Тревожные видения

В картохранилище было прохладно, даже чуть сыро. Воздух пах землёй и старой, многократно пересушенной древесиной. На стенах висели кривые тени от узких полос утреннего света, пробивающихся через щели между досками. Минхо и Бен, каждый занимался своим: один проверял карты, другой сортировал снаряжение, перекладывая предметы так, будто от порядка внутри рюкзака зависело спокойствие в душе.

Тишина между ними была плотной, но не давящей — скорее той, что возникает у людей, которые давно знают друг друга, но сейчас каждый застрял в собственных мыслях.Бен первым нарушил её.

– Ты... — начал он негромко, будто боялся спугнуть что-то хрупкое, — Ты сказал, что знаешь, что делать. Что работаешь над тем, чтобы Джесс вернуть. Это всё ещё так?

Минхо поднял голову. В глазах у него стояла спокойная уверенность — глубокая, необъяснимая, та, что редко бывает у людей его возраста.

– Если я дал слово, — сказал он ровно, задержав взгляд на друге, — Значит, так и будет. Я свои обещания не бросаю.

Бен кивнул. Потом ещё раз, сильнее, чтобы самому убедиться. Эти слова будто растворили часть тяжести у него в груди, но не всё.

– Я правда надеюсь, что всё вернётся на свои места, — выдохнул он, почти незаметно сжав пальцами ремень рюкзака.

Минхо видел его тревогу. Ту, что Бен не озвучивал вслух. Ту, что всё это время скрывал под нервными улыбками и короткими «да всё нормально».

– Как она? — наконец спросил Бен, будто только что решился.– А ты сам зайди и узнай, — Минхо чуть приподнял бровь.

Бен нахмурился, не ожидая такого простого ответа.

Минхо продолжил:– Джесс не должна сидеть целый день одна. И ты ей не чужой, Бен. Ты ей друг. Хороший друг. Она не будет против тебя.

Слова попали прямо туда, где у Бена всегда жила совесть. Он отвёл взгляд, будто ему стало стыдно за то, что он всё это время не нашёл сил просто зайти к ней.

– Да... — он медленно кивнул, — Ты прав. Вечером загляну. Обещаю.

И в этот момент на его лице появилась мягкая, настоящая теплота. Признание того, что он и сам соскучился по нормальному разговору с Джесс. По её шуткам, нелепым разговорам и по её смешкам, когда Минхо говорит что-то серьезное, но она не может сдержать себя и всегда опускает глаза в пол, скрещивая руки за своей спиной.

— Ладно, — Минхо хлопнул его ладонью по плечу, — А я сейчас к ней схожу. Проверю, вдруг уже проснулась.

Он перекинул ремень через плечо и вышел из картохранилища. Утренний воздух ударил прохладой в лицо, разгоняя остатки усталости. Минхо  шёл быстро, будто его уже тянуло туда — к ней.

Когда он подошёл, хижина Джессики выглядела тихой, словно вымершей. Ни одного движения занавески, ни тени внутри.

Он тихо постучал. Раз. Пауза. Два. Ничего.

Парень уже собирался развернуться, уверенный, что она спит, как вдруг уловил едва слышный шорох, как будто кто-то слегка сдвинул что-то по столу.

Минхо наклонился ближе к двери.

– Джесси?.. Можно войти? — спросил тот почти шёпотом.

Ответа не последовало. Он нажал на ручку и шагнул внутрь.

Хижина была наполнена мягким полумраком. Но даже в тусклом свете её было видно — фигура Джесс, сидящая за столом. Спина чуть сутулая, волосы падают на лицо, пальцы движутся над чем-то плотно разложенным.

Минхо подошёл ближе и понял: карта. Та самая карта новой секции, которую он тайком передал ей. Она работала над ней так сосредоточенно, что мир вокруг будто перестал для неё существовать. Взгляд парня упал на рядом лежащие листы. Он долгое время не понимал, как она может так долго работать с одной секцией, но сейчас всё встало на свои места. Одни и те же наброски. Джессика перечерчивала одну секцию множество раз, и каждый раз она получалась разной. Словно её руки совсем её не слушались.

Он осторожно положил руку ей на плечо.

Джессика вздрогнула так резко, что чуть не уронила карандаш. Обернулась. На секунду глаза её расширились от испуга, прежде чем она узнала его.

– Это я, — успокаивающе сказал Минхо, опуская ладонь.

