражение, без тени попытки его скрыть. Он даже не огляделся, просто шагнул вперёд, будто медхижина была продолжением спора, а не местом, где лежит человек без сознания.

Следом за ним вошёл Даниэль. Не так резко, но в его движениях чувствовалось то же недовольство, плечи напряжены, взгляд тяжёлый, словно он до последнего сдерживался, чтобы не сказать лишнего. Он бросил короткий взгляд на Минхо, потом вглубь хижины, и раздражённо выдохнул.

Последним появился Бен. Уставший, взъерошенный, будто его только что втянули во всё это против его воли. Он на секунду замер на пороге, явно понимая, что стал невольным свидетелем чьих-то разборок, а потом обречённо закатил глаза и вошёл следом.

Галли и Ньют переглянулись, им не нужно было ничего объяснять. Эти двое пришли вместе не потому, что договорились, а потому что сцепились по дороге. Слишком знакомая картина.

– Только этого не хватало... — тихо пробормотал Галли, отступая на шаг, — Команда мечты собралась.

Минхо сделал ещё шаг, и раздражение на его лице будто стерли одним движением. Он подошёл ближе к койке, где лежала Джессика, и всё в нём изменилось: плечи опустились, дыхание стало тише, а взгляд сосредоточенным и тревожным. Он смотрел только на неё, будто в комнате больше никого не существовало. На бледное лицо, на слишком спокойную грудь, что едва заметно поднималась при вдохе.

Ньют заметил это сразу. Он молча отступил в сторону, почти инстинктивно, понимая: если он не уйдёт сам, Минхо просто отодвинет его. Не из злости, из необходимости. Сейчас у Минхо не было ни сил, ни желания сдерживаться.

– Что с ней? — нарушил тишину Даниэль.– Не твоё дело, — Минхо тут же ответил ему, но при этом даже не повернул голову, его взгляд оставался прикованным к Джессике – Моё, — резко ответил он. — С тех пор, как вы все её кинули.

В следующий момент Минхо развернулся. Быстро и резко так, что стул рядом с койкой чуть не отлетел в сторону. Он сделал шаг к Даниэлю, сокращая расстояние между ними до опасного минимума.

– Тебе лучше закрыть рот, — процедил он, — И не придумывать сказки, в которых ты вдруг оказываешься правым.– Это не сказки, — не отступил Даниэль. — Посмотри на неё. Думаешь, она всё ещё нуждается в вас?– Следи за языком, — вмешался Галли, делая шаг вперёд. В его голосе прозвучала угроза, — Ты вообще не понимаешь, о чём говоришь.– Да неужели? — усмехнулся Даниэль, но в этой усмешке не было веселья, — Она ушла от вас. От всех. Это хоть что-то вам говорит?– Она не уходила, — резко сказал Ньют. Он поднял голову, и в его взгляде была злость, смешанная с болью, — Это мы оттолкнули, мы виноваты. И мы это знаем.– Знаем, — подхватил Минхо, делая ещё шаг вперёд, — И если ты думаешь, что для нас она перестала быть важной — ты полный идиот.– Важной? — Даниэль вспыхнул, — Тогда где вы были, когда ей стало хуже?– Мы были с ней! Иначе кто по твоему притащил её сюда? Кто нашел её в таком состоянии? — отрезал Галли.

В комнате повисла тишина. Четверо стояли друг напротив друга, каждый с собственным чувством вины, злости и страха, но в одном они были одинаковы, имя Джессики было для них не пустым звуком.

Напряжённая тишина продержалась всего пару секунд, ровно до тех пор, пока кто-то не бросил ещё одну фразу. Потом ещё одну. Голоса начали накладываться друг на друга, слова становились резче, обвинения громче. Галли уже не сдерживал себя, Минхо говорил сквозь стиснутые зубы, Ньют пытался вставить хоть что-то разумное, но его тут же перебивали, а Даниэль отвечал с тем же напором, не собираясь отступать.

