Глава 27. След на пыльном камне

«Моя королева, сегодня Траин опять спросил, как выглядят звёзды на Вечных Эльфийских берегах. Я сказала, что они не падают, как над Эребором, а висят на одном месте тысячелетиями. Он задумался и больше не задавал вопросов. А я подумала: может, вы там, наверху, смотрите на те же звёзды? Или на другие?».

— из письма Эмир, запертого в сундуке королевской сокровищницы

***

Пыль в покоях королевы была особенной. Не та, что оседает на камне за тысячелетия — тяжёлая, серая, пахнущая временем, от которой чихают даже самые стойкие гномы. Эта была тонкой, едва уловимой, как сожаление. Она скапливалась на полировке дубового стола, на корешках книг в эльфийском переплёте, на гранях хрустальных кубков, что стояли на подносе нетронутыми с того самого вечера. Эмир провела пальцем по столешнице и смотрела на светлую полосу, оставшуюся на тёмном дереве. Где-то там, под слоем этой пыли, ещё оставалось тепло её рук.

— *Mim âzyung* (кхузд. — «маленькая госпожа»), — прошептала она имя, которым называла королеву, когда никто не слышал. — Зачем ты ушла?

Ответом была тишина. Только где-то далеко в глубине горы гудели кузницы — ровный, утробный звук, похожий на сердцебиение самого Эребора. Гномы начинали свой день рано, даже во дворце. Эмир прислушивалась к этому гулу всю свою жизнь и знала: пока кузницы поют, Эребор жив.

— Госпожа, позвольте мне хотя бы протереть книги, — робко предложила молодая служанка из подмастерьев, застыв на пороге с тряпкой в руках. Её звали Хельга, она была из клана Камнеруков, и Эмир взяла её под своё крыло всего полгода назад.

— Нет, — ответила Эмир, не оборачиваясь. Голос её был ровным, но таким, что вторая просьба не посмела бы родиться. — Убирайся в прачечной. И чтобы ни одна нитка не лежала не на месте.

Хельга поклонилась и исчезла, растворилась в полумраке коридора, будто её и не было. Эмир осталась одна.

Она подошла к платяному шкафу — *kheled-dûm* (кхузд. — «стеклянный дом»), как его в шутку называла королева, потому что его дверцы, на удивление всем гномам, были зеркальными. Платья висели в идеальном порядке: от повседневных, из плотной шерсти, до парадных, расшитых золотом и серебром, с вплетёнными в ткань нитями мифрила. Королева никогда не любила излишней роскоши, но положение требовало. Эмир провела рукой по рукаву одного из платьев — тёмно-синего, цвета ночного неба над Одинокой Горой, с вышитыми по подолу звёздами. Ариэль надевала его на праздник середины зимы в последний год перед исчезновением.

Эмир помнила тот вечер. Она стояла у стены, в тени колонны, и наблюдала. Торин, который весьма редко танцевал при чужих, вдруг подошёл к королеве и протянул руку. Ариэль удивилась, но улыбнулась и вложила свои тонкие человеческие пальцы в его ладонь. Они кружились медленно, неловко — король иногда путал шаги, а королева тихо смеялась и поправляла его. «*Amrâl zu* (кхузд. — «моя любовь»), — прошептал он ей на ухо, и даже Эмир, стоявшая далеко, услышала этот шёпот. Казалось, тогда всё было правильно.

— Зачем ты ушла? — снова спросила Эмир пустоту. — И почему не сказала мне?

Эмир всегда знала своё место. Она была служанкой, пусть и главной над всеми, приближённой, доверенной. Но Ариэль была для неё больше, чем госпожой. Они прошли вместе всю жизнь.

Эмир помнила тот день, когда её саму впервые привели во дворец. Был конец осени, и над Эребором висели низкие тучи, хотя внутри горы этого не замечали. Эмир вошла в Тронный Зал вместе с остальными прибывшими из Синих Гор слугами, спотыкаясь на ровном полу — то ли от усталости, то ли от страха. На ней был простой дорожный плащ, пыльный, с чужой земли и скудная котомка.

Эмир тогда ещё не была главной служанкой — всего лишь одной из многих, приставленной к «чужеземной жене короля». Другие служанки шептались за спиной Ариэль, отпускали колкие замечания, иногда — громче, чем следовало. «*Kibil-âzyung* (кхузд. — «серебряная госпожа», иронично)», — называли они её между собой, подчёркивая её чужеродность. Эмир молчала. Она делала свою работу и не лезла в чужие дела.

Но однажды ночью, когда королева не могла уснуть и бродила по коридорам, Эмир встретила её у окна. Ариэль плакала. Тихо, беззвучно, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не услышал. Слёзы текли по её щекам, и в свете слабых светильников они блестели, как расплавленный металл.

