Глава 13. Ещё Гестер

    Во  время  своей   последней,  довольно   странной  беседы  с  мистеромДимсдейлом Гестер Прин была потрясена, увидя,  в  каком состоянии  находитсясвященник. Его нервы,  несомненно, были совсем расшатаны,  воля стала слаба,как  у ребенка.  Он был  совершенно  беспомощен, хотя рассудок его  сохранялпрежнюю  силу, а возможно, и приобрел какую-то  болезненную энергию, которуюмог придать ему только недуг. Зная цепь предшествовавших событий, скрытых отдругих, Гестер  легко догадалась, что к обычным для него угрызениям  совестидобавилось   какое-то   ужасное   внешнее   влияние,   нарушавшее   душевноеблагополучие и покой мистера Димсдейла. Она помнила,  каким был некогда этотбедный, заблудший  человек,  и  ее  душа  была  глубоко тронута,  когда  он,содрогаясь от ужаса, обратился к ней - отверженной, - прося поддержки противврага, которого он инстинктивно чувствовал. И  она сразу  же решила, что  онимеет  право  на ее  посильную  помощь.  Изгнанная  из  общества  и отвыкшаясоразмерять свои представления о добре и зле с какими-либо внешними нормами,Гестер  увидела, а может быть  ей так показалось, что  на ней одной, и ни наком более, лежит ответственность за священника, которую она должна нести, несчитаясь ни с кем на свете. Узы, связывавшие ее со всем остальным миром, узыиз  цветов, шелка, золота или из любого другого материала, все были порваны.Здесь  же были  железные цепи их общего  преступления, разорвать  которые ниона, ни он не могли. Подобно всем другим узам, они налагали обязательства.     Теперь Гестер  Прин занимала в обществе несколько иное  положение,  чемто, в  котором  мы  застали ее в  первые  часы  ее  позора. Шли  годы.  Перлисполнилось семь лет. Ее  мать с алым знаком на груди,  поблескивавшим своейпричудливой вышивкой,  давно уже примелькалась жителям города. И, как обычнослучается с теми, кто чем-либо выделяется из  общества, а  в то же  время невмешивается ни  в  общественные,  ни  в личные  интересы и дела, Гестер Принначала  пользоваться  своеобразным  уважением.  Здесь  надо  отдать  должноечеловеческой природе:  если на сцену не выступает эгоизм, она охотнее любит,чем  ненавидит. Даже сама ненависть постепенно и неприметно может  перейти влюбовь,  если  только  этому  не  будет  препятствовать  непрестанное  новоевозбуждение первоначального враждебного чувства. Гестер Прин не  раздражала,не  надоедала.  Она  никогда не  пыталась  бороться с обществом и безропотносносила самое дурное обращение; она не домогалась  награды за свои страданияи  не требовала сочувствия к себе. Да и безупречная  чистота ее жизни за всеэти годы, в течение которых, она была обречена на бесчестье,  говорила  в еепользу.  А так  как ей нечего было  терять в глазах  людей  и она не  питаланикаких  надежд  и,  по-видимому,  никакого  желания  чего-нибудь  добиться,возвращение  бедной  скиталицы  на  путь  истинный  могло быть вызвано  лишьискренней любовью к добродетели.     Люди видели также, что Гестер,  никогда не претендовавшая даже на самыескромные  мирские  блага,  за исключением  права  дышать  общим  воздухом  идобывать  честным трудом рук  своих насущный хлеб для  маленькой Перл  и длясебя самой,  в  то же  время  не отрекалась  от своего родства  с остальнымилюдьми, когда  нужно было  оказать кому-нибудь благодеяние.  Никто с большейготовностью не  уделял из своего крошечного  достояния неимущим  даже тогда,когда  ожесточенный судьбою  бедняк встречал ее насмешкой, вместо того чтобыпоблагодарить  за еду, которую она  постоянно приносила к его порогу, или заодежду, сшитую для него  руками, достойными вышить мантию для монарха. Никтоне проявил такой самоотверженности, когда  в городе свирепствовала  чума.  Вгоды бедствий,  общественных или частных, эта изгнанница сразу находила своеместо. Не  как гостья, а как кто-то имеющий на это право, входила она в дом,омраченный  несчастьем,  словно  его  скорбные  сумерки были той  средой,  вкоторой  ей  было дано  право поддерживать  общение  со  своими  братьями  исестрами. Там ее  вышитая алая буква  сияла неземным лучом  утешения. Клеймогреха становилось  свечой у изголовья  больного.  