Не сейчас

Неделя прошла так, будто её и не было. Дни сливались в одно длинное, тянущееся полотно из работы, пыли, усталости и глухого напряжения, которое витало в воздухе, даже если никто не говорил о нём вслух. Глейд жил привычно, слишком привычно, и именно это больше всего раздражало. Всё выглядело нормально, но Галли знал: под этой кажущейся стабильностью что-то медленно, но неумолимо меняется.

На стройке стоял глухой шум: удары молотков, скрип дерева, приглушённые разговоры. Даниэль отложил инструмент, выпрямился и потянулся, будто сбрасывая с плеч усталость. Он огляделся, словно проверяя, не забыл ли чего-то, а потом подхватил куртку и сделал шаг в сторону выхода.

– Ты куда? — спросил Галли, не сразу подняв голову, скорее по привычке, чем из реального интереса.

Даниэль остановился и обернулся. В его выражении не было ни вины, ни сомнений, только простая, почти наивная открытость.

– Джесс обещал напомнить, что ей пора помогать с ужином, — сказал он спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном, — он кивнул, словно этим всё было сказано, и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.

Галли так и остался стоять, глядя ему вслед.

Шум стройки вдруг стал раздражающим, слишком громким, слишком навязчивым. Он медленно выпрямился, чувствуя, как внутри поднимается странное, неприятное ощущение — не злость, нет, скорее тревога, смешанная с осознанием того, что что-то идёт не так. Даниэль уходил уверенно, без оглядки, будто имел полное право быть рядом с Джесс. Будто это стало для него естественным. И именно это бесило больше всего.

Галли сжал челюсть, переводя взгляд в пустоту. В голове всплыло слишком много деталей, которые он раньше старательно игнорировал: как часто Даниэль оказывался рядом с ней, как легко она с ним разговаривала, как перестала быть совсем уж одинокой. План работал. Но работал не так, как они рассчитывали.

– Лука, — резко сказал он, оборачиваясь к парню, который всё ещё возился с досками. — Доделывай это сам. На сегодня все свободны.– Но мы же... — неуверенно начал Лука.– Я сказал свободны, — отрезал Галли, и в его голосе не осталось места для споров.

Он не стал больше ничего объяснять. Просто развернулся и ушёл, быстрым, решительным шагом, будто боялся, что если замедлится хоть на секунду, то начнёт думать, а думать сейчас ему совсем не хотелось.

Дорога к огороду показалась длиннее обычного. Он шёл, почти не замечая никого вокруг, взгляд скользил по палаткам и тропинкам, но мысли были далеко. Всё сводилось к одному: они зашли слишком далеко. И если не остановиться сейчас, последствия будут куда серьёзнее, чем пара обиженных взглядов.

Ньют был там, где и должен был быть. Он заканчивал работу, аккуратно складывая инструменты, движения его были медленными, усталыми. Он выглядел так, будто и сам всё это время жил с постоянным грузом на плечах.

– Ньют, — голос Галлии прозвучал резче, чем он планировал.– Что случилось? — Ньют поднял голову и сразу напрягся, уловив интонацию.– Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Ньют выпрямился, отложил инструмент и внимательно посмотрел на него.

– Ты выглядишь так, будто мир снова рушится.– Может, так и есть, — буркнул Галли, — Твой план... он работает. Но это проблема.– В каком смысле? — Ньют нахмурился.– В самом прямом, — Галли сделал шаг ближе, — Даниэль всё время рядом с Джесс. Только что ушёл со стройки, потому что пообещал ей напомнить про ужин. Он всё ближе, Ньют. И мне это не нравится.

Ньют медленно выдохнул и отвёл взгляд, будто услышал то, чего давно боялся.

– Значит, она не замыкается, — тихо сказал он, — Это же хорошо.– Хорошо? — Галли резко усмехнулся, — Это не то, что мы планировали. Мы должны были подтолкнуть её обратно, а не заменить себя кем-то другим, — он провёл рукой по волосам, явно раздражённый, — Нам нужно заканчивать это.

Ньют посмотрел на него усталым, почти растерянным взглядом.

– И как ты себе это представляешь? — спросил он, — Просто взять и снова начать с ней общаться? После всего, что мы сделали? Она нас пошлёт. И будет абсолютно права.– Это же был твой план, Ньют! — повысил голос Галли, — Ты правда не подумал, как мы будем выкручиваться, когда всё начнёт работать?

Ньют сжал кулаки, плечи его напряглись.

– Я думал, что справимся по ходу, — признался он сквозь зубы, — Я не знал, что всё зайдёт так далеко. Я просто хотел, чтобы она снова поверила в себя.– А теперь она верит, — резко ответил Галли, — Просто, возможно, уже не благодаря нам.