Теперь он увидел всё. Бледность. Тёмные круги под глазами. Тонкие дрожащие пальцы. И самое главное то, что Джесс пыталась спрятать: бессонница так глубоко въелась в неё, что она едва держалась.

– Джесси... — он тяжело вздохнул, — Ты что, совсем не спала?

Она отвела взгляд, словно боялась, что он увидит слишком много.

– Не хотелось, — глухо произнесла она, — Да и работа... видишь.— Я дал тебе карту, чтобы тебе стало легче. Чтобы отвлечь. А не для того, чтобы ты сидела над ней ночами и разрушала себя. Ты должна спать. Если будешь продолжать так... тебе станет хуже.

Джесс открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но ни звука не вышло. Она не могла сказать правду. Что каждую ночь, стоит ей закрыть глаза, перед ней снова возникает та маленькая девочка. Одинокая. Парализованная ужасом. Громкий выстрел. Тело женщины рядом с ней. Каждый раз тот же образ. Каждый раз тот же страх. Каждый раз она просыпается, почти крича, если вообще засыпает. Но об этом она не могла говорить. Не сейчас. Не ему.

– Всё в порядке, — наконец выдохнула та, но голос дрогнул, — Просто... не время спать.

Минхо видел ложь. Не в словах, а в том, как она сглотнула, как отвела глаза. Но он не стал давить. Сейчас нельзя. Она бы просто закрылась ещё сильнее.

– Тебе нужно отдыхать. Не только работать, — парень мягко улыбнулся уголком губ. Он встал, поправил ремни на груди, проверил карманы, — Мне пора.

Минхо остановился в дверях, глядя на неё секунду дольше, чем нужно. Потом развернулся и вышел.

Когда дверь закрылась, тишина в хижине стала почти оглушающей. Будто вместе с Минхо исчез последний звук, удерживающий её в реальности. Джессика сидела неподвижно, глядя на стол, но взгляд расфокусировался так, словно мир перед ней растворился, оставив только пульсирующую пустоту в груди.

Опять. Она снова не смогла ничего сказать ему по-настоящему. Минхо ведь видел. Он увидел всё: её усталость, дрожь в пальцах, бледность, которую уже не скрыть. Он понял, что она не спала. И всё равно ничего не спросил. Не давил. Просто сказал, что ей нужно отдыхать. Почему-то это делало ещё больнее.

Она сжала карандаш так сильно, что побелели костяшки. Нужно было сказать. Хотя бы намёк. Хотя бы полслова. Но язык будто прикипел к нёбу, когда он смотрел на неё так спокойно, мягко, но при этом видя всё насквозь. Джесс не могла признаться, что боится спать. Что стоит ей лишь закрыть глаза, маленькая девочка снова появляется перед ней, как будто живая.

Тонкие руки ребёнка дрожат. Выстрел. Вспышка. Женщина, лежащая на полу. Девочка, что бросается к ней, издавая беззвучный крик.И каждый раз Джессика просыпается раньше, чем успевает помочь. Каждый раз с ощущением, будто она сама стала той девочкой.

Джесс прижала ладони к лицу, пытаясь стереть из глаз боль, но вместо этого лишь сильнее почувствовала усталость. Больное, ломящее напряжение в висках. Слабость в руках. И тот странный, вязкий страх внутри, из-за которого она держится на ногах лишь благодаря картам.

Работа с картой — это единственное, что держит её сейчас в реальности. Линии, переходы, углы, расчёты. С ними всё понятно. Они не предают. Не стреляют. Не кричат.

И всё же слова Минхо не давали покоя:

«Я дал тебе карту, чтобы стало легче. Чтобы ты не разрушала себя.»

Она сжала губы. Он прав. Но остановиться она тоже не может. Работа единственное, что помогает не сойти с ума.

Девушка медленно выдохнула и посмотрела на дверь. Минхо ушёл. Сейчас он идёт к лабиринту — туда, где опасно, смертельно и непредсказуемо. Он идёт туда, даже зная, что она здесь сидит полуживая, без сна, без сил. А она даже не смогла пожелать ему удачи.

– Прости... — прошептала она в пустоту, сама не заметив, как слова сорвались.

Но разве он услышит?

Джессика провела рукой по краю карты, вернула внимание к линиям, но мысли всё равно цеплялись за его взгляд, за мягкую строгость в голосе, за то, как он сказал «Джесси» — её имя, но в форме, в которой оно звучит безопасно.

