План

Сознание возвращалось не сразу. Не резко, не болезненно, скорее осторожно, как будто кто-то медленно приоткрывал дверь, боясь впустить слишком много света.

Сначала Джесс почувствовала тепло. Не жар, не удушье, ровное, спокойное тепло, в котором тело наконец перестало сжиматься в ожидании удара. Потом запах. Не лес, не сырость, не холодная земля. Что-то знакомое, чистое, травяное. Лекарственное.

Она моргнула. Потолок был другим. Светлым. И слишком ярким.

Джесс нахмурилась и снова закрыла глаза, но любопытство оказалось сильнее. Она приподняла веки ещё раз, медленно, щурясь, и увидела полосы утреннего света, проходящие сквозь щели. Настоящего, живого света. Рассветного. Это было странно.

Последнее, что она помнила это вечерний Глейд. Воздух становился холоднее, тени вытягивались, день крошился на остатки. Она бежала. Сердце рвалось из груди. Она выбежала из хижины, чтобы догнать Минхо, и всё вокруг темнело.

А сейчас был рассвет.

Джесс резко вдохнула и тут же пожалела об этом, грудь отозвалась тянущей болью, будто лёгкие отвыкли работать в полную силу. Но даже эта боль была другой. Не панической. Не острой. Скорее усталой.

— Сколько...— мысль оборвалась, не успев оформиться.

Сколько времени прошло с того момента как она отключилась?

Джессика попыталась приподняться, но тело тут же дало понять, что торопиться не стоит. Мышцы были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, но не ломило, не трясло, не разрывалось изнутри. Голова больше не гудела так, будто в неё вбили гвозди. Боль осталась, да, но теперь она была тупой, далёкой, как эхо, а не как удар в висок.

Джесс медленно выдохнула.

Она жива. И ей немного легче. Это осознание пришло осторожно, почти недоверчиво.

Девушка осмотрелась. Медхижина. Чистые стены. Аккуратно расставленные полки. Одеяло, укрывающее её до груди. Никакой карты. Никакого карандаша. И никого рядом. Пусто. Ни шагов. Ни голосов. Ни знакомых силуэтов у двери. Странное чувство прокатилось внутри, не страх, нет. Скорее тихое, гулкое одиночество. Будто она проснулась в момент, когда мир решил дать ей паузу. Передышку.

Джесс осторожно пошевелила пальцами. Потом ногами. Всё откликалось. Медленно, лениво, но откликалось. В теле больше не было той пугающей ватности, той пустоты, когда кажется, что ты вот-вот исчезнешь. Сон, настоящий, глубокий, долгий, сделал своё дело.

Джессика вдруг поняла: она действительно спала. Не дремала урывками. Не падала в беспокойную полутьму. А спала. Часами. Возможно, всю ночь. От этой мысли в горле встал ком. Она не помнила, когда в последний раз позволяла себе такое.

Джесс провела ладонью по лицу. Кожа была тёплой. Лоб не пульсировал. Даже глаза, обычно сухие и воспалённые от бессонницы, не жгло так сильно. Мир не расплывался. Не шатался. Он был на месте. Тело всё ещё было слабым, да. Но это была нормальная слабость, та, что приходит после истощения, а не та, что тянет за собой темноту.

— Значит... я просто довела себя — тихо поняла она.

Без сна. Без еды. Слишком долго. Слишком упорно.

Она вспомнила, как всё началось: карты, линии, ночи без сна, страх закрыть глаза, чтобы снова увидеть девочку. Всё это копилось, наслаивалось, и тело просто... выключилось. Не из-за лабиринта. Не из-за погони. А потому что больше не могло.

Джесс медленно подтянула колени, переворачиваясь на бок. Внутри было непривычно спокойно. Пусто, но не пугающе. Как будто шум наконец отступил.

И именно в этот момент дверь медхижины тихо скрипнула. Шаги были неторопливыми, вялыми, такими, какие бывают у людей, которых вытащили из сна слишком рано. Кто-то зевнул, даже не пытаясь это скрыть.

– Я говорил, что ещё рано... — пробормотал один голос, глухой, сонный.– Да знаю я, знаю, — ответил другой, чуть раздражённый, — Но если Алби придет, а нас нет на рабочем месте?

Дверь закрылась, и в полутени медхижины появились Клинт и Джефф. Оба выглядели так, будто проснулись всего пару минут назад: взъерошенные волосы, помятые рубашки, движения медленные, не до конца собранные. Клинт лениво потянулся, потер лицо ладонью и зевнул ещё раз, а Джефф, щурясь от света, сразу направился к столу с травами, машинально проверяя пузырьки.

И именно тогда Джесс чуть приподнялась на локте. Движение было слабым, почти неуверенным, но его хватило.

– Подожди, — Джефф замер и резко повернул голову, — Клинт.

Клинт перевёл взгляд и тут же выпрямился.

– О, — выдохнул он, мгновенно проснувшись, — Так. Это не галлюцинация.

Они оба подошли ближе. Уже без сонной расхлябанности, но всё ещё тихо, будто боялись спугнуть момент.

– Джесс, — осторожно начал Клинт, — Ты нас слышишь?– Да, — голос был хриплый, тихий, словно слова царапали горло изнутри.– Как ты себя чувствуешь? — спросил Джефф, наклоняясь чуть ближе, вглядываясь в её лицо.

Джесс задумалась на секунду, будто прислушивалась к себе.

– Лучше, — коротко ответила она.– Голова? — сразу уточнил Клинт.– Болела... сейчас терпимо, — почти сразу сказала та.– Тошнота?– Нет.– Кружится?– Немного.

Они переглянулись. Быстро, но с заметным облегчением.

Джефф будто собирался что-то сказать, но в последний момент остановился. Его взгляд скользнул по лицу Джесс, задержался чуть дольше, чем нужно, и он едва заметно покачал головой, словно отказываясь от мысли, которая пришла ему в голову.