Между ними повисла тяжёлая, вязкая тишина. Оба злились, оба были на пределе, и оба понимали: назад дороги почти не осталось.

– Мы облажались, — наконец сказал Ньют, и в его голосе было больше усталости, чем злости.

Галли медленно кивнул.

– Да. И если мы ничего не сделаем, — добавил он тихо, — То можем потерять её окончательно.

И эта мысль была страшнее любого провалившегося плана.

– Я что-нибудь придумаю.. — пробормотал Ньют.– Уж постарайся, — сказав это Галли ушел.

***

После ужина Глейд постепенно стихал. Шум голосов растворялся, шаги редели, и вечер медленно опускался на поляны, укутывая всё мягким, почти обманчивым спокойствием. Джессика сидела на траве, там же, где обычно заканчивала тренировки. Ноги гудели, мышцы тянуло, дыхание всё ещё было неровным, но это была приятная усталость, та самая, которая напоминала: ты что-то сделала, ты не просто существовала этот день.

Она откинулась назад, опершись на руки, и подняла взгляд к темнеющему небу. Мысли текли лениво, цепляясь одна за другую. Сегодняшний день был странно ровным, без резких слов, без открытых конфликтов, но и без тепла. Всё будто происходило мимо неё. Словно она шла по Глейду, а остальные по параллельной тропе.

– Долго ты сегодня, — раздался голос сбоку.

Джессика вздрогнула и повернула голову. Даниэль стоял в нескольких шагах, держа в руках флягу. Он выглядел так же устало, как и она, но без той внутренней сжатости, которая не отпускала её уже несколько дней.

– Были причины, — коротко ответила она и тут же добавила, — Если ты за водой, то она там, у бревна.

Он усмехнулся и сел рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии.

– Да нет, я просто... — он пожал плечами, — Видел, как ты ушла сюда. Решил проверить, жива ли.– Почти, — хмыкнула Джессика, проводя ладонью по колену, — Тело считает, что я над ним издеваюсь.– Значит, всё правильно делаешь, — спокойно сказал он, — Ты сегодня дольше бегала.

Она чуть повернула голову, удивлённая тем, что он заметил.

– Следишь? — в голосе мелькнул сарказм, но без злости.– Случайно увидел, — он тут же поднял руки.

Они замолчали. Тишина между ними не была неловкой, скорее осторожной. Джессика закрыла глаза, позволяя себе просто дышать. И именно в этот момент она поняла, что рядом с ним ей не нужно быть настороже. Это как-то пугало её.

– Можно вопрос? — вдруг сказал Даниэль.

Она не открыла глаза, но кивнула.

– Тебе не кажется, что в последнее время всё... странно? — он говорил медленно, будто подбирая каждое слово.– Что именно? — Джессика напряглась, хотя старалась этого не показывать.

Даниэль отвёл взгляд, посмотрел на край поляны, туда, где лес начинался плотной тенью.

– Люди, — ответил он, — Некоторые как будто в один момент решили вести себя одинаково.– Ты сейчас о чём? — она открыла глаза.– О Ньюте. Галли. Минхо. Даже Бене, — перечислил он негромко, — Раньше они были разными. Сейчас будто копия друг друга. Холодные. Ровные. Особенно с тобой.

Сердце неприятно ёкнуло.

– Они просто устали, — сказала она быстро, почти слишком быстро, — Тут все устали.– Возможно, — согласился он сразу, не споря, — Я не говорю, что это точно что-то значит, — он сделал паузу, — Просто выглядит так, будто это не случайно.

Эти слова зависли в воздухе. Джессика медленно отвела взгляд, уставившись на траву под ногами. Она чувствовала, как внутри поднимается знакомое ощущение, не злость, не обида, а тревожное, липкое сомнение.

– Ты ошибаешься, — тихо сказала она, — Если бы они что-то задумали, я бы знала.– Может быть, — мягко ответил он, — А может, они просто не хотят, чтобы ты знала, — он тут же добавил, будто испугавшись собственной смелости:– Я не пытаюсь настроить тебя против них. Правда. Просто... если вдруг тебе кажется, что ты сходишь с ума, ты не одна так думаешь.

Она медленно выдохнула.

– Спасибо, — сказала она наконец, — Но мне правда нужно немного тишины.– Я понял. Если что, я рядом, — он кивнул, принимая это без обиды.

Он поднялся и ушёл, не оглядываясь, оставив после себя не пустоту, а вопросы.

Джессика осталась сидеть на поляне, глядя в темноту леса. В голове снова и снова всплывали его слова, накладываясь на холодные взгляды, резкие фразы, одинаковые реакции.

Будто договорились.

