Глава 12. Пастор не спит

  Ступая словно в сонном забытьи, а может быть,  и действительно находясьв  сомнамбулическом состоянии,  мистер  Димсдейл  дошел до того  места,  гдеГестер Прин когда-то пережила первые часы  своего позора. Тот же помост, илиэшафот,  за  семь долгих лет  потемневший от ненастья, выцветший на  солнце,истертый шагами  многих осужденных,  с  тех пор всходивших на него,  все ещестоял под балконом молитвенного дома. Пастор поднялся по ступенькам.     Была темная ночь, как  обычно в начале  мая. Неподвижная завеса облаковукрыла весь  простор небосвода  от зенита до горизонта.  Если  бы  та  самаятолпа,  которая была свидетельницей публичного  наказания  Гестер Прин сновасобралась  здесь, она  не распознала  бы в серой полуночной  мгле  очертанийфигуры, возвышавшейся над помостом, а тем  более лица этого человека. К томуже город спал.  Священнику  не  грозила опасность быть узнанным. Если бы емупришло в голову оставаться здесь, пока на востоке не забрезжит  рассвет, емуи тогда  нечего  было  бы опасаться, кроме разве сырого холода ночи, которыймог проникнуть в тело  пастора,  свести суставы,  застудить горло, вызвать умистера Димсдейла кашель  и  тем  самым  лишить  его  завтрашних  слушателеймолитвы и  проповеди. Ничей взор не коснулся бы его, кроме  того всевидящегоока, которое  могло проследовать за  ним  даже в спальню и узреть  его там сокровавленным бичом в руках. Зачем же пришел он сюда? Неужели - ради издевкинад покаянием? Да, ради издевки, но только над самим собой. Ради издевки, откоторой ангелы заливались  краской и плакали,  а  дьяволы  ликовали, оглашаявселенную насмешливым  хохотом!  Священника привели сюда угрызения  совести,неотступно преследовавшей его, в то время как трусость, сестра и неразлучнаяспутница  раскаяния, дрожащей рукой неизменно  тянула  его  прочь даже  в туминуту, когда  признание уже трепетало  у него  на устах. Несчастный, жалкийчеловек!  Какое  право  имел  он,  столь  слабохарактерный,  обременять себяпреступлением? Преступление под силу лишь людям с железными нервами, которыев состоянии нести тяжесть свершенного, или, если оно слишком давит на плечи,напрячь свою свирепую,  буйную волю для благой  цели и разом сбросить с себяэтот гнет! Его же немощная и чувствительная душа была не способна ни к тому,ни  к другому,  хотя все время металась в  попытках найти исход! Ужас  передосужденным  небесами преступлением  и  бессильное  раскаяние  переплелись  взапутанный клубок.     Стоя  на  помосте  и  предаваясь напрасным терзаниям,  мистер  Димсдейлиспытывал  непередаваемый ужас, ибо  ему казалось, что  весь мир смотрит  нанего  не отрываясь и видит на его обнаженной груди  прямо над  сердцем  алыйзнак.  Действительно,   в  этом  месте  уже  давно  таилась  грызущая  боль,подтачивая своим ядом его  здоровье. Не в силах сдержаться, он  помимо своейволи  громко закричал. Этот крик, раздавшийся в  ночи, прокатился от дома  кдому и эхом отозвался в  далеких  холмах; казалось, дьяволы, почуяв, сколькогоря и ужаса в этом крике, сделали его своей игрушкой и перебрасывали взад ивперед.     -  Свершилось!  -  прошептал мистер Димсдейл,  закрывая лицо руками.  -Теперь весь город проснется, сбежится сюда и увидит меня!     Но  этого не произошло. Возможно, что  объятому страхом священнику крикпоказался   куда  более  громким,  чем  был  в  действительности.  