— Так ладно, — сказал он наконец, мягко, почти примирительно, — Хорошо, что ты очнулась.

В его голосе не было строгости, но было что-то осторожное, словно он боялся сделать шаг не туда. Джесс это почувствовала, хоть и не сразу. Сначала она просто лежала, прислушиваясь к собственному телу. Оно отзывалось тяжестью, слабостью, тупой, рассеянной болью где-то глубоко под кожей. Но это уже не было тем разрушительным состоянием, в котором она находилась раньше. Теперь всё казалось приглушённым, отдалённым, словно после долгого, глубокого сна мир вернулся не полностью, а только наполовину.

Она сглотнула и поморщилась. В горле было сухо и неприятно, будто она долго шла по пыли, не делая ни глотка воды.

– Можно... воды? — попросила Джесс тихо, почти извиняясь за саму просьбу.

Клинт кивнул без лишних слов и отошёл к столу. Джефф же остался рядом, наблюдая за ней пристально, но без давления. Его взгляд был спокойным, профессиональным и одновременно человеческим, тем редким сочетанием, которое появляется у людей, видевших достаточно боли, чтобы не пугаться её, но и не становиться к ней равнодушными.

Когда Клинт вернулся и подал ей кружку, Джесс приняла её обеими руками. Пальцы дрожали, не сильно, но достаточно, чтобы она это заметила. Джессика сделала несколько маленьких глотков. Прохладная вода коснулась горла, и сухость отступила почти сразу, оставив после себя ощущение слабого жжения и странного облегчения. С каждым глотком ей становилось легче дышать, легче думать.

Она откинулась на подушку и закрыла глаза, позволяя телу снова расслабиться. И именно в этот момент в сознании всплыла тревожная пустота. Ощущение пропуска. Как будто из её памяти вырезали кусок времени, оставив неровные края.

Джесс снова открыла глаза и посмотрела на Джеффа и Клинта внимательнее.

– Скажите... — её голос всё ещё был хриплым, но уже увереннее, — Почему у меня такое чувство, будто я что-то пропустила?

Они переглянулись. Не резко, а скорее так, как переглядываются люди, которые заранее знают, что разговор будет неприятным.

– Ты ничего не помнишь? — осторожно сказал Джефф.– Я помню, как выбежала из хижины, — ответила Джесс, — А потом... ничего.

Она замолчала, ожидая продолжения. В груди появилось неприятное, сжимающее предчувствие.

Клинт медленно вздохнул, словно решаясь.

– Вчера вечером здесь был Ньют, — сказал он ровно, без украшений.

Имя прозвучало неожиданно тяжело. Джесс напряглась, будто это слово задело что-то внутри.

– Он сидел с тобой долго, — продолжил Джефф, – Почти до ночи. Ты пришла в себя ненадолго. Совсем ненадолго.

Джесс почувствовала, как внутри всё медленно холодеет.

– И?.. — тихо спросила она.– Ты была очень истощена, — сказал Клинт. — И... не совсем в себе.

Эти слова не звучали как упрёк, но Джесс всё равно сжала пальцы.

– Я что-то сказала? — спросила она, уже почти зная ответ.– Ты говорила резко. Грубо. Отталкивала его. Сказала, чтобы он ушёл, — ответил ей парень.

Джесс закрыла глаза. Слова ударили не сразу, они медленно оседали внутри, тяжёлые, липкие.

– Он пытался с тобой говорить, — добавил Клинт тише, — Но в какой-то момент просто встал и ушёл. Не стал спорить.

В медхижине повисла тишина. Не пустая, наполненная тем, что уже невозможно вернуть назад.

Джесс лежала неподвижно, чувствуя, как вина накрывает её волной. Она не помнила этих слов. Не помнила своего тона. Но знала: если Ньют ушёл молча, значит, они были больными. Значит, она снова причинила боль человеку, который пришёл к ней не за этим.

– Я не хотела... — прошептала она, скорее себе, чем им, — Я этого не помню.– Мы знаем, — спокойно ответил Джефф, — Ты была на пределе. Организм просто выключался, как мог.

Она смотрела в потолок, где рассветный свет уже стал ярче. Ньют сидел рядом с ней. Говорил. Ждал. А она снова оттолкнула. Даже не осознавая этого. Джесс сжала край одеяла, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тяжёлая боль. Теперь она помнила не слова. Она помнила последствия. И это было тяжелее всего.

*Прошлый вечер*

В медхижине уже сгущались сумерки. День медленно уходил, оставляя после себя вязкую, тяжёлую тишину, в которой каждый звук казался слишком громким. Свеча на столе горела неровно, отбрасывая тёплые, дрожащие тени на стены и на койку, где неподвижно лежала Джессика.

Ньют сидел рядом. Не вплотную, чуть в стороне, будто боялся нарушить границу, которую между ними выстроило молчание последних недель. Он сидел так уже давно, не зная, что делать с руками, с мыслями, с тревогой, которая не отпускала ни на секунду. Иногда он поднимался, проходил несколько шагов по хижине, потом снова возвращался на своё место. Смотрел на неё. Прислушивался к дыханию. Считал вдохи.

Он не должен был здесь быть. По крайней мере, так он говорил себе. Они почти не общались. Между ними повисло слишком много недосказанного, слишком много обид, чтобы просто взять и сесть рядом, как раньше. Но всё это оказалось ничем, когда он увидел её — бледную, без сознания, слишком тихую.

Ему было страшно. По-настоящему.

Ньют привык бояться за других, но это было другое чувство. Глубже. Личнее. Он знал: что бы ни происходило между ними, как бы далеко она ни отстранилась, Джесс всё равно оставалась для него важной. И эта мысль не давала покоя. Он не находил себе места, потому что не мог позволить себе уйти, но и не знал, имеет ли право оставаться.