Она сжала пальцы в кулаки и медленно закрыла глаза, впервые за долгое время понимая:дело, возможно, не в ней. И от этого становилось не легче, только страшнее.

Мысль ещё какое-то время упорно держалась где-то на краю сознания, цепляясь за обрывки воспоминаний и чужие интонации. Джессика пыталась прокрутить слова Даниэля снова и снова, найти в них подтверждение или, наоборот, окончательно убедиться, что он просто ошибся. Но чем дольше она думала, тем более надуманным всё это начинало казаться. Слишком сложно. Слишком похоже на попытку найти объяснение там, где, возможно, всё было гораздо проще.

– Они просто устали. Я сама их оттолкнула. Никто ничего не планировал.

Она резко выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый груз, и покачала головой. Эта идея, о сговоре, о каком-то общем решении, казалась ей почти абсурдной. Зачем? Ради чего? Чтобы сделать ей больно? Чтобы чему-то научить? Нет, это было бы слишком жестоко, слишком нелепо даже для Глейда.

– Глупости, — пробормотала она себе под нос, словно ставя точку.

Джессика упёрлась ладонями в землю и медленно поднялась на ноги. Тело протестующе отозвалось ноющей болью, мышцы напомнили о долгой тренировке, но она не обратила на это внимания. Сейчас важнее было другое, вернуться туда, где можно остаться наедине с собой и своими мыслями, не разрываясь между догадками и сомнениями.

Она бросила последний взгляд на пустеющую поляну, на тёмные силуэты деревьев, которые уже терялись в сумерках, и развернулась в сторону хижин. Шла не спеша, устало, позволяя шагам задать ритм и постепенно выровнять дыхание. Каждый метр словно отдалял её от тревожных мыслей, от слов, которые она решила больше не прокручивать в голове.

– Просто совпадение, — упрямо повторяла она про себя.– Просто тяжёлые дни. Просто я слишком много думаю.

Когда впереди показалась её хижина, Джессика почувствовала странное облегчение. Здесь, за тонкими стенами, всё было понятнее и тише. Она толкнула дверь, шагнула внутрь и позволила этой мысли, о чьём-то плане, о неслучайности происходящего, окончательно раствориться в усталости.

По крайней мере, на эту ночь.

Джессика медленно вошла в свою хижину, чувствуя, как тяжесть усталости буквально прилипает к телу. Кажется, каждая мышца ныла после долгого дня, но усталость была не единственным, что давило на неё. Внутри всё ещё стояла тревога, и как только она переступила порог, сознание словно начало возвращать образы того сна, маленькая девочка, выстрел, боль, темнота. Мурашки пробежали по спине, сердце стало биться быстрее, словно напоминая, что всё это не забыто, всё ещё живо где-то глубоко внутри.

Она направилась к гамаку, но шаги стали медленнее. мысль о том, что сейчас нужно лечь, наполняла её страхом.

— Да ну, я, наверное, просто схожу с ума — подумала Джесс, пытаясь рационализировать эти странные, пугающие воспоминания.

Взгляд сам собой упал на стол, где лежал её блокнот. Он лежал так же, как и последние недели, пустой, нетронутый. Джессика с трудом сдерживала дыхание, её пальцы не могли дотронуться до него. Всё ещё казалось невозможным нарисовать что-либо после того сна, после того чувства беспомощности и ужаса.

Она подошла к гамаку, но тело словно отказывалось позволить себе расслабиться. Каждый звук, каждый шорох хижины казался многократно громче, чем есть на самом деле. Внутри закрадывалась тревога, что стоит только закрыть глаза, и тот сон снова вернётся. И блокнот на столе, с его пустыми страницами, становился символом всего, что не получилось, того, что Джесс не смогла завершить, что слишком тяжело было даже начать.

***

Ужин шёл своим чередом. Кто-то смеялся, кто-то спорил о пустяках, ложки стучали о металлические миски. Всё было привычно, почти уютно, слишком нормально для того, что творилось у Ньюта в голове.

Он сидел, уставившись в еду, но почти не ел. Вилка так и оставалась в руке, пальцы сжимали её механически. Он слышал обрывки разговоров, отдельные слова, но они не складывались в смысл.

– Это уже зашло слишком далеко.

Мысль возникала снова и снова, как заевшая пластинка. Он пытался от неё отмахнуться, найти оправдание, привычную логику, за которую всегда цеплялся.

– Мы делали это не из жестокости. Мы хотели помочь. Она бы не справилась одна.

Но стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взглядом вставало её лицо — напряжённое, отстранённое, слишком собранное. Не сломленное. Обманутое.

Ньют медленно выдохнул и провёл рукой по затылку.

– Я всё просчитал. Кроме одного.