Каждое новое слово поднимало голос выше предыдущего. Воздух в медхижине будто сгустился, стал тяжёлым, давящим. Казалось, ещё немного и кто-нибудь сорвётся окончательно.

– Да вы хоть понимаете, что вы делаете только хуже?– А ты вообще кто такой, чтобы делать такие выводы?!– Хватит делать вид, что вам не плевать!

И именно в этот момент раздался голос Бена.

– Заткнулись все!

Он не кричал, он рявкнул. Резко, жёстко, так, что все четверо одновременно замолчали. Бен всё это время стоял в стороне, молча наблюдая за происходящим, но теперь в его взгляде было раздражение, усталость и злость вперемешку.

– Вы совсем охренели? — продолжил он уже тише, но от этого слова не стали мягче, — Вы вообще подумали, где вы находитесь?

Он бросил короткий взгляд на койку, где лежала Джессика.

– Вы сейчас её разбудите. Хотя, — Бен криво усмехнулся, — Я знаю, что эта девчонка спит так, что даже гриверы её не поднимут. Но это не значит, что тут можно орать, как на чёртовой поляне.

Все молчали. Даже Минхо отвёл взгляд, сжав челюсть. Бен тяжело вздохнул, будто с него разом сняли последние силы.

– Валите отсюда, — сказал он устало, — Все. Прямо сейчас.

Но никто не двинулся.

– Ей нужен покой, тишина и нормальный воздух, — продолжил Бен, — А не вы со своими разборками. И ни один из вас об этом даже не вспомнил.

Они всё ещё стояли, переглядываясь, словно не до конца веря, что их действительно выставляют.

Бен поднял взгляд.

– Я неясно сказал? — его голос стал холодным, — Свалите! Все!

На этот раз никто не стал спорить. Галли первым отвернулся, Ньют бросил последний тревожный взгляд на Джесс, Минхо задержался на мгновение, словно хотел что-то сказать или сделать, но в итоге лишь стиснул кулаки и пошёл к выходу. Даниэль последовал за ними.

Один за другим они вышли из медхижины, оставив после себя тишину, ту самую, которая сейчас была Джессике нужнее всего.

Они вышли из медхижины почти одновременно. Дверь за спиной глухо захлопнулась, отрезая их от тишины и запаха трав. На улице было прохладнее, но напряжение никуда не делось — оно будто вышло вместе с ними.

– Это всё из-за тебя, — первым не выдержал Даниэль. Он резко обернулся к Минхо, в голосе звучала злость, — Если бы ты не начал вести себя как псих, нас бы не вышвырнули.

Минхо остановился так резко, что остальные едва не врезались в него.

– Серьёзно? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, — Если бы ты не лез куда не нужно и не открывал рот, ничего бы вообще не произошло.– Эй, хватит, — Ньют сделал шаг вперёд, вставая между ними, — Сейчас не время...– Отвянь, — отрезал Минхо и резко оттолкнул его плечом, даже не посмотрев, — Не лезь.

Ньют пошатнулся, но промолчал, лишь тяжело выдохнув.

– Да брось, Минхо. Твоя ревность сейчас вообще не в тему, — Даниэль усмехнулся.

Минхо медленно повернулся к нему, взгляд стал ледяным.

– Ревность? — он усмехнулся шире, — К кому, интересно? К тебе? Не смеши меня.

Он развернулся, явно решив уйти. Шаги были быстрыми и резкими, ему действительно больше не хотелось видеть Даниэля, не хотелось продолжать этот разговор, который только разъедал изнутри.

– Ты уже давно её потерял, — бросил Даниэль ему в спину, не собираясь останавливаться, — И, если честно, Джессике ты и не нужен.

Слова Даниэля прозвучали почти лениво, будто между делом, и именно поэтому ударили сильнее всего.

Минхо сделал шаг вперёд и остановился. Он медленно развернулся, будто давая себе лишнюю секунду, чтобы не сорваться, и проиграл эту секунду. В его взгляде больше не было раздражения, усталости или злости, направленной вовне. Там была тишина перед взрывом. Холодная, опасная.