– Очнулась? — спросили Клинт и Джефф, вернувшись в медхижину.– Нет, — устало ответил Ньют.

Он сидел, сжимая пальцы в замок, когда вдруг заметил движение. Сначала, едва уловимое. Потом ресницы дрогнули. Джессика медленно открыла глаза.

Ньют вздрогнул так резко, что едва не вскочил с места. Сердце болезненно ударилось о рёбра.

– Джесс... — выдохнул он и тут же подался вперёд, — Ты как? Ты меня слышишь?

Её взгляд был мутным, расфокусированным. Она смотрела сквозь него, будто мир ещё не вернулся полностью. Несколько секунд она молчала, словно собирая силы, а потом тихо произнесла:

– Ньют?

Он кивнул слишком быстро.

– Да. Я здесь. Всё хорошо, ты в медхижине. Ты потеряла сознание, но сейчас... сейчас ты в порядке, — слова путались, он говорил слишком много, слишком поспешно.

Она моргнула. Потом её взгляд стал чуть яснее. И в нём не было облегчения.

– Что ты здесь забыл? — спросила она хрипло.

Вопрос ударил неожиданно. Ньют замер, словно его застали врасплох.

– Я... — он сглотнул, — Я просто переживал.

Молчание повисло между ними, тяжёлое и липкое. Джесс смотрела на него долго, слишком долго. И вдруг её лицо изменилось. В глазах мелькнуло раздражение, затем боль, а потом злость, резкая, почти физическая.

– Это достаточно лицемерно, — сказала она, и голос её стал твёрже, — Говорить о переживаниях, но при этом утаивать от меня всё и давать согласие.

Ньют побледнел.

– Джессика... — начал он, тихо, почти умоляюще.– Уходи, — перебила она сразу.

Клинт и Джефф переглянулись. Они стояли чуть дальше, понимая, что сейчас не должны вмешиваться.

А Ньют не ожидал этого. Не так. Не сейчас.

– Но я...я хотел просто быть рядом. Я не знал, что тебе сказать, но..– Но ты просто глупый шанк, — слова вырвались резко, зло, — Видеть тебя не хочу. Когда ты уже исчезнешь из моей жизни?

Время будто остановилось.

Ньют смотрел на неё и чувствовал, как что-то внутри него медленно ломается. Он знал, что обидел её. Знал, что она злится. Знал, что её слова это боль, усталость, истощение, а не холодный расчёт. Он понимал это умом. Но сердце всё равно сжалось так сильно, что стало трудно дышать.

Он не ответил. Просто потому, что не смог. Слова застряли где-то глубоко, превратившись в тяжёлый ком. Он медленно выпрямился, сделал шаг назад. Потом ещё один. Не глядя на неё. Ньют развернулся и вышел из медхижины. Тихо. Почти бесшумно. Оставив её, но не потому что хотел уйти, а потому что больше не мог выносить этого.

Вечерний воздух ударил в лицо холодом. Он шёл, не разбирая дороги, пока ноги сами не привели его к лесу. К той самой поляне.

Там было тихо. Слишком тихо. Луна уже поднималась, серебря свет на траве. Именно здесь когда-то они сидели вместе. Здесь он помогал ей с тренировками, поправлял стойку, смеялся, когда она упрямо поднималась снова и снова, несмотря на усталость. Он помнил, как восхищался ею, её упорством, её желанием доказать, что она не просто «ещё одна».

Ньют сел на землю, опершись спиной о дерево, и закрыл глаза. И вдруг понял.

Тогда, на этой поляне, Джесс уже знала: никто не поддержит её просто так. Она боролась не потому, что верила в чью-то помощь, а потому что хотела вырваться. Стать кем-то важным. Доказать себе и всем остальным, что она чего-то стоит.

Эта мысль ударила неожиданно ясно.

Ньют открыл глаза. В груди поднялось тяжёлое, болезненное понимание, возможно, всё, что они делали до сих пор, лишь удерживало её в том состоянии, где она снова чувствовала себя одинокой и ненужной. И тогда в его голове начал формироваться план. Рискованный. Жёсткий. Такой, который либо окончательно её сломает...либо вернёт к жизни, которую она когда-то так отчаянно пыталась отвоевать.

Он не знал, готов ли к последствиям.Но знал одно, оставить всё как есть он больше не мог.

Ньют не стал долго сидеть на поляне. Мысли, одна за другой, складывались в жёсткую, почти болезненную ясность, будто кто-то внутри него наконец собрал рассыпавшиеся куски в одну прямую линию. Он резко поднялся на ноги, стряхивая с ладоней землю, словно боялся: стоит задержаться ещё хоть на минуту, и решимость растворится, уступив место сомнениям. А сомнения сейчас были опаснее всего.

Он не оглядывался назад. Лес остался за спиной, тихий, равнодушный, хранящий слишком много воспоминаний, чтобы возвращаться к ним сейчас. Ньют шёл быстро, почти не чувствуя усталости, хотя тело требовало остановки. Ноги двигались автоматически, знакомым маршрутом, по утоптанной земле Глейда, где каждая тропинка помнила чьи-то шаги, чьи-то разговоры, чьи-то срывы.

Картохранилище он знал слишком хорошо. И знал, кто там будет.

Поздний вечер уже окончательно вступил в свои права. В хижинах гас свет, голоса стихали, Глейд медленно погружался в сон — тот самый сон, до которого Ньюту сегодня не было никакого дела. Он шёл, сжав челюсть, словно от этого зависело, сможет ли он довести всё до конца.

Галли он заметил почти случайно, тот стоял у края дорожки, лениво зевая и поправляя ремень на поясе. Вид у него был такой, будто он мысленно уже лежал на койке.

– Уже поздно, — буркнул Галли, заметив Ньюта, — Что-то случилось?