Он слишком хорошо помнил тот момент, когда идея впервые пришла ему в голову. Тогда она показалась правильной. Чистой. Рациональной. Если убрать опору, то человек учится держаться сам. Он не учёл цену.

Вилка звякнула о край миски слишком резко. Ньют вздрогнул и поднял взгляд. Напротив кто-то что-то рассказывал, Галли хмыкал, Бен спорил. Они выглядели спокойно. Уверенно. Как будто всё ещё верили, что делают правильно.

– Они согласились потому, что я предложил — эта мысль обожгла.

Если бы не он, ничего бы не было. Ни этого напряжения. Ни её взгляда. Ни того, что сейчас давило на грудь, мешая нормально дышать.

Ньют почувствовал, как внутри медленно, тяжело формируется решение, не резкое, не эмоциональное. Оно не приносило облегчения. Только ясность.

– Если идея была моей, значит, и ответственность моя.

Он знал, что будет дальше. Знал, что разговор не принесёт прощения. Что, возможно, он потеряет её доверие навсегда. Что объяснения не спасут. Но и молчать больше он не мог.

Ньют резко отодвинул миску и встал. Стул скрипнул по полу, привлекая несколько взглядов.

– Ты куда? — бросил Галли.– Скоро вернусь, — ответил он автоматически, уже не глядя.

Он вышел из зала, и шум ужина остался за спиной, будто приглушённый дверью мир, в котором всё ещё можно было притворяться, что ничего не происходит.

***

Собравшись с силами, Джессика собралась наконец лечь и попытаться заглушить тревожные мысли сном. Она только легла, как услышала стук в дверь. Сердце невольно дернулось.

– Ну, вот, опять кто-то что-то решил — внутри промелькнула раздраженная мысль.

Она нехотя поднялась и подошла к двери, делая медленные, неуверенные шаги.

Руку она положила на дверную ручку, чуть замешкалась, а затем открыла дверь. И сразу же её взгляд встретился с тёмными глазами Ньюта. Он стоял там, неподвижный, будто его фигура сама по себе наполняла пространство напряжением. Джессика замерла, не зная, что сказать, сердце неожиданно забилось сильнее, а внутри вспыхнуло чувство, которое она давно пыталась держать под контролем — смесь тревоги, удивления и чего-то почти забыто близкого. Она видела его холодное лицо, пыталась угадать его намерения, а он лишь молча смотрел на неё, словно оценивая, насколько она готова к разговору. В этот момент Джессика поняла: этот визит не случайен, и всё, что она собиралась переждать, теперь навсегда изменится.

Хижина казалась тише, чем когда-либо. В воздухе стояла густая тишина, которую нарушало лишь едва слышное дыхание Джессики. Она села на край койки, руки сжаты в кулаки, взгляд опущен, будто боясь поднять глаза и увидеть что-то, чего она не сможет вынести. Ньют медленно вошёл, не спеша, словно каждая секунда давила на его плечи. Он остановился у дверного проёма, глубоко вдохнул и сделал шаг внутрь, держа руки перед собой, нервно переплетая пальцы.

– Джесс... — начал он, голос дрожал, но он старался держать ровный тон. — Мне нужно сказать тебе кое-что... это важно. Пожалуйста, выслушай меня до конца.

Джессика молчала, просто наблюдала за ним, ощущая, как ком напряжения в груди сжимается с каждой секундой. Её сердце стучало слишком громко, словно хотело вырваться наружу, а мысли метались: «Что он скажет? Как это возможно?»

Ньют сел на стул напротив неё, локти опёр на колени, взгляд то скользил по её лицу, то падал на пол. Каждое его движение говорило о внутреннем смятении, о том, что ему сложно подобрать слова.

– Всё, что происходило с тобой в последние дни, — начал он медленно, — с нами, с остальными... мы вели себя именно так... намеренно. Это был план, Джесс. Мы... мы сделали всё нарочно, потому что не видели другого способа вернуть тебя на правильный путь, помочь тебе вновь поверить в себя.

Её сердце сжалось, в груди словно вспыхнуло пламя. Каждый звук, каждое слово Ньюта били по нервам, словно удар молотом. Боль накатила внезапно и безжалостно: её глаза наполнились слезами, дыхание стало прерывистым, а руки непроизвольно сжались в кулаки до боли. Всё, через что она прошла, каждое унижение, каждое чувство одиночества — и это всё было сознательно создано другими людьми, ради её «блага»?

– Что... — выдавила она, голос срывался, — что вы сделали это специально?