Город  непроснулся,  а  если обитатели  и  услышали что-нибудь сквозь  сон,  то  либорешили, что кого-то мучает кошмар, либо приписали этот крик ведьмам, которыев  те времена часто носились по  воздуху  вместе с сатаной,  тревожа  своимиголосами людей  в поселках и одиноких жилищах. Поэтому священник, не замечаяникаких признаков общей тревоги, отнял руки от лица и осмотрелся. В одном изокон губернатора  Беллингхема,  - его  дом  стоял в  некотором отдалении  наулице,  параллельной площади,  -  он  заметил  самого старого  губернатора слампой  в  руке.  В  белом  колпаке  я  длинном  белом  халате   он  казалсяприведением, без нужды вызванным из могилы. Крик, по-видимому, удивил его. Вдругом  окне   того  же  дома  показалась   старая  миссис  Хиббинс,  сестрагубернатора, тоже с лампой;  даже издали было видно,  какое у нее злое лицо.Высунув голову, из-за решетки окна, она напряженно смотрела вверх. Почтеннаяледи  ведьма, без  сомнения, слышала крик мистера Димсдейла  и  приняла его,вместе с многочисленными  отголосками,  за вопли ночных духов обоего пола, скоторыми, как было известно, она частенько совершала прогулки в лес.     Заметив отсвет  лампы  губернатора Беллингхема,  старая  леди  поспешнопогасила свой ночник и исчезла. Может быть, она унеслась в облака. Священникбольше ее  не видел.  Судья, пристально вглядевшись во  тьму, сквозь которуюон, однако, мог видеть  не лучше, чем  сквозь мельничный жернов,  отошел  отокна.     Мистер  Димсдейл  немного  успокоился.  Но вскоре его  глаза  различилислабый  мерцающий  свет,  который сначала  мелькнул где-то вдалеке,  а потомначал приближаться  по  улице. Огонек  этот выхватывал  из  темноты знакомыепредметы:  столб, садовую  ограду, решетчатую раму окна,  водокачку и полныйводы желоб, иногда - арку  и под ней дубовую дверь  с чугунной  колотушкой игрубым обрубком, служившим  порогом. Преподобный мистер Димсдейл замечал всеэти подробности, хотя был  твердо убежден, что возмездие близко,  что он ужеслышит неумолимую  поступь  судьбы и что  через несколько минут  свет фонаряупадет на него и откроет долго хранимую  тайну. Когда огонек приблизился, онувидел  в его свете своего духовного брата, или,  если говорить более точно,наставника и высокочтимого друга, преподобного мистера Уилсона, который, какдогадался  мистер  Димсдейл,  вероятно  молился  у   изголовья   умирающего.Действительно, добрый старый священник только что  отошел от  смертного ложагубернатора Уинтропа,  который  в тог  самый  час  покинул земную жизнь радинебесной.  Освещая дорогу  фонарем, отец  Уилсон направлялся  к своему дому,окруженный, как святые минувших  времен, ореолом света, озарявшего его средьгрешной тьмы этой ночи, будто покойный  губернатор оставил ему  в наследствосвою славу  или на самого священника  упало сияние далекого небесного града,когда он смотрел,  как торжествующий путник проходил  в  его врата. Мерцаньесветильника и  вызвало  приведенные  выше представления в  голове у  мистераДимсдейла, который улыбнулся  - нет, почти засмеялся им, - а  затем подумал,что сходит с ума.     Когда преподобный мистер Уилсон, одной рукой плотно запахивая  плащ,  адругой неся перед собой фонарь, поравнялся с помостом, мистер Димсдейл  едваудержался, чтобы не сказать:     "Добрый  вечер, преподобный  отец  Уилсон!  Молю  вас  подняться сюда ипровести часок со мной!"     Всеблагие небеса! Неужели мистер  Димсдейл в  самом деле сказал это? Намгновенье  он  поверил,  что  слова  сорвались  с  его  губ. Нет,  они  былипроизнесены  только в  его  воображении. Отец  Уилсон,  ни разу  не повернувголовы  в  сторону  лобного места, медленно прошествовал дальше,  с  опаскойпоглядывая на грязную дорогу  под ногами. Когда свет мерцающего фонаря замервдали, пастор  понял  по  охватившей  его внезапной  слабости, что  истекшиеминуты были  для  него минутами страшного, мучительного кризиса, хотя  ум  ипытался невольно развлечь себя мрачными шутками.     