Ньют остановился прямо перед ним. Не сбавляя темпа, не отводя взгляда. В его глазах было слишком много напряжения, чтобы задавать лишние вопросы.

–Есть дела важнее сна, — сказал он ровно.

Галли прищурился, всматриваясь в его лицо, словно пытаясь понять, стоит ли вообще ввязываться. Потом коротко фыркнул, без злости, без насмешки. Просто усталость человека, который давно привык, что спокойные ночи в Глейде редкость.

– Ты умеешь выбирать моменты, — проворчал он, — Прям талант, — он помедлил секунду, потом всё же развернулся и пошёл рядом, — Ладно. Веди.

Они шли молча. Только шаги и редкие звуки ночи сопровождали их. Стрекот насекомых, далёкие голоса, хлопки дверей хижин. Галли зевал, Ньют смотрел строго вперёд, прокручивая в голове будущий разговор снова и снова, словно пытался заранее пережить его и не сорваться.

Картохранилище встретило их приглушённым светом и знакомым запахом сырой земли и старых ящиков. Внутри было теплее, чем снаружи, но это тепло не приносило уюта, наоборот, оно давило, как влажный воздух перед грозой.

Минхо сидел, облокотившись на ящик, широко расставив ноги и уставившись в пустоту перед собой. Его плечи были напряжены, взгляд — тяжёлый, отрешённый. Было видно: он здесь не просто потому, что так надо. Он здесь, потому что не хотел возвращаться туда, где слишком много мыслей.

Рядом, присев на корточки, что-то перебирал Бен. Его движения были медленными, механическими, будто он сам не до конца понимал, что именно делает. Он выглядел так же выжатым, как и Минхо, день явно забрал у них обоих больше, чем они могли позволить.

Ньют остановился на пороге, окинул их взглядом и понял: идеального момента не будет. Есть только этот — поздний, тяжёлый, неудобный.

– Ну и отлично, что вы оба здесь, — сказал он, ломая тишину.

Голос Ньюта звучал твёрже, чем он себя чувствовал на самом деле. Внутри всё дрожало от напряжения, но он не позволил этому прорваться наружу. Он сделал шаг вперёд, будто боялся потерять импульс, ту редкую решимость, которая пришла к нему сегодня слишком поздно и слишком резко.

Минхо медленно выпрямился. Движение было тяжёлым, будто каждая мышца сопротивлялась. Он посмотрел на Ньюта взглядом, в котором смешались усталость и почти пустая, выжженная злость, не вспышка, а тлеющий уголёк, который давно не давал тепла.

– Если это ещё один разговор в духе все будет хорошо, то давай завтра, — глухо сказал он, — Я не в настроении.

В его голосе не было агрессии. Только измотанность. Та самая, что появляется, когда слова уже не помогают.

– Речь о Джесс, — ответил Ньют.

Имя прозвучало слишком громко для этого места. Оно будто ударилось о стены картохранилища и повисло в воздухе, тяжёлое, неподъёмное.

Минхо напрягся. Его челюсть дёрнулась, пальцы сжались в кулак. Бен поднял голову, мгновенно перестав перебирать ящики. Галли, стоявший чуть поодаль, скрестил руки на груди, заранее чувствуя, что разговор будет долгим и неприятным.

– Говори, — коротко бросил Минхо.

Ньют сделал медленный вдох. Он собирался с мыслями, словно знал: после этих слов назад дороги не будет.

– У меня есть план, — начал он, делая паузу, чтобы дать словам осесть в комнате, — План, который может вернуть Джесс к прежней энергии, к той силе, которую она теряет сейчас. Я хочу, чтобы она снова почувствовала себя способной. Так, как в первые дни после того, как она попала в Глейд. Тогда она была одна, её никто особо не замечал. Она пыталась, старалась, доказывала себе, что может больше, чем думают другие...

Он сделал шаг вперед, его руки сжались в кулаки, а взгляд стал твердым, почти требовательным:

– Если мы дадим ей понять, что она слабее, чем на самом деле, она отступит. Но если мы создадим условия, где она сможет доказать себе, что справится, она снова станет той, кто не боится бороться. Ей нужно немного толчка... и да, я хочу, чтобы вы помогли мне с этим.

Минхо сжал губы, его взгляд потемнел. Он понимал, о чем говорит Ньют, но внутренний протест боролся с логикой:

– Ты хочешь, чтобы вновь все было как тогда? Когда она слышала только грубые слова в свою сторону? — его голос был низким, почти шепотом, но в нем слышалась тревога. — Серьезно? Тебе не кажется, что это сделает только хуже?– Послушай, куда хуже? Ты видишь её сейчас? Она может сделать больше, чем кажется. Если сработает, она снова поверит в себя. Ей стоит только услышать, ты не сможешь, и она докажет, что сможет, — Ньют шагнул ближе к Минхо, глаза его светились решимостью.– Ну и справедливости ради.. — тихо начал Бен, — Мы ей ничего плохо и не говорили.

Парни переглянулись. Бен тут же столкнулся с недовольным взглядом Минхо, который уже хотел высказаться, но его опередил Галли.

– Ньют... раз ты собрался так добивать её, может еще и Дилана вернем? — сказал он с ноткой иронии, но сразу почувствовал, что шутка неуместна. Все взгляды обратились на него, осуждающие и серьезные, — Да ладно вам, я же не серьёзно, — поспешно добавил Галли, опуская голову.– У нас другого плана нет. Либо мы рискуем сейчас, либо она останется такой же одинокой и упрямой, — Бен скрестил руки на груди, ему тоже было тяжело принимать это решение, ведь и для него Джессика многое значила.– Да у меня даже язык сейчас не повернется вновь назвать её глупой девчонкой! — воскликнул Минхо, боясь, что это причинит Джессике боль. Он сжал кулаки, пытаясь сдерживать свои эмоции.– Ну да... любовь такая штука, — тихо пробормотал Галли, опустив глаза.– Что сказал? — резко выстрелил Минхо.– Да я вообще молчал, — поспешно ответил Галли, отводя взгляд.