В тяжкий последний час оносветило  страдальцу через  грань времен, озаряло ему путь,  когда луч земнойбыстро угасал, а луч вечности еще не мог ему просиять. В такие минуты натураГестер - неисчерпаемый источник человеческой доброты - изливала свое тепло ищедрость на  людей. Ее грудь с эмблемой  позора  становилась мягкой подушкойдля головы  больного. Гестер  сама посвятила себя  в сестры милосердия, или,пожалуй, тяжелая рука общества посвятила ее,  когда ни свет, ни она  сама немогли  предвидеть, что  так будет. Алая буква  стала символом ее  призвания.Гестер была так  щедра на  помощь, проявляла такую ловкость в работе и такуюготовность сочувствовать, что многие люди  отказывались толковать алое "А" вего первоначальном значении. Они утверждали, что  эта буква означает  "Able"(сильная), - столько было в Гестер Прин женской силы.     Она  заходила  только  в дома,  омраченные  несчастьем. Когда  их сноваозаряло  солнце,  Гестер  уже  не было  там. Ее тень  исчезала  за  порогом.Женщина,  сеявшая  добро,  уходила,  даже   не  оглянувшись,  чтобы  принятьблагодарность,  может быть  наполнявшую сердца тех, кому она служила с такимусердием. Встречая их на улице, она никогда  не  поднимала головы в ожиданииприветствия. Если они все  же  решались  обратиться к  ней,  она прикасаласьпальцем к  алой букве и  проходила  мимо.  В  таком поведении  можно было быусмотреть  гордыню, но в  то  же  время  оно  так  напоминало  смирение, чтообщественное  мление не могло постепенно не смягчиться.  Общество деспотичнопо своему  нраву;  оно  способно  отказывать  в  простейшей  справедливости,слишком настойчиво требуемой по праву,  но почти так же часто оно награждаетщедрее,  чем следует, подобно деспоту,  который  любит, когда взывают  к еговеликодушию.  Истолковывая поведение Гестер Прнн именно как обращение такогорода,  общество  было  склонно  взирать  на  свою  прежнюю жертву  с большимдоброжелательством,   чем  она  могла   надеяться  или,   быть  может,  дажезаслуживала.     Правители города,  а  также  люди,  умудренные  опытом  и образованные,дольше, чем  народ,  не  признавали  добрых  качеств  Гестер.  Предрассудки,которые они разделяли с простым  людом,  подкреплялись в них железным строеммышления, поэтому освободиться от предубеждений им было гораздо труднее. Темне менее  день  за  днем их  угрюмые и жесткие морщины разглаживались,  и  сгодами на их лицах появилось выражение, близкое  к благосклонности. Так былос  людьми  высокого  ранга, которых  их  видное  положение  делало опекунамиобщественной нравственности.  Простые же  люди давно простили Гестер Прин еегрех;  более того, они  начали смотреть на алую  букву не как на символ тогоединственного  проступка,  за  который  она  несла  такое  долгое  и  тяжкоенаказание, а как на напоминание о множестве добрых дел, совершенных ею с техпор. "Вы видите женщину с вышитой буквой  на груди? -  обычно спрашивали ониприезжих. - Это наша Гестер, которую знает  весь город и которая так добра кбеднякам,  так  ухаживает за больными, так утешает несчастных!" Правда,  приэтом, со свойственной человеческой натуре склонностью чернить других, они неупускали случая рассказать о ее позорном прошлом. Тем не  менее в глазах техсамых  людей, которые  это говорили, алая буква приобрела значение креста нагруди   у   монахини.   Она   сообщала   носившей   ее   женщине   священнуюнеприкосновенность,  избавлявшую  ее  от  всех  опасностей.  Случись  Гестероказаться  среди  разбойников,  эта  буква защитила  бы  ее  и  там.  Многиерассказывали,  сами этому  веря, что однажды  индеец направил стрелу в грудьГестер, но  стрела, ударившись о букву, упала на землю, те причинив никакоговреда.     Влияние буквы или, скорее,  того  положения, в которое она ставила своюносительницу  по отношению  к  обществу,  на  дух  самой  Гестер  Прин  быломогущественным и своеобразным. Легкая и изящная  листва  ее внутреннего мирабыла иссушена этим докрасна раскаленным клеймом и давно опала, обнажив голыйи  суровый контур,  который мог  бы отпугнуть друзей и знакомых, если бы онибыли  у  этой женщины.  