И внутри кольнуло что-то тёплое. Пугающее своей искренностью.

Он волнуется за меня. Слишком сильно – пронеслось в её голове

И от этого становилось страшнее, чем от кошмара.

Она опустила голову, закрыла глаза. Но сон не пришёл — лишь тень девочки снова мелькнула на краю сознания.Джесс резко открыла глаза, схватила карандаш крепче и снова наклонилась над картой. Работа — единственное место, где воспоминания не догоняют её. Пусть лучше линии. Лучше лабиринт. Лучше хоть что-нибудь, чем снова выпасть из реальности.

Но в хижине стало душно. Джессика только сейчас заметила, как воздух будто сгустился, как давление тихо давило на виски. Карандаш дрогнул в её пальцах, когда она наконец оторвалась от карты. Линии начали расплываться — не потому, что были нарисованы неровно, а потому, что глаза отказывались фокусироваться.

– Стоит пойти поесть.. — пронеслось в её мыслях

Она медленно поднялась, но даже лёгкое движение вызвало в голове дребезжащий отклик, будто череп стал тонким стеклом. Джесс тихо втянула воздух через зубы и всё равно вышла наружу.

Путь к столовой был знакомым, почти механическим. Ноги сами знали, куда идти. Джессика шла, но каждый шаг отдавался в висках тупой болью — нарастающей, вязкой, как будто кто-то внутри головы медленно стягивал ремень всё туже и туже.

Свет утреннего солнца резанул по глазам. Она моргнула, прикрыла их ладонью. Воздух пах сыростью и чем-то металлическим — или это так пахла усталость?

К моменту, когда та дошла до столовой, в груди уже появилась слабость, как будто сердце билось чуть медленнее, чем нужно.

В столовой было тихо: утро только начиналось, большинство ещё не пришли. Запах каши и хлеба щекотнул ноздри, но вызвал не аппетит, а лёгкую тошноту.

Фрай заметил её сразу. Он стоял, как всегда, опершись на край стола, перемешивая огромный котёл. Но увидев Джесс, он нахмурился, быстро, почти незаметно, но всё-таки.

– Доброе... — начал он, но голос его как-то замедлился, — Ты...ты неважно выглядишь.

Джессика спокойно подошла к стойке. Или попыталась. На самом деле её шаг шатнуло чуть левее, чем она рассчитывала, но она тут же выровняла позу, будто ничего не произошло.

– Просто... ночь была тяжёлая. Не выспалась, — сказала она ровно, даже натянула лёгкую, безопасную улыбку. Ту, которая должна была успокоить и не дать никому лезть в душу.

Фрай посмотрел на неё слишком внимательно.Но она уже опустила взгляд на тарелку, будто изучала кашу.

– Завтрак с собой? – мягко спросил он.

Она кивнула. Фрай молча протянул ей тарелку и кусок хлеба.

– Спасибо.

Джесс развернулась, стараясь не показать, что рука дрожит. Вся энергия, что у неё была, ушла на то, чтобы стоять прямо.

Когда она вышла наружу, мир на секунду качнулся. Не резко, просто будто сместился на пару градусов в сторону. Она остановилась, закрыла глаза, медленно вдохнула. Но от этого стало лишь хуже: внутри висков что-то пульсировало, давило.

– Ладно. Просто дойти до хижины. Пару минут всего — подумала девушка

Но с каждым шагом кружение усиливалось. Так, будто земля шла под углом, а воздух стал густым, как сироп. Она зажмурилась ещё раз, но движение век вызвало вспышку боли.

И когда Джесс открыла глаза, то она увидела. Вдалеке, между деревьями, стояла та самая фигурка. Нечёткая, тонкая, будто вырезанная из той же тишины, что всегда приходит в кошмарах. Маленькая девочка. Та, что преследовала её каждую ночь. У Джесс внутри всё замерло.

– Нет. Нет, её здесь быть не может

Но фигурка стояла. Стояла. И смотрела прямо на неё. А потом вдруг мягко качнулась и исчезла за толстым стволом дерева.

Тарелка чуть не выскользнула из её рук, но она тут же перехватила её, прижав к груди.

– Нет... — прошептала она одними губами, — Этого здесь нет. Этого нет...

Но ноги уже сами двинулись быстрее. Сначала быстрый шаг. Потом ещё. А потом она почти побежала, стараясь не расплескать завтрак, не уронить хлеб, не дать трясущимся пальцам разжаться. Сердце билось слишком громко. Где-то в груди вскрылся острый страх.