Ньют сделал шаг назад, оглядывая всех и обводя взглядом комнату, ощущая, как усталость давит на плечи, но решимость в сердце была сильнее. Он знал, что это риск, но другого выхода нет.

– Мы рискнем, — сказал он наконец, — Мы создадим ситуацию, где она сможет проявить себя. Мы не делаем это, чтобы ей навредить. Мы делаем это, чтобы вернуть её к жизни, к энергии, к силе, которую она теряет.

Тишина повисла в хижине. Каждый переваривал услышанное. Минхо все еще сжимал кулаки, Галли нервно теребил рукава, Бен молча кивнул. И в этот момент все понимали: они согласны рискнуть. Потому что другого выхода действительно нет.

– Я согласен с Ньютом... — голос Бена был тихим, уверенным, но без давления, — На самом деле, в том, что он предлагает, есть смысл.

Ньют кивнул, чувствуя облегчение. Галли, Бен и Минхо переглянулись, и, хотя в их взглядах читался страх и усталость, каждый из них понимал: это риск, но другого пути нет. Они согласились. Сердце стучало быстрее, грудь сдавливало напряжение, но решение было принято.

Ньют обернулся к Галли:– Пойдем, — сказал он, делая шаг к выходу.

Галли кивнул и вместе они тихо покинули хижину, оставив Минхо и Бена вдвоем.

Как только дверь закрылась, Минхо выдохнул, тяжелый и долгий, словно пытался выдохнуть вместе с ним и часть своих эмоций. Он оперся об стол, руки сжаты в кулаки. Внутри все еще горело раздражение. Раздражение на Джесс, на её слова, на то, что она его когда-то задела. Он понимал, что это глупо, что он сам переживает за неё больше, чем хочет признать, но обида и лёгкий гнев переплетались с заботой и тревогой. Его сердце то сжималось от злости, то щемило от беспокойства.

Тишина висела в комнате, только слабый скрип пола под его ногами и лёгкое дыхание Бена нарушали её. Бен, стоя напротив, осторожно произнёс.

– Галли ведь сказал правду... — тихо, почти шепотом.– Ты о чём? — Минхо приподнял голову, взглянул на него с легким недоумением.– Ты ведь... ты любишь её, — аккуратно сказал Бен, слова едва касались воздуха между ними. Он не был уверен, как Минхо отреагирует, но чувствовал необходимость сказать это.

Минхо опустил глаза, тяжело вздохнул, плечи слегка опустились. Внутри смешались эмоции: злость, обида, тревога, но уже без привычного упрямства. Он не закричал, не ответил резко, только тихо принял правду, которая, казалось, всегда была рядом, но которую он не хотел признавать.

– Она нуждается в нашей помощи, — тихо сказал Бен, глаза его смотрели прямо в глаза Минхо, и в них была твёрдость, но без давления, — А больше всего она нуждается в тебе, — добавил Бен, осторожно, почти неслышно, — Хоть и не всегда показывает это.

Минхо опустил голову ещё ниже, стиснув зубы. Его дыхание было тяжёлым, но в нём не было ярости, лишь внутренняя борьба: обида и тревога переплетались, вместе с пониманием того, что ответственность за Джесс — теперь его, и он не может отступить. Он почувствовал тяжесть, но вместе с ней решимость.

В этом молчании, полном непрошеных эмоций и переживаний, два друга стояли рядом, понимая, что впереди путь нелегкий, но другого выбора для Джесс просто нет.

***

К вечеру в медхижине стало тише. Джессика сидела на своей койке, опершись спиной о стену, и медленно доедала принесённый ужин. Еда была простой, но сейчас неожиданно приятной. Тело, измотанное бессонницей и голодом, принимало её почти с благодарностью. С каждым глотком воды и каждым кусочком возвращалось ощущение устойчивости — не силы, нет, но хотя бы равновесия.

Голова больше не гудела так яростно, в висках не пульсировало. Мир не шатался. Она всё ещё чувствовала слабость в ногах, в плечах, в каждом движении, но это была уже не та пугающая пустота, а усталость после долгого, тяжёлого сна. Сон действительно сделал своё дело: мысли стали медленнее, чище, а чувства менее острыми.

Клинт заглянул ближе к вечеру, привычно тихо, словно боялся нарушить это хрупкое спокойствие. Он остановился у входа, окинул её взглядом, уже более живым, чем утром.

– Думаю, можешь идти, — сказал он, после короткой паузы. — Если чувствуешь себя нормально.– Да. Мне лучше, — ответила она спокойно, без попытки что-то скрыть.– Точно? — Он прищурился, словно всё же сомневался.– Точно, — повторила она и даже попыталась слабо улыбнуться.

Клинт больше не стал спорить. Он лишь коротко кивнул, принимая её ответ, и отошёл, оставляя ей пространство.

Когда Джесс вышла из медхижины, воздух показался свежим и прохладным. Вечер уже вступал в свои права: в Глейде загорались огни, слышались приглушённые голоса, скрип инструментов, шаги. Жизнь продолжалась, как будто ничего не случилось.

Она шла медленно, осторожно прислушиваясь к себе. Ноги держали, дыхание было ровным. Но внутри было неспокойно.

С каждым шагом к своей хижине мысли всё настойчивее возвращались к вчерашнему вечеру. К словам. К тону. К взгляду Ньюта, который она так ясно помнила, даже несмотря на провалы в памяти. Она знала: они сейчас не общаются. Знала, что между ними трещина. Но это не отменяло простого факта: она была груба. Намеренно. Жёстко. И это нельзя было оправдать ни усталостью, ни страхом, ни болью. Её шаг замедлился. Почти у самой хижины она остановилась.