Ньют кивнул, слегка опустив голову. Его плечи подрагивали, и в его глазах читалось раскаяние:

– Да... я думал, что другого выхода нет. Я... я не видел других способов. Я предложил этот план, и остальные согласились. Мы думали, что это поможет тебе вернуть силы, вернуть твою веру в себя. Мы не хотели причинять боль... но мы... мы переступили черту, Джесс.

Слова ударили её в самое сердце. Слезы хлынули, горячие и горькие. Внутри Джессики всё сжалось: боль, предательство, обида — они слились в одну вязкую, невыносимую массу. Её губы дрожали, дыхание стало учащённым, а взгляд застыл в одну точку. Всё её тело наполнялось тяжестью, будто кто-то придавил к полу.

– Кто...? — голос сорвался, тихий и прерывистый. — Кто предложил это? Назови мне каждого... кто участвовал в этом цирке!

Ньют тяжело вздохнул, глаза на мгновение застыли на её лице, и он начал говорить, каждое слово давалось ему с трудом:

– Это была моя идея. Я больше не видел других вариантов. — Он сделал паузу, словно собираясь с силами. — Галли, Бен и Минхо... все они согласились. Мы думали, что это поможет тебе... Ты начала тренироваться, Джесс, ты вернулась к себе. План сработал.

Джессика сидела неподвижно, словно в оцепенении, пытаясь переварить каждое слово. Внутри неё всё рушилось: доверие, вера в людей, уверенность в себе. Её сердце билось с такой силой, что казалось, оно вот-вот разорвётся. Слёзы текли по щекам, а горло было сжато комом боли. Она понимала, что это правда, но не хотела в это верить: «Не может быть... они действительно всё это сделали нарочно?»

– А... зачем ты мне это рассказал? — спросила она дрожащим голосом, едва слышно.

– Чтобы ты знала... — сказал Ньют, тяжело выдыхая, — Мы осознаём, насколько далеко зашли. Мы... мы не хотели причинять тебе боль, мы хотели помочь.

Джессика почувствовала, как внутри сжимается пустота, смешанная с гневом. Её губы поджались, руки сжались до боли, глаза застыло в одну точку. Сердце рвалось, но мысли были как в тумане: боль, предательство, слёзы, горечь — всё переплеталось.

– Ну, раз вы поняли... — сказала она, голос холодный и ровный, ледяной. — Значит, теперь я знаю всё.

Она встала, ноги дрожали от эмоциональной усталости, дыхание было прерывистым, а грудь сжималась от боли и предательства. Сердце рвалось на куски, но мысли были ясны: ей нужно разобраться с Минхо. Слёзы ещё стекали по щекам, глаза были расплывчаты, но решимость постепенно замещала хаос внутри. Она шаг за шагом шла по знакомым тропинкам Глейда, к месту, где знала, что сможет найти его. Каждое движение давалось трудно, но она не могла позволить себе остановиться — ей нужно было встретиться с ним, сказать всё, что копилось внутри, и попытаться понять, почему он так отстранился, несмотря на всё, что было между ними.

Джессика медленно вошла в картохранилище, воздух внутри казался тяжелым и сыроватым, словно пропитанный всей той болью, которую она здесь пережила. Эти стены и каждый угол — всё это ассоциировалось только с воспоминаниями о страхе, отчаянии и холодной изоляции. Её шаги эхом отдавались в пустом пространстве, и в груди поднимался ком, сжимавший сердце. Она остановилась в проходе, глаза бессильно блуждали по комнате, и сразу заметила Минхо и Бена. Они сидели там, и их взгляды, встреченные её красными от слёз глазами, едва скрывали испуг. Бен хотел что-то сказать, сделать шаг к ней, но Джессика резко сжала кулаки и, сдавливающим голосом, выкрикнула:

– Молчи... и уходи!

Бен и Минхо переглянулись, не двигаясь. Бен видел, что её состояние нестабильно, что эта девушка, которую он знал, сейчас не просто плачет, она словно разрывается изнутри. Джессика сделала шаг вперёд, сжав зубы, и повторила, уже громче, чтобы её слышали все:

– Я не ясно сказала? Уходи, Бен!

Бен, не раздумывая, повернулся и вышел, понимая, что сейчас лучше действительно уйти, дать ей пространство. В этот момент Джессика осталась одна с Минхо. Она подняла глаза и увидела его лицо: холодное, будто камень, без эмоций, словно ему и правда было всё равно. Её сердце дернулось от этой бездушной маски, и она не смогла сдержаться:

– А ты и сейчас просто притворяешься или тебе и вправду плевать?

Минхо замер на месте, его брови нахмурились, голос был тих и ровен, но внутри буря:

– О чём ты?

Джессика опустила голову, глубоко вдохнула, собираясь с силами, и срывающимся, но сдержанным голосом начала говорить, слова вырывались с трудом, но каждое было наполнено болью и горечью:

– Я о вашем плане... по моему спасению.