– Что ты сказал? — голос его был ровным, слишком ровным.

Галли уже хотел вмешаться, но не успел. Минхо рванулся вперёд и ударил первым.

Кулак врезался Даниэлю в лицо с сухим, глухим звуком. Удар был резким, выверенным, будто он долго ждал возможности выплеснуть всё накопившееся. Даниэля повело в сторону, он сделал шаг назад, едва удержав равновесие, в глазах на миг мелькнуло удивление, а затем злость. Он выпрямился почти сразу. И ударил в ответ.

Минхо не успел увернуться. Кулак пришёлся по губе, резко, больно. Во рту мгновенно появился металлический привкус, кровь тонкой полосой стекла по подбородку.

– Да вы оба охренели?! — рявкнул Галли, бросаясь между ними.

Он схватил Минхо за плечо, встал перед ним грудью, заслоняя не Даниэля, а именно его. В суматохе чей-то локоть задел Галли прямо по глазу.

– Твою мать... — процедил он, зажмурившись, но руки не разжал.

Ньют в ту же секунду оказался рядом с Даниэлем. Он схватил его за грудки, резко оттаскивая назад.

– Всё. Хватит, — голос Ньюта был жёстким, без привычной мягкости, —Ты уже сказал лишнего.– Он первый начал! — зло выплюнул Даниэль, дёргаясь в его хватке.– И правильно сделал, — резко отозвался Галли, не отпуская Минхо, — Ты вообще подумал, что несёшь?

Минхо рвался вперёд, дыхание сбилось, руки дрожали от напряжения. Он пытался вырваться, будто ему не хватало воздуха, будто если он не ударит ещё раз, то его разорвёт изнутри.

– Пусти, — процедил он, — Я с ним не закончил.– Закончишь и пожалеешь, — глухо ответил Галли, склонившись к нему ближе. — Ты сейчас не думаешь. А я не дам тебе всё испортить окончательно.

Ньют крепче сжал Даниэля, даже не глядя на него.

– Ты не прав, — холодно сказал он. — И ты это знаешь.– Конечно, — усмехнулся Даниэль с горечью. — Вы все за него. Как всегда.– Да, ведь он наш друг, — отрезал Ньют.

Тишина начала медленно возвращаться, тяжёлая, натянутая, будто воздух вот-вот снова треснет.

Минхо наконец перестал вырываться. Не потому, что успокоился, потому что силы уходили вместе с яростью. Он стоял, опустив голову, кровь всё ещё ощущалась на губах, а в голове снова и снова звучали слова Даниэля.

«Ты уже давно её потерял»

Галли осторожно ослабил хватку, но не убрал руку совсем, на всякий случай.

– Хватит, — повторил он уже тише, — Думаешь ей понравилось бы все это?

После этих слов Минхо медленно поднял голову. Он ничего не ответил ни Галли, ни Ньюту, ни тем более Даниэлю. Просто стоял несколько секунд, будто собирая себя по кускам. Затем резко, но без грубости, убрал руки Галли со своих плеч. Не оттолкнул, именно убрал, давая понять, что всё кончено.

Галли хотел что-то добавить, но, встретившись с его взглядом, замолчал. В этом взгляде не было ярости, только усталость и какая-то пустота, от которой становилось не по себе.

Минхо развернулся и пошёл прочь, быстрым, тяжёлым шагом, не оглядываясь. Будто боялся, что если остановится хоть на секунду, сорвётся снова. Его спина напряжена, плечи сведены, кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели.

Ньют смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри сжимается что-то болезненное и знакомое.

– Чёрт... — выдохнул он себе под нос.

Галли провёл рукой по лицу, поморщился из-за глаза, но взгляд его всё ещё был прикован к уходящей фигуре.