– Нет — подумала она вдруг ясно — Так нельзя

Это было не про примирение. Не про попытку всё вернуть. Это было про ответственность за свои слова.

Джессика резко развернулась, словно боялась передумать, и пошла в другую сторону.

Она нашла его там, где находила почти всегда — на огороде. Солнце уже садилось, окрашивая землю в тёплые, тёмные оттенки. Ньют заканчивал работу: собирал инструменты, стряхивал с ладоней землю. Он выглядел уставшим, сосредоточенным, будто хотел закончить день как можно быстрее.

– Ньют... — окликнула она, остановившись в нескольких шагах.

Он обернулся.

– Джесс, привет, — ответил он спокойно, почти нейтрально.– Я... — слова дались не сразу, — Я хотела извиниться. Вчера вечером. Я была слишком груба. Мне не стоило так говорить.

Ньют замер. Не сразу, но заметно. Внутри него что-то дёрнулось — боль, память, отголосок тех слов, которые он слышал слишком ясно. На мгновение ему захотелось всё отбросить. К чёрту план. К чёрту договорённости. Она ведь пришла сама. Значит, не всё потеряно. Но мысль оборвалась.Он вспомнил, зачем всё это. Ради неё же.

– Но, — быстро добавила Джесс, словно боялась, что он неправильно поймёт, — Это ничего не значит. Я не... я не пришла мириться. Я просто понимаю, что была несправедлива. И хотела это сказать. Всё, — она смотрела на него внимательно, почти настороженно.

Ньют выпрямился. Его лицо стало закрытым. Он коротко кивнул.

– Ладно, — сказал он сухо. — Понял. Забыли.

Это было слишком просто. Слишком холодно.

Она моргнула, чувствуя странное, неприятное ощущение, будто между ними вдруг выросла стена. Ньют даже не посмотрел на неё как раньше. Он отвернулся, наклонился, поднимая инструмент, продолжая собирать вещи, словно разговор уже закончился.

– Ну... ладно, — тихо сказала она, — Я пойду тогда.– Ага, — ответил он, не поднимая головы.

И это «ага» было последним.

Джессика развернулась и пошла прочь. С каждым шагом в груди появлялось странное чувство — не боль, а растерянность. Будто она ожидала чего-то другого. Будто надеялась, что ему всё же не всё равно. А теперь казалось, что да. Всё равно.

Она не обернулась. А Ньют, оставшись один, медленно выдохнул. Глубоко. Тяжело.Это далось ему куда сложнее, чем он ожидал. Сделать вид, что ему всё равно. Сделать вид, что её слова не задели. Он сжал пальцы сильнее, чем нужно, почти до боли. Но он знал: иначе нельзя. Если они хотят вернуть её, по-настоящему, придётся выдержать это. Даже если самому будет больно.

Он выпрямился, подхватил последние инструменты и пошёл прочь, не позволяя себе обернуться.

***

В своей хижине Джессика долго сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Снаружи Глейд жил обычной жизнью: слышались шаги, приглушённые голоса, скрип дерева, но всё это будто проходило мимо неё, не задевая. Голова постепенно прояснялась, словно туман, долго державшийся внутри, начинал рассеиваться. Тело всё ещё было слабым, но мысли, наоборот, слишком ясными. И чем яснее они становились, тем отчётливее она понимала, какую ошибку допустила вчера.

Слова, брошенные Минхо, теперь не казались оправданными ни усталостью, ни злостью, ни обидой. Они были резкими, несправедливыми. Джесс поморщилась, опустив голову. Осознание пришло тяжёлым, но честным грузом: она виновата. И если сегодня она уже нашла в себе силы извиниться перед Ньютом, значит, откладывать дальше было нельзя. В голове мелькнула горькая, почти ироничная мысль: видимо, сегодня день искупления. День, когда приходится переступать через собственную гордость и идти туда, куда идти страшнее всего.

Она поднялась и вышла из хижины, заранее зная, куда направляется. Минхо почти всегда был в картохранилище — это место давно ассоциировалось. И всё же, идя по тропе, Джесс невольно оглядывалась по сторонам. Вглядывалась в лица, в силуэты, в движения, будто надеялась увидеть его где-нибудь по пути, словно судьба могла избавить её от необходимости искать и спрашивать. Но Минхо нигде не было.

Глейд казался непривычно большим и чуть отстранённым. Каждый шаг отдавался в груди странной тревогой: смесью надежды и страха. Она шла не просто признать вину, в глубине души она всё же надеялась, что сможет хоть немного исправить то, что сломала.

Картохранилище встретило её полумраком и прохладой. Джесс остановилась на пороге, на мгновение растерявшись. Внутри был только Бен. Он стоял у стола, занятый делом, и поначалу даже не сразу заметил её. Это неожиданно кольнуло: она была так уверена, что найдёт здесь Минхо.

– Бен... — начала она неуверенно, и он обернулся.

В его взгляде не было ни удивления, ни радости, только настороженность и усталость.

– Что ты здесь делаешь? — спросил он ровно, без лишних эмоций.– Я... — Джесс замялась, будто слова вдруг стали тяжёлыми и неудобными, — Я ищу Минхо.

Бен выпрямился и посмотрел на неё внимательнее.

– Его здесь нет, — сказал он после короткой паузы, — И вообще, это картохранилище. Тебе нельзя здесь находиться, Джесс.

Её будто слегка толкнули в грудь. Не грубо — но достаточно, чтобы она опешила.

– Ладно... — тихо ответила она, — Так ты знаешь где он?– Не знаю, — последовал сухой ответ.

Джессика медленно кивнула, не сразу находя, что сказать. Она ожидала чего угодно. Раздражения, неловкости, даже открытого недовольства. Но не этого холодного, почти отстранённого тона. Особенно от Бена. От человека, которого она считала если не близким, то по крайней мере другом.

