Глава 11. Тайники Сердца

     Хотя  после  описанного  случая  отношения между священником  и  врачомвнешне не  изменились, по сути дела они стали  совсем  иными, чем  прежде. УРоджера Чиллингуорса уже не было сомнений, какой  путь ему  следует избрать.Правда,  этот путь несколько отличался от  того,  который  он  наметил  себеранее. Несчастный старик был  неизменно спокоен, мягок и  бесстрастен, но мыопасаемся, что на поверхность его души всплыла прежде сдерживаемая и глубокоскрытая злоба,  побудившая  его придумать  такую тайную месть, какой никогдаеще не  изобретал для  своего врага  ни  один  смертный.  Стать единственнымзадушевным другом, которому изливают весь ужас, все угрызения совести, муки,напрасное  раскаяние, вихрь налетающих  и  напрасно гонимых грешных  мыслей!Ему,  безжалостному,  ему, непрощающему,  сделаться  восприемником  излиянийгорестной,  преступной  души, излияний,  утаенных  от мира, чье великодушноесердце сумело бы понять и  простить!  Безраздельно обладать  этим  неведомымсокровищем, - вот единственное, что могло бы ему оплатить долг мести!     Пугливая и  настороженная сдержанность священника  нарушила этот  план.Однако Роджер Чиллингуорс был доволен, и даже очень доволен,  ходом событий,словно нарочно  задуманных  для  его  темных  умыслов  провидением,  котороепользовалось  и мстителем и его жертвой для  достижения собственных целей и,быть может, прощало там, где, на первый взгляд, особенно жестоко наказывало.Но старик готов был думать,  что  ему ниспослано  откровение; кем - небесамиили  преисподней,  было  для  него  несущественно.  Встречаясь  с   мистеромДимсдейлом,  старик, с  помощью этого  дара, видел  не  только внешний обликсвященника, но и его душу, видел так отчетливо, что, казалось, мог уловить ипонять каждое ее движение.  Таким образом, Роджер Чиллингуорс стал не толькосоглядатаем, но и главным действующим лицом внутренней жизни несчастного. Онмог играть  с  ним,  как кошка с  мышью. Ему хотелось заставить  свою жертвусмертельно страдать. Священник всегда был на дыбе - нужно было только знать,где находится рычаг,  приводящий в действие  орудие пытки,  а это врач  зналотлично! Хотелось ему подвергнуть мистера Димсдейла  мукам страха? Словно помановению  волшебной  палочки, вырастал  страшный призрак,  вырастали тысячистрашных призраков в образе  ли смерти или в еще более ужасном образе позораи, столпившись вокруг священника, указывали пальцами на его грудь.     Все  это  проделывалось  с  такой  необычайной  тонкостью,  что  мистерДимсдейл хотя все время и  чувствовал присутствие какой-то  враждебной силы,но не понимал, откуда она исходит. Правда, он с сомнением и страхом, а пороюс ужасом и бесконечной ненавистью, взирал на уродливую фигуру старого врача.Жесты,  походка, седая  борода,  любые, самые незначительные поступки,  дажепокрой  одежды  старика внушали  священнику такое отвращение, такую глубокуюантипатию, что он не хотел признаться в ней даже самому себе. Ибо, посколькуразумной причины для такого  недоверия  и омерзения не  существовало, мистерДимсдейл, понимая, что яд, источаемый больным местом в его сердце, отравляетвсе его существо,  именно этим ядом и объяснял свое  предубеждение. Он корилсебя за недружелюбные  чувства  к Роджеру Чиллингуорсу  и, вместо того чтобыотнестись  к ним с доверием,  старался  их искоренить.  И  хотя  это  ему неудавалось,  он  все же  считал  своим долгом  не порывать  внешне  дружескихотношений со  стариком, все время способствуя, таким  образом, осуществлениюцели, которой посвятил свою жизнь мститель -  жалкое, одинокое создание, ещеболее несчастное, чем его жертва.     Страдая от телесного недуга,  раздираемый и  мучимый каким-то невидимымдушевным  расстройством,  опутанный  темными  происками своего  смертельноговрага, мистер Димсдейл приобрел  в  это  время огромную  популярность  средипаствы.  Он  завоевал ее  в  значительной  степени  именно  благодаря  своимстраданиям.   Его   умственная   одаренность,   нравственные  представления,способность загораться чувством  и заражать им других находились в состояниинечеловеческого  напряжения  из-за  вечных мук  и  угрызений  совести. Славамистера Димсдейла хотя и не достигла еще вершины, однако уже затмевала менеегромкую известность других священников,  несмотря  на то, что среди них быливыдающиеся  люди. Некоторые из  этих  священников, потратив на  приобретениенелегко дающихся  знаний больше  лет,  чем  исполнилось  мистеру  Димсдейлу,обладали  настоящей ученостью  и  поэтому располагали лучшей  подготовкой  ксвоей  профессии, нежели их  юный собрат.  