Минхо почувствовал, как всё рушится в одно мгновение. Его сердце сжалось, взгляд сразу изменился, и он сделал шаг к ней, как будто хотел загладить что-то, сказать хоть слово оправдания. Но Джессика, словно почувствовав движение, отступила назад и перебила его, слова срывались с губ, будто каждый вдох был острым ножом:

– Ты хоть понимаешь, что я чувствовала всё это время? Ты хоть представляешь, каково это каждый день думать, что я сделала что-то не так, почему ты в один миг оставил меня? Я каждый день винила себя во всем, каждый чертов день! А вы просто решили поиграть в спасателей?!

Слёзы текли рекой, голос дрожал, всё тело содрогалось от боли и гнева. Минхо стоял неподвижно, ощущая, как внутри него что-то разрывается на куски. Он видел её слёзы, её боль, и каждая фраза попадала ему в самое сердце. Ему хотелось обнять её, заглушить весь мир, сказать, что это было не так, но его рот не слушался, и внутри все кипело от бессилия.

Джессика не останавливалась, слова срывались почти криком, она делала шаг к нему, а потом снова отступала, будто не могла быть ближе, но и не могла уйти.

— Ты каждый день видел, как надо мной издеваются другие... — её голос становился всё громче, дрожь переходила в крик, — да ты и сам издевался надо мной всё это время!

Минхо почувствовал, как сердце сжалось от боли и стыда. Он понимал, что зашёл слишком далеко, что она страдала, что она терпела унижения, и каждый день её страдания были на его совести. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, дыхание стало частым, глаза не могли отвести взгляд, потому что каждая её эмоция, каждый вздох, каждый рывок её голоса резал его душу. Он хотел заговорить, но понимал: любое слово сейчас может разрушить её ещё сильнее. И стоя напротив неё, он ощущал, как мир внутри него рушится, ощущал боль и ревность, стыд и безысходность, а Джессика, вся в слезах и гневе, была центром этого вихря эмоций.

В хижине стояла тишина, нарушаемая лишь её тяжёлыми вдохами и еле слышными всхлипами. Минхо молча смотрел на неё, стараясь контролировать свои чувства, но внутри всё бушевало: злость на себя, страх потерять её, ревность, что кто-то другой может вмешаться, и безмолвная любовь, которая не могла найти выхода. А Джессика ощущала пустоту и разрушение внутри себя, но в то же время невозможное желание понять, почему он так поступил и что теперь делать, чтобы хоть как-то восстановить хоть каплю доверия.

Джессика смотрела на Минхо сквозь пелену слёз, грудь судорожно поднималась и опускалась, а внутри всё дрожало, словно она держалась из последних сил. Его попытки говорить спокойнее, мягче, только сильнее злили её, будто он снова решал за неё, как правильно чувствовать.

– Я думала... — голос сорвался, но она не остановилась, — Я правда думала, что мы хоть что-то значим друг для друга. Что между нами было не пустое место.

Она резко подняла голову, смотря прямо ему в глаза, и в этом взгляде было всё: обида, злость, разочарование, боль.

– А ты так легко делал мне больно. День за днём. Словами, взглядами, этим своим равнодушием. Как будто я... — она сглотнула, — Как будто я вообще ничего для тебя не значу.

Минхо дернулся, будто её слова ударили его физически. Маска холодного спокойствия наконец дала трещину. Он резко сделал шаг вперёд, голос сорвался, стал громким, злым — не на неё, на себя.

– Легко?! — выкрикнул он, — Ты правда думаешь, что мне это было легко?!

Он провёл рукой по лицу, дыхание сбилось, глаза потемнели.

– Я каждый раз ненавидел себя за всё, что говорил тебе. За каждый чёртов взгляд, за каждое слово. Думаешь, мне было плевать?! Я каждую ночь прокручивал всё в голове, мечтая вернуть всё назад. Вернуть то время, когда... когда всё было нормально.

Джессика горько усмехнулась, почти истерично, слёзы продолжали течь.

– Когда было нормально? — выкрикнула она, — Когда, Минхо?! Когда такое было?! — она сделала шаг к нему, почти в отчаянии, — Хорошо никогда не было. Ты то был рядом, то исчезал. То защищал, то первым же и добивал. Я никогда не знала, кто ты для меня сегодня, человек, которому можно доверять, или тот, кто завтра сделает вид, что меня не существует.

Её голос дрожал, но в нём появилась холодная, режущая правда.

– Ты обращался со мной так, будто я игрушка. Которую можно взять, когда удобно, и отбросить, когда становится сложно.