Она подбежала к дереву и заглянула за него. Пусто. Только земля, влажная кора и утренние тени. Никакой девочки.

Джесс стояла неподвижно, чувствуя, как кровь тихо стекает из головы, оставляя там пустоту. Она моргнула. Ещё раз. Зажмурила глаза так сильно, что между бровями залегла болезненная складка.

Девушка медленно опустила ладонь на ствол дерева, чтобы удержаться. Кора была холодная. Шершавость впивалась в кожу. Это хоть немного возвращало в реальность. Но внутри уже что-то надломилось.

Она развернулась и пошла обратно — медленно, будто по воде. Мир дрожал по краям, тёмные пятна плавали перед глазами. Голова болела так сильно, что казалось: в висках кто-то забил толстые гвозди и медленно вбивает их глубже.

Хижина стояла неподвижно, как остров, к которому она стремилась. Джессика дошла до двери, открыла её, почти на ощупь вошла внутрь. Когда дверь закрылась, ноги подкосились, и ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Тарелка в её руках дрожала, но еда уже совсем не вызывала желания. Темнота перед глазами сгущалась, как надвигающаяся буря, но каждая вспышка почти-обморока возвращала ей образ девочки — на секунду, на миг, но слишком ясно.

– Меня уже нет здесь. Я выпадаю — эта мысль пронеслась слишком ясно.

Джесс поставила тарелку на стол. С усилием отодвинула её подальше — так, будто один только запах мог тронуть что-то болезненное внутри.

Карта всё ещё лежала там, ожидая. Чуждые, ровные линии. То единственное, что она ещё могла контролировать.

Джесс опустилась на стул, чувствуя, как слабость растекается по рукам и ногам, будто там больше нет ни сил, ни твёрдости. Карандаш снова оказался в её пальцах — почти автоматически. Она наклонилась над картой и попыталась провести линию. Но линия поплыла. Сама бумага будто дрогнула, сместилась. Знаки на карте стали размытыми, как будто их нарисовал кто-то другой.

Голова резко налилась гулом, словно там включили низкочастотный шум. Пальцы дёрнулись. Карандаш едва не выпал.

– Чёрт... — прошептала она себе под нос, сжав зубы.

Джессика отодвинулась чуть назад. Мир был слишком близко. Линии, стол, руки — всё казалось расплывчатым, мягким, неправильным. Сердце стучало слишком быстро, дыхание оказалось рваным, поверхностным. Джесс только сейчас заметила, насколько громко она дышит. Слишком быстро. Слишком шумно. Она положила карандаш, положила ладони на колени и закрыла глаза.

– Дыши. Просто дыши ровно — повторяла та самой себе.

Первый вдох — рваный, дрожащий. Выдох — почти всхлип.Ещё один вдох — длиннее.Выдох — чуть мягче.

Она сидела неподвижно, слушая, как собственное сердце постепенно перестаёт долбить о грудную клетку. Плечи медленно опускались вместе с каждым выдохом.

Постепенно шум в голове стал тише. Кружение чуть отступило, будто кто-то сделал шаг назад. Тьма по краям зрения стала уже не чёрной, а просто темноватой. Джесс осторожно открыла глаза. Мир был лучше. Не ровный. Не стабильный. Но хотя бы не плавал волнами.

Она снова взяла карандаш. Держала крепче, чем нужно, будто боялась, что тот выскользнет.

– Только работа... — тихо сказала она, почти не слыша собственного голоса, — Только это помогает. Только это, — слова были не убеждением — скорее мольбой.

Джесс наклонилась над картой. Линии уже не расплывались так сильно. Голова ещё болела, но терпимо. Руки дрожали, но слушались.

Она поставила первую точку, потом вторую, медленно, осторожно, будто каждая из них могла вернуть опору под ногами. Девушка знала: если она остановится, то девочка может снова появиться. Если замрёт, то тишина станет слишком громкой. Если закроет глаза, то тени вернутся. Поэтому она продолжила работать. Тихо. Упрямо. Делая вид, что всё ещё под контролем. Работа была единственным, что держало её здесь. И сейчас она цеплялась за неё изо всех сил.

***

Столовая была наполовину пустой. Тихое, немного сонное время между завтраком и обедом. Пахло тёплой кашей, тушёными овощами, слегка подгоревшим хлебом — и спокойствием, которое обычно здесь держалось только в эти редкие часы.