Встречались среди них также  людинепреклонной  воли,  наделенные  несравненно  более  проницательным  умом  итвердым, железным или гранитным характером, что, в сочетании с должной дозойдоктринерства,  образует наиболее  респектабельных,  полезных  и  неприятныхпредставителей духовного сословия. Были там  и другие, действительно святые,отцы,  чьи  душевные  качества, выработанные тяжким  трудом  над  книгами  итерпеливыми  размышлениями, озарялись  сиянием  горнего мира, куда благодарячистоте жизни эти безупречные люди уже почти проникли, хотя бренная оболочкавсе еще довлела  над ними.  Им не хватало  лишь ниспосланного в  день троицыизбранным ученикам дара  в  виде огненных языков. обозначающих, надо думать,способность  говорить  не столько  на  чужих и  неведомых языках, сколько наязыке  человеческого  сердца,  понятного  всем  людям.  Эти  отцы,  во  всемостальном  подобные  апостолам,  не  владели огненным  языком -  последним иредчайшим,  даруемым  свыше, подтверждением  пастырского призвания. Напраснопытались  бы они, приди  им в  голову такое  намерение,  выразить высочайшиеистины  с  помощью  жалких  обыденных слов и образов.  Эти люди пребывали натаких высотах, откуда человеческие голоса доносятся слабо и невнятно.     Мистер Димсдейл, судя по многим признакам, принадлежал именно к разрядуученых  священнослужителей. Он поднялся  бы на недосягаемые  высоты  веры  исвятости, если бы не бремя, будь то преступления или страдания, под тяжестьюкоторого  ему суждено было  влачиться.  Он был придавлен к земле  наравне  ссамыми униженными, -  он, человек столь  одухотворенный, что  ему  могли  бывнимать и ответствовать  ангелы!  Но именно это бремя тесно породнило его совсем грешным братством людей и заставило сердце  священника трепетать заоднос их сердцами. Он переживал их горе, как свое, и умел поведать о собственныхстраданиях  тысяче  других  людей   в  потоках  горестного  и  убедительногокрасноречия.  Часто  -  убедительного, но  порой -  страшного! Прихожане  непонимали,  что это за  сила, которая так  их  волнует.  Они считали  мистераДимсдейла чудом святости. Он казался им  глашатаем божественной  мудрости, ипорицания, и  любви! В  их глазах  даже  земля, по которой  он  ходил,  быласвященна.  Его  юные  прихожанки,   жертвы  страсти,  до   того  исполненнойрелигиозного чувства, что она казалась им внушенной одним лишь благочестием,чахли  и  открыто несли в своих девственных сердцах эту  страсть, как лучшийдар небесам.  Престарелые  члены общины, видя  хрупкость  телесной  оболочкимистера  Димсдейла, тогда  как  сами  они,  несмотря  на возраст, здоровы  исильны, считали, что он  отправится на  небеса раньше, чем  они, и  завещалисвоим  детям  похоронить  их старые  кости как можно ближе  к  святой могилемолодого  священника!  И,  возможно,  все это  время  бедный мистер Димсдейлсомневался, вырастет  ли трава  на его  могиле, ибо  в ней  будет  похороненчеловек, проклятый богом!     Невозможно  описать,  как  его  мучило это  всеобщее  благоговение.  Онискренне  поклонялся  истине и считал  все  земное  тенью,  лишенной всякогосмысла и  значения,  если в нем  не таилось  божественного начала, которое иесть жизнь внутри  жизни. Но чем, в  таком случае, был  он сам? Субстанцией?Или  самой  неясной  из всех теней? Он жаждал  заговорить с  кафедры  полнымголосом и поведать  людям,  кто  он  такой.  "Я,  кого  вы  видите  в черныхсвященнических одеяниях;  я,  осмелившийся  взойти на  эту  кафедру,  чтобы,подняв бледное лицо к небесам, обратиться, от  вашего имени,  к всеведущему;я,  чью повседневную жизнь вы считаете безупречной, как жизнь  Еноха; я, чьишаги, по вашему представлению, оставляют  на пройденном земном  пути сияющийслед,  долженствующий  привести   путников,  идущих   за  мной,   в  обительблаженства; я, крестивший ваших  детей; я, шептавший отходную молитву  вашимумирающим друзьям, до  слуха которых смутно  доносилось  из  покидаемого имимира "Аминь!"; я,  ваш пастырь, кого вы так почитаете и кому так верите, - яисполнен скверны и лжи!"     Не раз мистер  Димсдейл  всходил на  кафедру с твердым решением сойти снее лишь когда будут произнесены эти слова. Не раз он прочищал горло и делалдолгий, глубокий и трепетный  вдох, чтобы выдохнуть потом воздух, отягченныймрачной  тайной,  хранившейся  в  его  сердце.  Не  один,  а  сотни  раз  ондействительно  говорил.  Говорил!  Но как?  Он  объяснял прихожанам, что  онглубоко порочен,  порочнее  самого порочного человека, худший  из грешников,мерзкое, невыразимо грязное существо, и поистине непонятно, что  до  сих порего жалкое тело не сожжено на их глазах жгучим гневом  всевышнего! Что моглобыть прямее этих слов? Неужели люди не подымутся со скамей в едином порыве ине стащат его  с кафедры, которую он  оскверняет?  