Немного спустя жуткое сознание нелепости  его поведения снова закралосьв торжественные мысли  мистера Димсдейла. Он  почувствовал,  что  члены  егокостенеют  от  непривычного  ночного  холода,  и  усомнился,  сможет  ли  онспуститься  по  ступеням помоста.  Наступит утро и  застанет его тут. Начнетпросыпаться  округа.  Первый, кто  выйдет  в предрассветном сумраке,  увидитнеясную  фигуру на  помосте  и,  обезумев  от страха и любопытства,  побежитстучаться  во все двери, созывая народ посмотреть на призрак, - он, конечно,решит, что  это призрак  какого-то  казненного  злодея.  Мрачное возбуждениебудет взмахивать  крылами,  перелетая  из дома в дом. Затем, когда  утреннийсвет  станет ярче, сюда  поспешат  почтенные старцы во  фланелевых халатах истарые дамы, не успевшие даже снять  ночное одеяние.  Вся компания  именитыхгорожан,  у которых никто доселе никогда  не замечал даже  плохо зачесанноговолоска, появится  на  глазах  у  народа в фантастически  непристойном виде.Придет суровый старый губернатор Беллингхем в сбившихся на бок брыжах временкороля Иакова, и миссис Хиббинс с лесными сучками, зацепившимися за ее юбки,еще  более злая, чем  обычно,  так как ей не удалось выспаться после  ночнойпрогулки,  и  добрый отец  Уилсон,  которому, после бдения у смертного ложа,будет совсем  не  по душе, что его так рано потревожили,  оторвав от  снов опрославленных святых. Придут сюда также старейшины и дьяконы прихода мистераДимсдейла  и  молоденькие  девушки,  так  боготворящие  своего священника  изамкнувшие его образ как святыню в своей нежной груди, которую теперь, междупрочим, в спешке и суматохе они едва ли успеют  прикрыть  платочком. Словом,все  жители  бросятся  сюда,  спотыкаясь  о  пороги  своих  жилищ  и обращаяизумленные и  потрясенные ужасом лица к помосту. Кого же они  увидят  там, скрасным  отблеском зари на челе? Кого, как не преподобного Артура Димсдейла,полузамерзшего, раздавленного стыдом и стоящего там, где стояла Гестер Прин!     Захваченный этим  страшным  гротескным видением, пастор, к собственномунеописуемому  ужасу,  внезапно  разразился громким  хохотом.  На  его  хохотнемедленно  откликнулся  звонкий серебристый детский  смех,  и  с замираниемсердца, - он сам не знал, было ли это от острой боли или от столь же  остройрадости, - он понял, что это смеется маленькая Перл.     -  Перл! Малютка  Перл! -  воскликнул он  после  минутного молчания,  азатем, понизив голос, спросил: - Гестер! Гестер Прин! Ты ли это здесь?     -  Да,  это  я,  Гестер  Прин! -  удивленно  ответила она,  и священникуслышал, что она свернула с дороги, по которой  шла. - Это я и моя маленькаяПерл.     - Откуда вы идете, Гестер? - спросил священник. - Что привело вас сюда?     -  Я пробыла ночь у постели умирающего,  - ответила Гестер  Прин,  -  упостели губернатора Уинтропа. Я сняла мерку для савана и сейчас иду домой.     -  Взойди сюда, Гестер,  ты и малютка Перл, - сказал преподобный мистерДимсдейл. -  Вы  обе уже стояли здесь прежде, но тогда меня не было  с вами.Поднимитесь сюда вновь, и теперь мы будем стоять все трое вместе!     