Ньют вошёл медленно, чуть опуская голову. Он положил привычную порцию еды и пару секунд стоял, будто собираясь с силами просто развернуться и уйти. Но затем заметил Галли за дальним столом.

Тот сидел, как всегда, немного боком, с усталым, сердитым выражением лица, барабаня пальцами по столешнице.

Ньют подошёл, сел напротив и попытался улыбнуться.

– Доброе утро, — тихо произнёс он.

Галли тяжело, демонстративно вздохнул, не скрывая раздражения.

– Ага, — отрезал он.

На несколько секунд воцарилась глухая, тягучая тишина. На первый взгляд — ничего особенного. Но под ней чувствовалось напряжение, будто воздух стал плотнее, тяжелее. Галли хмурил брови, не притрагиваясь к еде, а Ньют только ковырял ложкой кашу, не имея сил начать есть. И тишина тянулась. И тянулась. Пока наконец Галли не сорвался:

– Ты поговорил с ней? — слова прозвучали резко, почти как выстрел.

Ньют вскинул взгляд, а потом тут же опустил его.

– Нет, — признался он. Голос слабый, будто его выдавили, — Я... не смог.

Галли мгновенно напрягся, словно эти слова действовали на него хуже, чем пинок по голени.

– Ты серьёзно? — он дернулся вперёд, —  Сколько можно, Ньют? Чего ты так боишься?

– Я пытаюсь... — Ньют зажмурился, пальцы сжались в кулаки.

Но Галли словно и не слышал.

– Пытается он... – огрызнулся он, качнув головой, — Ты что, совсем неженка стал? Она же не зверь. Хотя, может, и стоило бы тебе врезать, чтоб хоть как-то растормошить!

Ньют поморщился так, словно Галли ударил его и правда. Щёки вспыхнули от стыда.

– Галли... – начал он тише прежнего.

– Что Галли?! — перебил тот резко, — Джесс ни с кем не разговаривает. Ни со мной, ни с тобой. И ты мог бы хоть что-то сделать, хоть попытаться, но ты сидишь тут и трясёшься, как будто она тебя сожрёт!

Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал.

– Я знаю! — выдохнул Ньют, сжав ложку так сильно, что побелели костяшки пальцевм — Я знаю, ладно? Я сам разберусь, когда мне идти к ней.– Замечательно! — Галли резко отодвинул стул, тот громко скрипнул по полу, — Разбирайся! Может, лет через десять, когда она забудет твоё имя нахрен, ты и решишься. Только учти — к тому времени уже будет поздно.

Он развернулся и пошёл к выходу быстрым, злым шагом.

– Удачи, — бросил он напоследок, почти рыча.

И тишина снова легла на столовую — но теперь она была совсем другой. Холодной, давящей.

Ньют сидел неподвижно, глядя на остывшую кашу. Потом медленно опустил голову, спрятав лицо в ладони. Слова Галли резали. Потому что были правдой. Он и сам чувствовал себя жалким. Трусливым. Ничтожным. Он ненавидел это чувство — но не мог убежать от него так же, как не мог заставить себя переступить порог хижины Джессики. Ньют тихо выдохнул, и этот выдох дрогнул.

– Почему я такой? Почему я не могу... просто пойти?

Ньют сжал руки ещё сильнее. И в этой опустевшей столовой, среди чужих стуков посуды и далёких разговоров, он впервые признал сам себе то, чего раньше избегал: парень был напуган. Настолько, что стыдился своего собственного отражения. И всё же сидел. Один. Не зная, как сделать первый шаг.

***

Минхо вошёл в хижину тихо, почти неслышно, но первое, что бросилось ему в глаза, тарелка на столе. Полная. Её даже не тронули. А рядом, под тусклым светом свечи, сидела Джессика, склонившись над картой, которую он когда-то дал ей в надежде, что работа вернёт ей хоть какое-то ощущение стабильности. Она даже не заметила его шагов — слишком глубоко ушла в себя, в эту странную смесь сосредоточенности и истощения, которая последние дни словно стала её привычным состоянием.

Он подошёл ближе, но не слишком — будто боялся спугнуть её.