– Они убивают друг друга, — тихо сказал Ньют.– Ты прав, если так будет продолжаться, то Минхо прибьет Дена, — Галли шумно выдохнул, потёр переносицу, поморщившись.

Ньют медленно покачал головой и перевёл взгляд на Галли. В его глазах не было ни злости, ни раздражения, только усталость и тихая, тяжёлая печаль.

– Да я не о них, — сказал он глухо, — Я о Джессике и Минхо, — он сделал паузу, подбирая слова, — Одна падает в обморок и видит то, чего нет. Другой бросается на людей, будто у него внутри всё рвётся на части.

Галли задумался. Несколько секунд он молчал, потом криво усмехнулся, но без веселья, скорее по привычке.

– Нуу... если честно, — протянул он, — Он за дело ему врезал.

Ньют на мгновение повернул к нему голову и посмотрел искоса , взгляд был недовольный, тяжёлый, почти укоризненный.

Галли сразу это заметил и вскинул руки в защитном жесте.

– Ну а что? — буркнул он, пожимая плечами, — Я ж не говорю, что это правильно. Просто... Ден реально перегнул. Любой бы сорвался.

Пока они выясняли отношения снаружи, перебрасывались словами, срывались, оправдывались и злились друг на друга, никто из них даже не задумывался о том, что происходит за тонкими стенами медхижины.

Никто не подумал, что тишина внутри могла быть обманчивой. Никто не вспомнил, что Джессика лежит слишком близко, чтобы не услышать крики, резкие голоса и собственное имя, прозвучавшее не раз.

Джессика лежала неподвижно ещё несколько секунд, прислушиваясь к шагам, голосам, любым звукам снаружи. Потом чуть повернула голову и тихо, почти шёпотом сказала.

– Похоже... все ушли.– Я так и не понял, — так же тихо отозвался Бен, который все это время вместе с Джесс подслушивал всю ссору парней, — Когда ты вообще проснулась?– Ещё когда они только начали ругаться, — усмехнувшись, ответила она, — Я не хотела, чтобы вся эта толпа увидела, что я очнулась. Они бы сразу полезли с вопросами... а у меня на них сейчас нет ни сил, ни слов.

Она медленно села, опустив ноги на край койки, устало провела ладонями по лицу и громко выдохнула, будто сбрасывая с себя накопившееся напряжение.

– Спасибо, — добавила она спустя мгновение, — Что прогнал их.– Всегда рад помочь, — Бен слегка улыбнулся, неуверенно, по-доброму.

После этого между ними повисла тишина — плотная, осторожная. Никто не решался нарушить её первым. Они оба всё помнили. И Джессика тоже помнила и ссоры, и взгляды, и слова, которые до сих пор неприятно отзывались внутри.

Она всё ещё злилась на Бена. Не так остро, как раньше, но эта злость никуда не исчезла полностью. Впрочем, сейчас она чувствовала, как она медленно отступает, растворяясь во взвешенных мыслях.

Слова Алби вновь всплыли в голове, спокойные, честные, без оправданий. И с каждым разом Джессика всё яснее понимала: они все по-своему пытались сделать так, чтобы ей стало лучше. Неловко, неправильно, болезненно, но искренне. Они тоже были людьми. Людьми, которые ошибаются.

Неприятный осадок всё ещё оставался, цеплялся где-то внутри, но сквозь него пробивалось другое чувство. Если честно, то их план в какой-то степени сработал. Она снова тренировалась. Снова бегала. Снова чувствовала усталость в мышцах и воздух в лёгких. И пусть пока совсем немного, но она снова чувствовала себя живой.

Бен несколько раз открывал рот, будто собирался что-то сказать, но каждый раз останавливался. Он смотрел куда-то в сторону, на пол, на стены медхижины, лишь бы не встречаться с её взглядом. Наконец он тяжело выдохнул и всё же заговорил:

– Я... — голос его был глухим, — Я знаю, что всё это было идиотской идеей.

Джессика чуть повернула к нему голову, но не перебила.