Но нет! Они слушали его ипочитали еще  больше.  Они  не догадывались об ужасном  смысле  его бичующихслов. "Благочестивый  юноша! - говорили они. - Ангел во плоти!  Увы, если онсчитает  такой  греховной свою  белоснежную душу,  то какое страшное зрелищеоткрылось  бы  ему  в  твоей или моей!"  Священник,  этот  искусный, хотя  итерзаемый  угрызениями  совести  лицемер,  отлично понимал,  в  каком  светепредстает  перед паствой  его  неопределенная исповедь.  Стараясь признаниемзаглушить голос грешной совести, он вел нечистую игру, впадал в новый грех изаново ощущал стыд, не испытывая того  временного облегчения, какое бывает учеловека,  которому удалось себя  обмануть.  Он говорил  только  правду,  нопревращал ее в величайшую  ложь. А между тем по самой своей природе он любилправду и  ненавидел ложь так, как  лишь немногие умеют любить и  ненавидеть.Поэтому более  всего  на  свете  он ненавидел  свое  собственное  презренноесущество.     Внутреннее  смятение  привело  его  к  действиям,   более  согласным  спрактикой  старой развращенной  католической  церкви,  чем  с  просвещеннымивзглядами той веры, в которой он был рожден и воспитан. В потайном ящике подсемью  замками  мистер  Димсдейл  хранил  окровавленный  бич.  Нередко  этотпротестантский и  пуританский священник стегал себя по плечам, горько смеясьнад собою, и стегал тем безжалостнее, чем горше был его смех. Подобно многимблагочестивым пуританам, он часто прибегал к постам, но не  для того, чтобы,очистив плоть, сделать ее более достойной божественного откровения, а в видеакта покаяния, изнуряя себя до того, что у него начинали подгибаться колени.Он  также проводил ночи в  бдениях,  порою в полном мраке, порою  при  светеколеблющегося ночника,  а порою -  глядя на свое отражение в ярко освещенномзеркале.  Непрерывно копаясь  в  душе, он не очищал ее, а только истязал. Вовремя  этих  продолжительных  бдений  обессилевший  мозг  мистера  Димсдейланередко  сдавал,  рисуя ему  призраков,  то смутно  светившихся  и с  трудомразличаемых в темных углах комнаты, то более  отчетливых, витавших  рядом  сего отражением в глубине зеркала. Иногда это была свора дьявольских образин,которые,  кривляясь  и смеясь  над бледным  пастором, манили его  за  собой,иногда  -  рой  сияющих  ангелов,  тяжело  взлетавших  к  небесам  и  словнообремененных  скорбью, то постепенно  становившихся все  прозрачнее и легче;иногда   появлялись  умершие  друзья  его   юности,  и  седобородый  отец  сблагочестиво нахмуренным челом, и мать,  которая  проходила  мимо,  отвернувлицо. Дух  матери, призрачнейший ее образ, - думается, она  все же  могла быбросить сострадательный взгляд  на своего сына! А  иногда по комнате,  такойжуткой из-за этих потусторонних образов, скользила Гестер Прин, ведя за рукумаленькую Перл  в алом платье и показывая пальцем сперва на грудь  себе, гдегорела алая буква, а потом на грудь священника.     Эти видения никогда целиком не  обманывали мистера  Димсдейла.  В любуюминуту  он мог  сделать  над собой  усилие  и  различить  сквозь их туманнуюнеощутимость  ощутимые  предметы,  мог  убедить себя,  что они  не  обладаютнепроницаемостью, как  тот резной дубовый  стол или этот огромный квадратныйбогословский трактат в кожаном переплете с бронзовыми застежками. И все же вкаком-то смысле они  содержали  в себе больше  истинности и  материальности,нежели  все  остальное,  с  чем  соприкасался теперь  несчастный  священник.Невыразимое  несчастье столь лживого существования  заключается  в том,  чтоложь  отнимает всю сущность и  вещественность у окружающих  нас реальностей,которые небесами предназначены для того, чтобы  радовать и  питать наш  дух.Неискреннему человеку вся  вселенная кажется лживой,  - она  неосязаема, онапревращается  под его руками  в  ничто. И сам  он,  - в  той  мере, в  какойпоказывает  себя в  ложном свете,  -  становится тенью  или  вовсе перестаетсуществовать.  Единственной правдой,  придававшей  подлинность существованиюмистера Димсдейла на земле, было страдание, сокрытое  в глубине его души,  ипечать этого страдания, лежавшая на его облике и всем видимая. Найди  мистерДимсдейл  в  себе силы улыбнуться и сделать  веселое лицо, он,  как таковой,перестал бы существовать!     В одну из таких мучительных ночей, на которые мы лишь  намекнули, -  отдальнейшего  их  описания  мы  воздержимся,  - священник вскочил  со  своегокресла. Ему  пришла в голову новая мысль. Быть может, он сумеет обрести хотьминуту покоя!  Тщательно облачившись, словно для богослужения,  он осторожноспустился по лестнице, отпер дверь и вышел на улицу.