– Ты не ела? — спросил он спокойно, но взгляд его сразу скользнул на тарелку, подтверждая очевидное.– Не хотелось, — Джессика не подняла головы.– И ты так и не спала, — добавил он, заметив её потухшие глаза, ту неприкрытую усталость, что читалась в каждом движении. Она не ответила, и тишина стала тем самым «да», от которого в груди у Минхо неприятно сжалось.– Джесс, скажи честно... что происходит? Ты не ешь, не спишь, даже не пытаешься тренироваться. Я тебя такой не помню. Ты стала... другой, — он подошёл ближе, опёрся рукой о край стола.

Она медленно подняла глаза. Минхо видел, как внутри неё что-то шевелится — страх, раздражение, усталость, всё вместе, но ни одно чувство не находило выхода. Джессика молчала. Смотрела на него, будто пыталась понять, чего он добивается.

Он выдохнул, уже не в силах держать внутри то, что копилось.

– Ты хочешь снова быть бегуном или нет? Ты сама-то понимаешь, что ничего не делаешь для этого? Что ты просто стоишь на месте? Что ты стала слабее... Не такой, как раньше.

Он сказал это не с упрёком. В голосе была грусть, беспомощность, и даже он сам почувствовал, насколько это больно — признавать то, что он видит. Слово «слабая» повисло в воздухе, как раскалённый уголь.

Джессика будто ожила от него. Её глаза вспыхнули, и в одно мгновение спокойная, подавленная тишина внутри неё превратилась в нарастающий шторм.

– Слабая? — повторила она, чуть хрипло, будто не веря, что услышала это от него, — Правда?

Он ничего не ответил. Только смотрел. И этого оказалось достаточно, чтобы что-то в ней сломалось. А та резко отодвинула стул и поднялась, так, что он едва успел отступить на шаг.

– Да, конечно! — взорвалась она, — Конечно, слабая! Именно этого ты хотел сказать, да?! Что я стала никчёмной, бесполезной, что я больше ничего не могу?!

Он молчал. Она продолжала — уже не контролируя себя.

– Знаешь, почему я ничего не делаю? Почему я не сплю, не ем, не тренируюсь? Потому что я устала! Я устала от этого места, от всего, что здесь происходит, от всего, что меня преследует каждый день! И больше всего от того, что ты стоишь здесь и допрашиваешь меня, будто я обязана тебе чем-то! Будто я должна объяснять тебе каждую секунду, почему я дышу, почему сижу, почему думаю!

Минхо едва заметно моргнул, но не от злости, от того, насколько сильно её слова ударили. Парень не сделал ни шага назад и не попытался перебить.

– Если ты считаешь меня слабой, — сказала она, уже сорвавшись почти на шёпот, но этот шёпот был острее крика, — Если ты правда думаешь, что со мной всё так плохо... тогда там дверь. Пожалуйста. Иди. Раз я такая, зачем тебе рядом со мной находиться?

В хижине повисла тяжёлая тишина, в которой было слишком много смысла. Минхо смотрел на Джессику, и чем дольше этот взгляд длился, тем острее он чувствовал, как внутри него что-то проваливается. Не резко, не как удар, а медленно, мучительно, будто тонкая нить надежды, за которую он держался все эти дни, наконец лопнула.

Минхо пришёл к ней не с претензиями, не с желанием отчитывать, он хотел помочь, как всегда. Хотел хоть немного облегчить её тяжёлое состояние, вывести из той тьмы, в которой она застряла. И всё это время он верил, что если будет рядом, если будет терпеливым, мягким, настойчивым, рано или поздно она почувствует, что ей не нужно справляться одной. Он держался за эту веру так отчаянно, что она стала почти частью него самого.

И теперь, когда она сказала ему: «выход там», — будто поставила точку во всём, что он делал.

Минхо вдруг понял, что все его старания, все попытки достучаться казались ей давлением, допросами, мешающим присутствием. И самое больное было не в самой фразе, а в том, что она произнесла её искренне, не задумываясь. Значит именно так она это чувствовала.

Разочарование сжало его грудь; оно было тяжёлым, вязким, как будто кто-то положил на сердце камень. Он всегда считал, что сможет быть для неё опорой, что сможет удержать её от падения, а теперь чувствовал себя бесполезным. Ненужным. Человеком, который вкладывал силы туда, где их не ждали.

Ему стало горько, потому что он понял: всё, что он делал, всё, что пытался — не только не помогло, но, возможно, даже ухудшило её состояние. И это резало сильнее любых слов. Он не злился на неё — он злился на себя. Злился за то, что не нашёл верного подхода, не ранил её меньше, не спас, как так отчаянно хотел.