Она молча взошла по ступеням и остановилась  на помосте,  держа за рукумаленькую Перл. Священник нащупал другую ручку ребенка и взял ее. И в тот жемиг  ему показалось, что  стремительный поток новой жизни, совсем  иной, чемего собственная, хлынул в его сердце и заструился по жилам, как будто мать иребенок передали свое жизненное  тепло его полуокоченевшему телу.  Все  троесоставляли как бы единую электрическую цепь.     - Пастор! - прошептала маленькая Перл.     - Что ты хочешь сказать, дитя? - спросил мистер Димсдейл.     - Ты постоишь здесь с мамой и со мной завтра днем? - спросила Перл.     - Нет,  нет, моя маленькая Перл, - ответил священник, ибо в  эту минутунового прилива  сил  к  нему вернулся страх публичного разоблачения, которыйтак  долго  терзал  его;  положение,  в  котором  он очутился,  одновременновызывало у него и  трепет и какую-то непонятную радость. - Нет,  дитя мое! Ябуду, конечно, стоять с твоей мамой и тобой в некий иной день, но не завтра.     Перл засмеялась и хотела выдернуть руку. Но священник крепко держал ее.     - Еще минутку, дитя мое! - сказал он.     -  А ты обещаешь,  - спросила Перл, - подержать  за  руку  меня  и мамузавтра днем?     - Не завтра, Перл, - ответил священник, - но в другой раз.     - В какой другой раз? - допытывался ребенок.     -  В  великий день Страшного суда,  -  прошептал  священник; и странно,именно сознание, что  он всю жизнь обучал истине, заставило его так ответитьребенку.  - Тогда  твоя мать,  и ты, и я вместе будем стоять перед престоломвеликого судии. А дневной свет этого мира не должен видеть нас вместе!     Перл снова засмеялась.     Но  прежде чем мистер Димсдейл договорил, далекий свет  широко разлилсяпо  окутанному тучами  небу. Причиной тому, без сомнения,  был один  из  техметеоров, сгорающих дотла в разреженных слоях атмосферы,  которые  так частоможно увидеть ночью. Сверкание метеора было настолько  мощным, что пронизалогустую  завесу туч между небом и землей. Величественный свод засиял, подобноабажуру гигантской лампы. Он осветил знакомую  улицу, и она стала видна, какднем;  он придал ей тот грозный вид,  какой приобретают  знакомые предметы внепривычном освещении.  Деревянные дома  с выступающими верхними  этажами  исвоеобразными высокими фронтонами, пороги и крылечки с пробивающейся  вокругних  молодой травой, садики, чернеющие недавно  вскопанной землей, колея  отповозок, еще мало проторенная и даже на рыночной площади окаймленная с обеихсторон  зеленью, - все  это было  видно  как  на ладони,  но имело необычныйоблик, который, казалось, сообщал предметам окружающего мира иное внутреннеезначение, чем они  имели прежде. А на  помосте стояли  священник, положившийруку на сердце, Гестер Прин с вышитой буквой, поблескивавшей у нее на груди,и  маленькая Перл -  символ и соединительное звено между  ними. Они стояли вцентре  этого странного  и  торжественного  блеска, будто  это  и  был свет,которому  надлежало раскрыть все  тайны на заре  того дня, который  соединитвсех, кто принадлежит друг другу.     Во взоре маленькой Перл  было  что-то  колдовское; и  когда она поднялаглаза на священника, на лице ее появилась лукавая улыбка, часто делавшая  еепохожей  на эльфа.  Она высвободила  свою  руку  из руки мистера Димсдейла иуказала пальцем на  другую  сторону улицы.  Но  он скрестил руки на груди  иподнял глаза к небу.     В  те дни было  более  чем  обычно толковать все  атмосферные  и прочиеприродные  явления,  происходившие с  меньшей равномерностью,  чем  восход изаход солнца  и луны, как проявления сверхъестественных сил. Так, сверкающеекопье, огненный меч, пучок стрел, усмотренные в полуночном небе, знаменовалинабег индейцев.  