– Этот план, — продолжил он, нервно сжав руки, — Он был неправильным. Глупым. Жёстким. И если честно... я тысячу раз пожалел, что согласился, — Бен замолчал на секунду, будто подбирая слова, которые не будут звучать как оправдание, — Просто мы все тогда были в отчаянии, — признался тот, — Ты отдалялась, перестала тренироваться, перестала быть собой. Мы смотрели на это и не понимали, как помочь. А когда люди не понимают, что делать... они делают всякую ерунду.

Бен наконец поднял на неё взгляд. В нём не было попытки защититься, только сожаление.

– Мы решили пойти самым тупым путём, — тихо добавил он, — Потому что других вариантов просто не видели.

Он замолчал, оставляя ей право сказать что угодно или не сказать ничего вовсе.

Джессика долго молчала. Она смотрела перед собой, на собственные руки, лежащие на коленях, и будто собирала мысли по кусочкам. Потом тихо вздохнула и заговорила, без злости, но и без прежней мягкости.

– Я понимаю, — сказала она наконец, — Правда понимаю.

Бен чуть заметно напрягся, будто не ожидал этих слов.

– Вы хотели помочь, — продолжила Джессика, — И я это вижу. Но вы даже не попытались спросить, чего хочу я. Вы просто решили за меня, — она подняла взгляд, встретившись с его глазами, — Знаешь, что было хуже всего? — её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, — Не сам план. А ощущение, что меня... вычеркнули. Что я вдруг стала проблемой, которую нужно решить, а не человеком, — Джессика провела рукой по волосам и слабо усмехнулась, — Но Алби сегодня многое мне сказал, а я многое поняла. И я начала понимать, что вы не монстры. Вы просто... такие же потерянные, как и я, — она снова вздохнула, — Я не могу простить всё сразу, Бен. Но я стараюсь. И, наверное... это уже что-то.

Бен кивнул, медленно, тяжело, будто каждое её слово легло на него ощутимым грузом.

– Я и не жду, что ты простишь нас сразу, — тихо сказал он, — Если честно... я бы на твоём месте вообще не смог бы простить, — он усмехнулся коротко и безрадостно, потом провёл ладонью по затылку, — Просто знай, мы правда не хотели сделать тебе больно. И я понимаю, что это звучит глупо после всего, что произошло, но... ты для нас важна. Не как бегун. Не как та самая девчонка из Глейда. А как ты, — тот замолчал, будто сам испугался собственной откровенности, — И если ты решишь держаться от нас подальше... — добавил он спустя паузу, — Я пойму. Но если вдруг понадобится помощь... я рядом.

Джессика опустила взгляд, чувствуя, как внутри что-то сжимается и тут же немного отпускает. Она медленно кивнула.

– Я знаю, — ответила она тихо, — Просто... дайте мне время.– Сколько понадобится, — Бен поднялся, отступив на шаг, словно давая ей пространство.

Между ними снова воцарилась тишина, но уже другая. Не такая тяжёлая, не такая колкая. В ней всё ещё было много недосказанного, но впервые за долгое время в ней не было войны.

Молчание затянулось, и Джессика вдруг тихо фыркнула, будто мысль пришла сама собой.

– Вообще, — сказала она, не поднимая взгляда, — Я надеюсь, что они там все друг друга поубивали.

Бен резко посмотрел на неё, явно не ожидая такого.

– Потому что иначе, — добавила она уже чуть живее, — Я даже не представляю, как потом всё это разгребать.

На её губах появилась слабая, усталая улыбка, не совсем шутливая, но достаточно искренняя, чтобы разрядить воздух. Бен сначала замер, а потом коротко усмехнулся.

– Ну... — протянул он, — Если честно, после того, что я видел, шансы были.

Джессика тихо засмеялась, откинувшись назад. И пусть внутри всё ещё было далеко не спокойно, этот короткий момент показался ей почти нормальным, таким, каким всё когда-то было, до того как всё пошло наперекосяк.