Даже  внешность  ее претерпела  такое же  изменение.Возможно,  что  отчасти оно было вызвано подчеркнутой строгостью ее одежды ивеличайшей сдержанностью манер. Грустно было и  то, что ее  роскошные густыеволосы  не  то были  обрезаны, не то так  запрятаны  под чепец, что  ни одинблестящий локон никогда  не выскальзывал на солнечный свет. В силу всех этихпричин, а может быть, еще более из-за чего-то  другого, казалось, что в лицеГестер уже нет того, что могло бы привлечь взор любви,  что стан ее, все ещевеличественный, как у статуи,  страсть уже не мечтала бы  заключить  в  своиобъятия  и что на  груди ее  уже  не обрело бы покоя пылкое  чувство.  У нееисчезло какое-то  качество, постоянное  присутствие которого необходимо  длятого, чтобы  женщина оставалась  женщиной. Нередки такие  случаи,  когда подвлиянием тяжелых  переживаний и характер женщины и ее  внешность приобретаютчерты  суровости. Если  она была воплощением нежности,  она умирает. Если жеона выдерживает испытание, ее нежность будет либо сокрушена, либо - а внешнеэто то  же  самое  -  столь глубоко  вдавлена в  ее сердце,  что никогда  непоявится  на  свет.  Последнее  предположение,  пожалуй,  самое  верное. Та,которая когда-то была  женщиной и перестала быть ею, может в любой миг статьженщиной вновь, для этого нужно лишь, чтобы ее коснулась палочка волшебника.Впоследствии мы увидим, коснулась ли эта палочка Гестер Прин и свершилось личудо превращения.     Мраморную   холодность   внешнего   облика  Гестар  нужно   отнести   взначительной мере за счет того обстоятельства, что ее  жизнь круто повернулаот страсти и чувства к мысли. Одинокая  в мире, лишенная поддержки общества,с  маленькой  Перл на руках,  которую  нужно  было  наставлять  и  защищать,одинокая и не лелеющая никакой надежды на  восстановление  своего положения,даже если  бы  она и  не презирала  такую мысль,  Гестер  отбросила  от себяобрывки цепи. Закон света перестал быть  законом для нее. Это был век, когдараскрепощенный человеческий разум стал проявлять себя более активно  и болееразносторонне, чем в долгие предшествовавшие века. Люди меча свергли вельможи  королей.  Люди  еще  более  храбрые,  чем  люди   меча,  сокрушили  -  непрактически, а в рамках теории, которая была истинной средой их  действия, -всю систему  укоренившихся предрассудков, с которой в основном  были связаныстаринные  воззрения.  Гестер  Прин усвоила этот  дух.  Она  обрела  свободумышления, уже распространившуюся тогда по ту  сторону  Атлантики, но которуюнаши предки, если бы они проведали о ней, сочли  бы более тяжким грехом, чемгрех, заклейменный алой  буквой. В уединенном  домике на  берегу моря Гестерпосещали  такие мысли, которые не  посмели бы войти  ни в какое  иное жилищеНавой  Англии,  призрачные  гости, столь же опасные  для своей  хозяйки, какдемоны  ада, если бы  кто-нибудь увидел их хотя бы  только стучащимися  в еедверь.     Примечательно, что  люди,  особенно  дерзкие в своих  помыслах, часто сполнейшим    спокойствием   подчиняются   внешним   законам   общества.   Ихудовлетворяет сама мысль, даже не воплощенная в плоть и кровь осуществления.Так,  по-видимому, было  и  с Гестер. И  все  же, если бы не маленькая Перл,которая  пришла к  ней  из мира духов, путь Гестер,  возможно, был бы совсеминым.  Она  могла  бы войти в  историю  рука об руку  с  Энн  Хетчинсон  какосновательница религиозной  секты  или  стала бы прорицательницей.  А тогда,возможно, и пожалуй даже наверно,  суровый суд того времени приговорил бы еек  смерти  за попытку подорвать  основы  пуританского  строя.  Но  все  своимыслительные силы мать вкладывала в воспитание ребенка. Подарив Гестер дочь,провидение возложило на мать  обязанность  растить и лелеять среди множестватрудностей зародыш и будущий расцвет женственности. Все  было против Гестер.Мир  был  настроен  враждебно.  