Минхо замер. Слова будто выбили из него воздух. Он смотрел на неё, не находя ответа, потому что внутри понимал, в этом есть правда. Его кулаки сжались, челюсть напряглась.

– Это не так... — глухо сказал он, но уже без прежней уверенности, — Ты никогда не была для меня игрушкой.– Тогда почему ты позволил себе так со мной поступать?! — сорвалась Джессика, — Почему ты решил, что имеешь право ломать меня ради какого-то плана?!

Тишина обрушилась резко, тяжело. Минхо опустил взгляд, дыхание было тяжёлым, рваным. В нём боролись злость, вина и страх — страх потерять её окончательно.

– Потому что я боялся, — наконец выдавил он. — Боялся, что если всё продолжится так, ты просто... исчезнешь. И я выбрал самый дерьмовый способ из всех возможных.

Джессика стояла напротив, вся дрожащая, разбитая, и в этот момент понимала: им обоим больно, но это не делает её боль меньше. Она чувствовала, как внутри что-то окончательно надломилось, не с громким треском, а тихо, окончательно.

Джессика стояла напротив него, глаза горели слезами, грудь сдавливала боль, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Голос дрожал, но слова вырывались наружу с такой силой, что эхом отражались от стен картохранилища.

– А знаешь... — начала она тихо, почти сквозь зубы, — Мне и вправду это всё напомнило самое начало. Когда мы вроде нормально общались, а потом ты вдруг резко отталкивал меня... Так получается, всё это время, что я здесь, в Глейде, всегда был этот план? Ты всегда придерживался того, чтобы сначала быть рядом, а потом просто уходить?

Минхо замер на месте. Его плечи напряглись, дыхание стало тяжелым, глаза сжались в узкую щель. Он смотрел на неё, стараясь держать лицо максимально холодным, голос тихий, почти шепот:

– Нет...

Этого «нет» было слишком мало, слишком тихо, чтобы снять боль, которая уже переполняла Джесс. Она будто услышала только подтверждение своей самой страшной догадки, и голос сорвался, обострившись до крика:

– Нет?! — выкрикнула она, делая шаг к нему, весь её голос дрожал, разрываясь на слёзы и гнев одновременно, — Тогда что это всё было?! Что с тобой происходит?!

Минхо резко дернулся, стиснул зубы, и в его глазах вспыхнул огонь. Его спокойная маска окончательно треснула, голос сорвался сдержанно, но каждое слово было как удар:

– Да я просто боюсь! — выкрикнул он, — Боюсь, что ты увидишь меня настоящего! Стоит нам только немного сблизиться, и ты видишь всё насквозь... все мои страхи, всё, что я всегда скрывал от всех остальных!

Джессика сделала шаг ближе, обжигая себя болью, пытаясь понять его, но слёзы уже текли по щекам. Она взглянула на него с жаром, в голосе дрожь и искреннее отчаяние:

– У каждого есть страхи! — выкрикнула она, почти плача, — Никто здесь не железный! Нет ничего стыдного в том, чтобы открыться! Но ты... ты всегда выбирал вариант просто уйти. Значит я не так много для тебя значила!

Минхо замер, словно его ударили прямо в сердце. Его взгляд потускнел, дыхание стало неровным, руки дрожали, но внутри бушевала буря, гнев на себя, на обстоятельства, на то, что её слова были правдой. Он понимал, что её боль заслуженна, что он действительно зашёл слишком далеко.

Джесс стояла перед ним, грудь вздымалась, слёзы капали на пол, глаза пылали смесью боли, обиды и обожжённого разочарования. И в этом взгляде было всё: она ждала ответа, понимания, но боялась услышать слишком мало. Минхо стоял напротив, не в силах скрыть больше ничего, и на мгновение тишина повисла так тяжело, что казалось, будто сам воздух дрожит от напряжения между ними.

Джессика устало смотрела на него, её взгляд был наполнен смесью разочарования, боли и отчаянной усталости. Она говорила тихо, почти шепотом, с чувством, что каждая фраза даётся ей через силу:

– Мне никогда не было понятно... — начала она, тяжело вздыхая, — Что ты хочешь от меня, кто я для тебя, и что всё это время происходило между нами...

Минхо молчал. Его взгляд блуждал где-то между её глазами и собственными мыслями, он словно искал слова, которые могли бы хоть как-то объяснить, хоть как-то смягчить боль, но не находил. Джесс продолжала смотреть на него, её голос дрожал, руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Да я сам не понимаю, чего хочешь хочу... — сказала он тихо, холодно, но с заметной тревогой.

Её плечи обвисли, глаза наполнились слезами, и она, усталая бороться за свои чувства, тихо, почти устало, произнесла:

– Тогда нам не о чем говорить...