Она постояла ещё секунду, словно надеясь, что он скажет что-то ещё, смягчится, объяснится. Но Бен молчал, снова возвращаясь к своему занятию, будто её присутствие было чем-то лишним, нежелательным.

Бен стоял около стола, сжимая пальцы сильнее, чем нужно. Он знал, где Минхо. Знал, что мог бы помочь ей. И знал, что не имел на это права. Слова, которые он сказал, дались ему куда тяжелее, чем он ожидал. Отталкивать Джесс было неприятно, почти болезненно, особенно понимая, что она пришла не с упрёками, а с попыткой всё исправить. Но он молчал, убеждая себя, что так нужно. Что это часть плана. И что иногда, чтобы помочь, приходится быть холодным, даже если внутри от этого становится только тяжелее.

Джесс развернулась и вышла, чувствуя, как внутри нарастает недоумение. Всё казалось странным, неправильным, будто она внезапно оказалась в Глейде, где правила изменились без её ведома. Холод от слов Бена тянулся за ней по дороге, заставляя снова и снова прокручивать разговор в голове. Что она сделала не так? Почему всё вокруг вдруг стало таким чужим?

Джессика шла почти не разбирая дороги. Ноги сами несли её вперёд, а мысли путались, цепляясь одна за другую. Разговор с Беном не выходил из головы, оставляя после себя ощущение неправильности происходящего, будто кто-то намеренно выдернул почву из-под ног. Она всё ещё пыталась понять, что происходит, когда заметила знакомую фигуру впереди.

Минхо.

Он шёл навстречу, быстрым, уверенным шагом, словно хотел поскорее миновать эту часть Глейда и исчезнуть. Его плечи были напряжены, взгляд сосредоточен где-то перед собой, будто весь мир сузился до одной точки. Джесс замерла всего на мгновение, а потом резко направилась к нему, не позволяя себе передумать.

– Минхо, — позвала она.

Он остановился не сразу. Секунда тянулась мучительно долго, прежде чем он всё же обернулся. Его лицо было спокойным, слишком спокойным. Ни удивления, ни злости, только отстранённая холодность, от которой у неё сжалось внутри.

– Что? — коротко бросил он.– Я хотела поговорить. Вчера... я была неправа. Мне не стоило так с тобой говорить, — Джесс сделала шаг ближе, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось.

Она ждала любой реакции. Но Минхо лишь слегка усмехнулся, без тени веселья.

– Правда? — произнёс он сухо, — Решила вспомнить об этом сегодня?

Эти слова резанули. Она кивнула, не отводя взгляда.

– Да. Я понимаю, что сказала лишнего. Я не хотела..– Не хотела, — перебил он, и в его голосе впервые проскользнуло что-то резкое, — Ты никогда ничего не хочешь.

Минхо чувствовал, как внутри всё сжимается до боли. Каждое слово, сказанное ей, давалось с усилием, словно он собственными руками ломал что-то важное. Он видел её растерянность, слышал искренность в голосе, и именно это делало происходящее невыносимым. Хотелось остановиться, выдохнуть, сказать, что всё не так просто. Но он не мог. Не сейчас.

– Я пришла извиниться, — тихо повторила Джесс, — Это всё.

Он посмотрел на неё внимательнее, дольше, чем собирался. И на секунду ей показалось, что он сейчас сдастся. Но вместо этого его взгляд стал жёстче.

– Знаешь, в чём проблема? — сказал он ровно, — В тебе. В твоей слабости.– Мин... — её грудь сжалась.– Нет, — отрезал он, — Хватит.

Он сделал шаг в сторону, будто собирался уйти, но всё же остановился. Слова, которые он должен был сказать, застряли в горле, но он заставил себя продолжить.

– Ты действительно просто глупая девчонка, Джесс.

Эта фраза ударила сильнее, чем пощёчина. Она больше не «Джесси». Она вновь просто «глупая девчонка». Воздух словно вышел из лёгких. Девушка замерла, не сразу осознавая услышанное. В голове всё смешалось: попытки понять, оправдаться, объяснить и пустота.

Минхо почувствовал, как внутри что-то рвётся. Он знал, что зашёл слишком далеко. Знал, что эти слова ранят её сильнее всего. Но именно на это и был расчёт. Сделать больно. Оттолкнуть. Заставить её замкнуться и потеряться в собственных мыслях.

– Если ты думаешь, что всё можно решить вот так, — продолжил он холодно, — Значит, ты ничего не поняла.

Он отвернулся, не дав ей ни секунды на ответ, и пошёл дальше. Каждый шаг отзывался глухой тяжестью в груди. Ему было невыносимо сложно уходить, оставляя её так. Но он не обернулся.

Джесс осталась стоять посреди дороги, ощущая, как внутри всё рушится. Слова Минхо эхом отдавались в голове, перекрывая любые другие мысли. Она пришла, чтобы исправить ошибку, а в итоге чувствовала себя ещё более потерянной, чем прежде. Всё вокруг казалось чужим и непонятным, а боль слишком настоящей.

А Минхо, удаляясь, стиснул челюсть, позволяя себе только одно короткий, тяжёлый вдох. Он ненавидел себя за эти слова. Но верил, что иначе нельзя. Даже если это разобьёт её и его окончательно.

Джесс шла к своей хижине медленно, почти машинально. Шаги были ровными, дыхание спокойным, но внутри всё сжималось в плотный, болезненный ком. Разочарование поднималось изнутри, тяжёлое и вязкое, и прежде всего разочарование в самой себе. Она пыталась всё сделать правильно: пришла, извинилась, не кричала, не обвиняла, не требовала. Но результат оказался хуже, чем она ожидала.