И всё же он стоял. Смотрел. И понимал: то, что она сказала, это итог его поражения. Минхо наконец отвёл взгляд. И в этот тихий жест вложилось больше боли, чем в крик.

Она смотрела на него так же. И вдруг поняла. Все слова, сказанные в горячке, вернулись к ней эхом и ударили уже по ней самой.

– Минхо... — сказала она, шагнув к нему, — Подожди, стой... пожалуйста. Прости. Я не это хотела сказать, я просто... Я сорвалась, я не подумала...

Он остановился. Повернул голову настолько, чтобы она видела профиль. И тихо, почти без эмоций, произнёс:– Да, Джесс. Ты не думаешь.

Она будто застыла. Фраза не была громкой. Она не была холодной. Но она была болезненной, потому что была правдой. И потому что именно от него она звучала так, будто внутри неё что-то треснуло.

Минхо больше не сказал ни слова. Он просто вышел. Неспеша, без резких движений, но каждый его шаг звучал как отказ, как закрытая дверь задолго до того, как настоящая захлопнулась за ним.

После ухода Минхо в хижине стояла такая тишина, что она будто давила на уши. Джессика ещё несколько секунд стояла неподвижно, не веря, что он действительно вышел и не оглянулся. Только когда звук закрывающейся двери окончательно растворился где-то в глубине сознания, её тело словно потеряло опору. Она медленно опустилась обратно в гамак, уткнулась лицом в ладони, и вместе с долгим, судорожным выдохом из её глаз скатились первые слёзы.

Она не рыдала громко. Наоборот, плакала почти беззвучно, но от этого всё происходящее было больнее. Слёзы тяжело, горячо текли по щекам, капали на запястья, смешивались с пылью. И в каждом вздохе слышалось понимание того, насколько неправильно она поступила. Её собственные слова возвращались к ней эхом — грубые, резкие, несправедливые. Минхо никогда не заслуживал такого. Он был рядом всё это время, поддерживал её, терпел молчание, терпел истерики, терпел её закрытость. И даже тогда, когда она сама перестала верить в себя, он продолжал верить. И именно его она сейчас ударила больнее всех.

– Я ужасный человек, — промелькнуло где-то внутри.– Я не заслуживаю всего, что он делал...

Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть слёзы, но они лишь текли сильнее. Тело дрожало, мысли путались, сердце словно сжималось от слишком большого количества чувств, которые нахлынули сразу. Она не знала, как исправить случившееся, но знала одно: она не может просто вот так сидеть, пока Минхо уходит, думая, что был ей не нужен. Это было неправдой. Самой большой неправдой из всех.

И в этот момент в дверь тихо постучали.

Джессика резко подняла голову. Сердце пропустило удар. Ей вдруг показалось, нет, ей захотелось, чтобы это был Минхо. Чтобы он вернулся. Чтобы дал ей шанс извиниться, обнять его, объяснить, что она сказала всё не так, что это была только усталость, страх, паника, всё что угодно, но не настоящее чувство.

Она буквально сорвалась с места, практически подбежала к двери и рывком её открыла.

– Минхо?.. — выдохнула она почти с надеждой.

Но на пороге стоял Ньют.

Он смотрел на неё внимательно, чуть нахмурившись, словно пытаясь понять, что именно с ней произошло. На его лице читалось и беспокойство, и растерянность. Он редко видел её такой, с покрасневшими глазами, заплаканной, расстроенной и явно выбитой из сил.

Джессика замерла. Надежда, вспыхнувшая было в груди, погасла так же стремительно, как и появилась. Это движение её эмоций, от надежды к разочарованию, ударило по ней ещё больнее, чем сама ссора. Но она оттолкнула эти мысли. Сейчас было не до того, чтобы разбираться с Ньютом, не до того, чтобы разбираться с собой. Минхо уходил. А она должна была его догнать.

– Джесс... — начал Ньют, — С тобой всё в порядке? Ты выглядишь...– Ньют, не сейчас, — перебила она резко, — Пожалуйста.

Он приподнял брови, почти обиженно.

– Нам нужно поговорить, — сказал он, делая шаг к ней, — Я пришёл, потому что...– Нет! — твёрже повторила она и даже подняла руку, будто отталкивая его слова, — Сейчас не могу. Мне нужно идти.– Джесс...– Отвали! — почти сорвалась она и выскочила за пределы хижины, даже не дав ему продолжить.