Всем было известно, что  поток багрового  света  предвещаетчуму.  Мы  сомневаемся, произошло  ли  в Новой  Англии со  времен ее  первыхпоселений и до приобретения  ею независимости хотя бы одно  событие,  доброеили худое, о котором жители не были бы предупреждены каким-нибудь видением вэтом роде. Нередко  его  замечало множество  людей.  Однако гораздо чаще егодостоверность лежала  на  совести  какого-нибудь  одного свидетеля,  которыйсозерцал чудо сквозь расцвечивающую, увеличивающую и искажающую среду своеговоображения,  а  затем,  значительно позднее, мысленно облекал  его  в болееотчетливую  форму. Было нечто величественное в представлении, что будущностьнародов открывается  в этих  страшных  иероглифах  на небесном  своде. Стольобширный свиток казался вполне достойным того, чтобы провидение начертало нанем судьбы людей. Наши предки охотно разделяли это верование, ибо оно как быслужило   залогом   того,   что   их   молодая  республика   находится   поднепосредственным и неусыпным небесным покровительством. Но что можно сказатьоб отдельном человеке, открывающем истину, адресованную ему одному на том жесамом огромном  листе!  Во  всяком  случае,  можно  считать  лишь  признакомкрайнего  смятения ума,  если  человек,  из-за долгого,  сильного и  тайногострадания склонный к болезненному самосозерцанию, распространяет свой эгоизмна всю природу, пока сам небесный свод не начинает представляться ему  всеголишь страницей, куда вписаны история и судьба его души!     Поэтому мы  объясняем только болезнью глаз и сердца пастора то, что он,устремив свой взор к небу, увидел там изображение огромной буквы, буквы "А",начертанной полосами  тусклого  красного цвета. Быть  может,  в  этом  местепоказался метеор,  смутно просвечивая  сквозь покров облаков. Но он  не  могиметь такую  форму, какую  придало  ему  воображение  грешника,  разве  лишьнастолько  расплывчатую,  что  чья-либо  иная вина  могла  усмотреть  в  нейсовершенно иной символ.     И  еще  одно  особое  обстоятельство  усиливало  в эту  минуту душевноесмятение  мистера  Димсдейла.  Смотря  на небо,  он в то же  время отчетливосознавал,   что  маленькая  Перл  указывает  пальцем  на   старого   РоджераЧиллингуорса,  который  стоял  недалеко  от  помоста.  Священник  как  будтоохватывал  и его тем же взглядом, которым созерцал удивительную  букву. Лицустарика, как и всем другим  предметам, свет метеора  придал новое выражение,или, возможно, врач в этот миг был менее осторожен, чем обычно, и не скрывалтой ненависти, с какой смотрел на свою  жертву. Конечно, если  метеор  зажегнебо и залил землю ужасным светом, который напомнил Гестер Прин и священникуо дне Страшного суда, Роджер Чиллингуорс вполне мог показаться им сатаной, сулыбкой злорадства  поджидающим свою  жертву. Потому ли, что эта улыбка былатак  выразительна,  потому  ли,  что ее так  остро воспринял пастор, но  онаосталась начертанной для него во мраке ночи и после того, как метеор  исчез,а за ним, казалось, разом скрылись и улица и все остальные предметы.     -  Кто  этот  человек, Гестер?  -  с трудом проронил  мистер  Димсдейл,обуянный  страхом.  - Я  трепещу  перед ним!  Ты  знаешь этого  человека?  Яненавижу его, Гестер!     Она помнила свою клятву и молчала.     - Говорю тебе,  что  душа  моя трепещет  при виде  его!  -  снова  тихопроизнес священник. - Кто он?  Кто он?  Неужели ты не  можешь помочь  мне? Яиспытываю невыразимый ужас перед этим человеком!     - Пастор, - проговорила маленькая Перл, - я могу сказать тебе, кто он!     - Скажи скорее, дитя! - шепнул священник, прикладывая ухо к ее губам. -Скорее! И говори как можно тише!     Перл  пробормотала  ему  что-то  на  ухо.  Это  были звуки, похожие  начеловеческую  речь, но  лишенные  всякого  смысла, вздор, каким дети  иногдаразвлекаются целыми часами.  Во всяком случае, если эти  звуки  и  содержаликакие-нибудь  тайные  сведения  относительно  старого Роджера  Чиллингуорса,последние  были  высказаны  на языке, неведомом ученому  священнику,  и  этотолько  увеличило  его   замешательство   ума.  Проказливая  девочка  громкорасхохоталась.     - Ты дразнишь меня? - спросил священник.     -  Ты струсил! Ты  побоялся правды! -  ответил ребенок. -  Ты не хочешьдержать меня и маму за руку завтра днем!     -  Достопочтенный сэр, - заговорил врач, который  теперь приблизился  кподножью помоста.  -  Благочестивый мистер Димсдейл,  вы ли  это? Вот уж,  всамом деле!.. Мы,  люди науки, чьи мысли заняты  только книгами, нуждаемся встрогом  присмотре!  Мы спим, когда  бодрствуем, и гуляем во  сне! Пойдемте,добрый сэр и мой дорогой друг, прошу вас, разрешите мне проводить вас домой!     - Как ты узнал, что я здесь? - со страхом спросил священник.     -  Клянусь  честью,  я  ничего  не  знал  об  этом,  -  ответил  РоджерЧиллингуорс. - Я провел большую часть ночи у  постели почтенного губернатораУинтропа, делая  все, что позволяет мне  мое скромное умение, дабы облегчитьему последние минуты. Но  он отошел в  лучший мир, и я отправился домой, каквдруг  вспыхнул   этот   странный  свет.  Пойдемте  со  мной,  умоляю   вас,достопочтенный  сэр,  иначе   завтра  вы  едва  ли  сможете  исполнять  вашивоскресные обязанности. Вы сами видите сейчас,  как туманят мозг  эти книги!Книги! Вам бы следовало поменьше  заниматься, сэр, и немного отдохнуть, а тоночные бдения вас доконают.     - Я пойду с тобой, - сказал мистер Димсдейл.     Будто пробудясь от  страшного сна, обессиленный, с равнодушным унынием,он подчинился врачу, и тот увел его.     Однако на следующий  день он произнес воскресную проповедь, которая, пообщему  мнению, была  самой  красноречивой, сильной  и вдохновенной из  всехкогда-либо  им  произнесенных. Говорят,  что  не  одна, а  многие души  былиобращены к истине силой этой проповеди  и дали про себя обет  вечно  хранитьсвященную благодарность мистеру Димсдейлу. Но когда он спускался по ступенямкафедры,  седобородый  церковный сторож встретил его, держа в  руках  чернуюперчатку, в которой священник узнал свою.     -  Ее  нашли  утром,  -  сказал   сторож,  -  на  помосте,  где  ставятпреступников к  позорному столбу. Наверно, сатана занес ее туда, намереваясьсыграть с вашим преподобием непристойную шутку.  Слеп он и глуп был и будет.Безгрешной руке незачем скрываться под перчаткой!     -  Благодарю  вас,  мой добрый  друг, - сказал  священник  спокойно, носодрогаясь в  душе; его воспоминания были столь беспорядочны, что  он  готовбыл считать события  прошлой ночи  плодом воображения. - Да, это, кажется, всамом деле моя перчатка!     - А  так  как  сатана сумел украсть  ее,  ваше преподобие должны впредьразделываться с ним без перчаток! - заметил старый  сторож, мрачно улыбаясь.- А  изволили вы слышать, ваше  преподобие,  о знамении, *которое было виднонынешней ночью? Большая красная буква на  небе -  буква "А", которая, как мыпонимаем,  означает "Ангел". Ведь в эту  ночь  наш добрый губернатор Уинтропперешел в рай, вот знамение и извещало нас об этом.     - Нет, - ответил священник, - я не слышал об этом.