Все вокруг стали холодными. Слишком резко, слишком одновременно. Ньют, Минхо, Бен, они будто по негласному уговору отвернулись от неё. И теперь слова Минхо снова и снова всплывали в голове, отдаваясь тупой болью: глупая девчонка. Всё словно вернулось назад, к самому началу, когда она была никем, лишней, слабой. Когда никто не считал нужным останавливаться рядом и объяснять, поддерживать, верить.

Она почти убедила себя, что справится и с этим. Что просто уйдёт в хижину, закроется от всего мира и переждёт. Но, выйдя на одну из троп, она увидела Галли.

Он шёл ей навстречу уверенно и прямо, глядя перед собой. Не замедлил шаг, не кивнул, даже не скользнул по ней взглядом. Просто прошёл мимо, словно её здесь не было.

Это оказалось последней каплей.

Джесс остановилась. Всё это время она держалась, принимала удары молча, уходила спокойно, не устраивала сцен. Но сейчас внутри что-то оборвалось.

– Галли, — окликнула она.

Он остановился неохотно и обернулся, его лицо было закрытым и усталым.

– Что? — спросил он без интереса.– Что с вами со всеми? — в её голосе ещё не было крика, только растерянность и надлом.– Не понимаю, о чём ты, — Галли пожал плечами.– Ты, Ньют, Минхо, Бен... — слова срывались тяжело, — Вы все резко поменялись. В один момент.

Он смотрел на неё прямо, не смягчаясь.

– Мы устали бегать за тобой, — сказал он спокойно, но жестко, — В чём смысл пытаться тебе помочь, если ты сама этого не хочешь? Если ты слабая. Мы тут уже ничем не поможем.

Эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Гораздо сильнее. Внутри что-то окончательно сорвалось, и вся накопившаяся боль вырвалась наружу.

– Я слабая?! — выкрикнула Джесс, не сдерживаясь. — Да катитесь вы все к чёрту!

Она развернулась резко и ушла, не оглядываясь. Шаги стали быстрыми, неровными, дыхание сбилось, но она не остановилась.

Галли остался стоять посреди тропы. Его плечи медленно опустились, а взгляд потемнел. Он не ожидал, что это прозвучит именно так. Слова, сказанные хладнокровно и почти бездумно, вдруг обрели вес. Он смотрел ей вслед, понимая, что сделал больно, и что, возможно, именно так всё и должно было быть. Но от этого легче не становилось.

***

В картохранилище было душно и тесно, несмотря на прохладу вечера. Все были здесь: Ньют, Минхо, Бен и Галли. Воздух будто звенел от напряжения, не потому, что что-то пошло не так, а потому что всё шло слишком правильно.

Галли первым не выдержал.

– Отлично, просто отлично! — рявкнул он, резко ударив ладонью по деревянному ящику, — Она на меня наорала! Просто взяла и сорвалась, как будто это я во всём виноват!

Он ходил из стороны в сторону, не находя себе места, раздражённый и взвинченный.

– В следующий раз, — продолжил он, повышая голос, — Я не собираюсь быть последним, кто это выслушивает! Если ещё раз так будет, пусть кто-то другой берёт это на себя!

Бен стоял рядом, сцепив руки в замок и глядя в пол. Он выглядел напряжённым, будто всё это время прокручивал разговор с Джесс в голове.

– Она запуталась, — тихо сказал он, — Это было видно. Ей сейчас реально тяжело.– А кому сейчас легко?! — огрызнулся Галли, — Она думает, что мы просто взяли и отвернулись. Что нам всё равно.

Ньют стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Он молчал, но внимательно слушал каждого. Лицо у него было серьёзное, сосредоточенное — не злое, а скорее усталое и напряжённое.

– Именно так и должно быть, — наконец сказал он, — Она должна это почувствовать.

Минхо, до этого момента молчавший, резко поднял голову.

– Ты видел её сегодня? — глухо спросил он, — Она выглядела так, будто вот-вот рассыплется. И я... — он замолчал, сжав челюсть, — Я сказал ей то, что не должен был говорить.– Ты сказал ровно то, что было нужно, — спокойно ответил Ньют, хотя в его голосе мелькнула тень сомнения, — Она привыкла держаться, пока кто-то рядом. Пока есть за кого цепляться. Сейчас этого нет.– Да, — усмехнулся Галли, но без веселья, —Теперь она думает, что мы все против неё.

На секунду в картохранилище повисла тишина. Эти слова прозвучали слишком точно.

Ньют выпрямился.

– Послушайте. Всё, что произошло сегодня, это часть плана. Она получила отказ от всех сразу. От меня, от Минхо, от Бена... от тебя, Галли. Это больно, да. Но именно так она окажется один на один с собой.– А если она просто сломается? — резко спросил Минхо, — Если мы перегнём?– Тогда мы будем рядом. Но не раньше, — Ньют встретил его взгляд.– Мне это всё не нравится, — Галли фыркнул, скрестив руки на груди, — Чувствую себя последним ублюдком.– Значит, всё идёт правильно, — тихо сказал Бен.– Мне кажется, что этот план полное дерьмо, — пробормотал Минхо и отвернулся, уставившись в стену. Его плечи были напряжены, кулаки сжаты, — Я ненавижу это, — признался он глухо, — Ненавижу, что ей сейчас больно из-за нас.– Нам всем больно, — ответил Ньют, — Но другого пути нет, — он обвёл их взглядом, — Если мы сейчас отступим, всё было зря. Она снова закроется, снова будет ждать, что кто-то решит за неё. А нам нужно, чтобы она решила сама.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. Никто не возразил.

План работал. Но каждому из них уже было ясно: чем дальше, тем сложнее будет выдерживать эту игру.

– Все же поняли, что в следующий раз, я буду первым кто с ней встретится?! — вновь возмутился Галли.– Да замолчи ты уже, — не выдержав огрызнулся Бен, — И без твоего нытья тошно.– Ага, — вскинув брови, Галли повернулся к нему, — А прикинь какого мне быть единственным на кого она наорала.