Джессика побежала вперёд, так быстро, как только могла. Воздух ударил в лицо, но она не замедлялась. Казалось, что если она остановится хоть на секунду, то просто рассыплется на части.

Но уже через несколько десятков метров дыхание стало тяжёлым и рваным. В груди возникла болезненная теснота, словно кто-то схватил её ребра и сжал их руками. Голова закружилась, перед глазами поплыло. Она вынуждена была остановиться и привалиться ладонью к ближайшему дереву.

Секунда. Две. Три.

Она попыталась сделать глубокий вдох, но лёгкие будто отказывались слушаться. Мир вокруг колебался, словно зыбкая картинка, на которую кто-то наложил дрожащий фильтр.

Джесс моргнула один раз, второй и, когда глаза снова сфокусировались, прямо перед ней стояла девочка. Та самая. Из её снов. Та, что всегда появлялась перед тем, как раздаётся выстрел.

Джессика замерла, забыв дышать. Девочка стояла в нескольких шагах, смотрела на неё тем же выражением, как во сне, грустным, тихим, будто ждущим чего-то. Или кого-то.

Голос издалека прорвал это видение.

– Джессика!! — Бен.

Она резко обернулась. Бен стоял на другой стороне поляны, направляясь к её хижине, но, увидев её, остановился и поднял руку, будто пытаясь привлечь внимание. Он выглядел встревоженным — лицо серьёзное, глаза расширены, будто он уже понимал, что происходит что-то плохое.

Но Джессика не сделала ни шага к нему. Она снова обернулась, девочка уже уходила вдаль, растворяясь в полосах света и тени между постройками.

И что-то внутри Джесс рванулось следом. Так остро и инстинктивно, что она шагнула, потом второй, и снова побежала, будто боялась потерять её.

Бен, увидев это, сбавил шаг, растерянно повернулся к хижине Джесс, где всё ещё стоял Ньют. Ньют выглядел так, будто его мир только что перевернули. Девушка, к которой он наконец решился прийти, буквально убежала от него, не дав сказать ни слова.

Бен жестом указал на Джесс: мол, что происходит? куда она бежит?Ньют лишь тяжело покачал головой, показывая, что он сам не понимает ничего. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата, взгляд метался. Он никогда раньше не видел Джесс в таком состоянии.

И прежде чем они успели броситься за ней, всё произошло.

Джессика сделала ещё один шаг, но ноги не выдержали. Она шагнула в пустоту, будто земля под ней исчезла, тело дёрнулось, обмякло, и она рухнула вперёд без единой попытки удержаться.

– Джесс! — крикнули Бен и Ньют, но голос Ньюта был громче, сорваннее, полным паники.

Он сорвался с места мгновенно, будто мышцы сработали быстрее мысли. Добежал до неё за считанные секунды, упал на колени рядом, осторожно перевернул на спину. Её лицо было пугающе бледным, веки неподвижно закрыты, а дыхание настолько слабым, что его приходилось ловить взглядом.

– Джесс... Эй...

Ньют попытался привести её в сознание, мягко похлопал по щеке, коснулся висков, провёл большим пальцем по линии подбородка, словно пытаясь вызвать хоть малейшее движение. Но Джессика оставалась неподвижной, и с каждой секундой его сердце падало всё ниже.

Он даже не заметил, как в груди поднимается панический холод. Просто в какой-то миг понял: терять время нельзя ни на одну долю секунды.

Ньют подхватил её на руки — резко, но при этом так осторожно, будто держал что-то хрупкое, способное разбиться от любого неловкого движения. Он почувствовал, как её голова скользнула к его плечу, как её дыхание едва-едва касается его шеи, и это только ускорило его шаг.

Не сказав ни слова, не бросив ни взгляда на Бена, он развернулся и почти сорвался с места.

Ньют бежал так быстро, что воздух свистел в ушах — прямиком к медхижине. Все мысли исчезли. Всё вокруг превратилось в размазанное пятно — тропа, деревья, лица ребят, которые оборачивались, не успевая ничего спросить. Он чувствовал только одно: тяжесть её тела в своих руках и тот тонкий, едва уловимый ритм дыхания, за который он цеплялся, как за последнюю точку реальности.

Он летел вперёд, не позволяя себе остановиться даже на мгновение. Только бы успеть. Только бы она дышала. Только бы открыть глаза.