Даже  в  характере  ребенка  таилось  что-тонездоровое, постоянно напоминавшее  о том, что она была зачата в грехе, плодбеззаконной страсти своей  матери, и это часто  побуждало Гестер с горечью всердце вопрошать - на благо или  на  беду  родилась это несчастное маленькоесущество.     Нередко с такой же горечью думала  она об участи всех женщин. Имеет  ликакую-нибудь ценность жизнь даже самых счастливых  представительниц женскогопола?  Что касалось ее  собственного  существования, то она уже давно решилавопрос отрицательно и перестала думать о нем. Склонность  к размышлению хотяи  может сдерживать порывы женщин, равно как и мужчин, наполняет их печалью.Быть может,  они  чувствуют, что  перед ними  -  непосильная задача.  Ведь вкачестве  первого  шага  необходимо  разрушить   и  выстроить   заново   всюобщественную  систему. Далее, сама природа  женщины  или  ее  наследственныепривычки,  превратившиеся  во вторую натуру, должны значительно  измениться,прежде чем женщина сможет  занять достойное и приемлемое положение. Наконец,если  даже  все  прочие  трудности  будут   устранены,  женщина   не  сможетвоспользоваться  преимуществом  этих  предварительных преобразований  до техпор,  пока  в  ней  самой не произойдет еще более значительная  перемена, нотогда,  возможно,  испарится та невесомая  сущность, из которой и состоит ееподлинная жизнь. Женщине никогда  не разрешить  этих проблем, отпираясь лишьна  разум. Для их разрешения существует  один-единственный  путь. Стоит лишьсердцу женщины  взять  верх над  разумом, как они исчезнут. Так Гестер Прин,чье сердце утратило свой естественный здоровый ритм, блуждала без путеводнойнити  в  мрачном  лабиринте  мыслей,  то  сворачивая при виде  непреодолимойпропасти, то в ужасе отступая от глубокой бездны. Все вокруг нее было дико ипустынно, она нигде не находила приюта и поддержки. Случалось, что в ее душузакрадывалась страшная мысль: не лучше ли сразу же отправить  Перл на небо ипредать себя воле вечного судии?     Алая буква не оправдала своего назначения.     Однако теперь беседа с  преподобным мистером Димсдейлом  во  время  егоночного бдения дала ей новую пищу для  размышлений и указала цель, достойнуюлюбых  усилий и  жертв.  Она стала свидетельницей ужасных мук, под  бременемкоторых изнемогал или, вернее,  изнемог священник. Она  видела, что он стоялна грани безумия, если  уже не переступил  ее.  Не приходилось сомневаться втом, что, при всей мучительности тайных угрызении совести, более смертельныйяд добавляла  к  ним рука, предлагавшая  облегчение. Тайный враг  все  времянаходился   рядом,   скрытый   личиной  друга  и  помощника,  и,   пользуясьпредоставленными ему  возможностями,  постоянно давил на слабые стороны душимистера Димсдейла. Гестер невольно опрашивала  себя, не потому ли, что у неене  хватило правдивости,  мужества  и верности,  священник оказался  в такомположении, которое  предвещало  для  него  только  терзания,  без каких-либонадежд  на благоприятный  оборот.  Ее единственное оправдание  заключалось втом,  что она не  видела  иного  способа спасти  его от еще более  страшногокрушения,  чем  пережитое  ею,  как  согласиться  на  условия,  предложенныеРоджером Чиллингуорсом.  Именно это и  заставило ее сделать  выбор, который,как теперь оказалось, был роковым.  И она решила по мере сил своих исправитьошибку.  Закаленная  годами  тяжелых   и  суровых  испытаний,   она   теперьчувствовала себя не такой бессильной перед Роджером  Чиллингуорсом, как в туночь,  когда, униженная  грехом,  почти потеряв рассудок от еще непривычногопозора, встретилась с ним  в камере тюрьмы. С тех пор она поднялась на болеевысокую  ступень. Старик же, напротив, опустился до ее уровня, а может быть,месть, ставшая целью его жизни, низвела его еще ниже.     Словом, Гестер Прин решила повидаться  со своим бывшим мужем  и сделатьвсе,  что было в  ее  власти,  чтобы  спасти  жертву,  которую  он  держал внеумолимых  тисках.  Случай  представился скоро.  Однажды,  гуляя с  Перл  вуединенной части  полуострова, Гестер  увидела старого врача с  корзинкой  водной  руке и  тростью в  другой,  склонившегося к  земле в поисках корней итрав, необходимых ему для приготовления лекарств.