Она развернулась, чтобы уйти, каждое её движение было пропитано усталостью и болезненной решимостью оставить всё позади.

Минхо стоял, не двигаясь, пока она разворачивалась. Каждый её шаг отдавался у него в висках тупым, глухим ударом. Если она уйдёт сейчас, не хлопнув дверью, не накричав, не бросив последнее обвинение, значит, всё. Не скандал. Не пауза. Конец.

– Стой, — вырвалось у него резче, чем он хотел.

Джессика остановилась и обернулась. Спина была напряжённой, плечи слишком прямыми, будто она держалась не за уверенность, а за остатки самообладания.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Слишком близко. Она это почувствовала, дыхание сбилось, как пальцы на секунду сжались.

– Не надо, — тихо сказала она, почти шёпотом. Не приказ. Предупреждение.

Минхо не ответил. Потому что если бы заговорил, то остановился бы. А он уже знал: если сейчас отпустит, то больше не решится никогда.

Он взял её за талию, не резко, не грубо, но так, что сомнений не осталось. Джессика вздрогнула, тело мгновенно напряглось, будто готовясь оттолкнуть. Между ними оставалось всего несколько сантиметров, и этого было слишком мало, чтобы спрятаться.

– Минхо... — её голос сорвался.

И именно в этот момент он наклонился и поцеловал её. Не красиво. Не аккуратно. Поцелуй вышел отчаянным, почти болезненным, как признание, сказанное слишком поздно. В нём не было нежности, только страх потерять и невозможность больше молчать.

Первые секунды Джессика не отвечала.Она замерла, словно всё тело отказалось слушаться. Мысли метались: нельзя, не сейчас, не после всего случившегося. Это было неправильно.

Но сердце не спрашивало разрешения. Она резко выдохнула, и губы дрогнули в ответ. Сначала едва заметно, почти против воли. Потом осознанно. Не потому что простила. Не потому что забыла. А потому что всё это время слишком многое в ней тянулось к нему, несмотря ни на что.

Минхо почувствовал это сразу. Его руки сжались чуть сильнее, но он не давил, будто боялся, что стоит сделать лишнее движение, и она исчезнет. В поцелуе смешалось всё: злость, вина, тоска, желание быть ближе и страх, что близость снова разрушит.

Мир вокруг исчез. Не было больше картохранилища, разговоров, планов, слов. Только сбившееся дыхание и это невозможное ощущение, как будто они снова там, где всё ещё можно было исправить.

И именно это её испугало. Джессика резко отстранилась. Не оттолкнула, просто вышла из его рук, как из слишком тёплого, слишком опасного места. Она стояла, глядя на него широко раскрытыми глазами, будто не до конца веря в то, что произошло.

Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Внутри всё было спутано, болезненно живо, и именно поэтому нужно было уйти.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один.

Минхо не двинулся. Не стал удерживать. Не стал говорить. Он понял слишком поздно для слов.

Джессика развернулась и ушла. Не быстро, не бегом, будто каждый шаг давался ей через усилие. Она не оглянулась. Не потому что не хотела. А потому что знала: если оглянется, то останется.

Дверь закрылась тихо. Слишком тихо для того, что только что произошло.

Минхо остался один.

Первые несколько секунд он просто стоял, не двигаясь, будто ждал, что она вернётся. Что сейчас дверь снова откроется, и она скажет хоть что-нибудь, обвинит, рассмеётся, объяснит, ударит. Что угодно было бы лучше этого молчания. Но ничего не произошло.

Он медленно выдохнул и провёл рукой по лицу. В груди стало пусто и тяжело одновременно, знакомое чувство, от которого он всегда пытался бежать.

Значит, всё. Именно так это и ощущалось. Поцелуй, который для него был последней попыткой удержать, оказался границей, за которую она просто не захотела идти. Он не понимал, и это сводило с ума. Если бы она оттолкнула его, если бы сказала «не надо», если бы посмотрела с ненавистью, то всё было бы проще. Но она ушла молча.

Он прокручивал момент снова и снова, цепляясь за детали: её дрожащие губы, неровное дыхание, то, как она не вырвалась из его рук. Это не выглядело как равнодушие. И всё же она ушла.

– Я опять зашёл слишком далеко, — глухо подумал он, — Опять всё испортил.

Минхо опустился на пол, уставившись в пустоту. В голове крутилась одна и та же мысль, тупая, навязчивая, от которой невозможно было избавиться.

– Если бы она осталась хоть на секунду дольше... Если бы сказала хоть одно слово...

И теперь он не знал, что страшнее, то, что она ушла, или то, что он так и не услышал от неё ни одного слова

___________________________________с новым годом вас, родные❤️дарю вам то, чего вы так долго ждали, но как видите, все не так гладко..