— Ваше Величество, — начала было Эмир, но королева перебила её.

— Не надо Величеств. Просто... посиди со мной.

И Эмир села. Они просидели так до рассвета. Ни слова. Просто рядом. С того дня Ариэль стала звать её не «служанка», а «Эмир». А Эмир перестала видеть в ней «чужеземку».

Позже, когда они стали ближе, Ариэль призналась: «Я боялась, что меня никогда не примут. И до сих пор боюсь. Но с тобой мне легче». Эмир тогда ответила: «*Gabilkhuzd* (кхузд. — «великое сердце») у тебя, госпожа. И оно крепче любого камня. Однажды, даже такие упертые ослы, как гномы, это увидят».

Потом были долгие годы презрения от дворцовых старух, которые шептались о «бесплодной выскочке». Бледный глубокий шрам пересекал живот госпожи, память о клинке орка, полученный в Битве Пяти Воинств. Старый волшебник, Гэндальф, залечил рану, но не смог излечить тело целиком. Эмир помнила, как королева однажды вернулась от лекарей — белая, как полотно, с пустыми глазами. Она тогда сказала: «Я никогда не смогу дать ему наследников. Я бесполезна». А Эмир ответила: «Вы нужны ему вовсе не для наследников».

Она не знала, откуда взялись эти слова. Просто сказала, и оказалась права. Торин, узнав об этом разговоре, приказал удвоить жалование Эмир и никогда больше не переводить её в другую службу. «Ты понимаешь её, — сказал он тогда. — Оставайся». И она осталась.

Даже когда, вопреки всем пророчествам, Ариэль забеременела, Эмир помогала принимать тяжелые роды, держала королеву за руку, когда та кричала от боли. Она первой взяла на руки маленькую Мерид — тёмноволосую, с серыми глазами отца, и заплакала от счастья.

«Amrâlimê (кхузд. — «моя любовь»), — прошептала она, глядя на крошечное личико. — Ты наша надежда».

Потом были Фрерин и Траин. Эмир любила их всех, как любила бы своих детей.

Эмир знала многое из жизни и тайн королевской семьи. Даже то, чего не знали главы Семи Родов. У королевы были личные рудники. Там, где другие гномы говорили, что жилой и не пахнет. Ариэль сама построила приборы, которые помогли вычислить залежи алмазов и серебра. Эмир не понимала, откуда у госпожи такие знания.

«Это из моего мира, — однажды ответила Ариэль. — Там мы тоже ищем полезные ископаемые, только по-другому». Эмир не стала расспрашивать, откуда в Гондоре, откуда королева была родом, такие познания в добыче камней. Она просто помогала вести бухгалтерию, записывала доходы и расходы, пересчитывала слитки. Доходы с рудников они направляли на строительство школ, мастерских, развитие торговли с эльфами и людьми Востока.

Эмир вздохнула, вытерла невидимую пыль с полки и закрыла шкаф.

Она вынула из шкафа шерстяную накидку. Ту, что Ариэль носила в дальних поездках по королевству. На плече всё ещё виднелось крошечное масляное пятно от той ночи, когда они вместе сидели в трактире в Дэйле, переодетые в простых горожанок, и слушали, что говорят о королеве простые гномы. Ариэль тогда смеялась, услышав, что «королева-человек, говорят, может заговорить дракона на его змеином языке».

Эмир улыбнулась воспоминанию, но улыбка вышла горькой. Она аккуратно сложила накидку, поправила ворот, встряхнула невидимую пыль.

В углу комнаты, на низком столике из корня старой сосны, стояла ваза. Пустая. Эмир подошла к ней, взяла в руки холодный хрусталь. В этой вазе всегда стояли жёлтые лиссуины — любимые цветы королевы. Когда-то, пока Ариэль была здесь, Эмир срезала свежие в оранжерее, заботливо выращенной по приказу Торина. Король выписал садовника из Дорвиниона, и тот сумел заставить эти нежные цветы цвести в глубине каменной горы. Лиссуины тянулись к свету магических светильников, и их лепестки казались маленькими солнцами, запертыми в темнице. Затем, конечно, главы Семи родов запротестовали о том, что эти эльфийские цвет вызывают аллергию у большинства гномов и их необходимо уничтожить. Оранжерею закрыли, а лиссуины Эмир заказывала через торговые караваны, время от времени проезжающие через границы гномьих земель.

Теперь ваза была пуста. Эмир поставила её на место.

— Завтра принесу новые, — сказала она вслух. — Нечего тут пустовать.

Она подошла к окну — огромному, во всю стену, прорубленному в скале и залитому толстым стеклом, которое пропускало в залы Эребора не солнечный свет, а лишь рассеянное свечение внешнего мира. За стеклом клубилась вечная тьма. Где-то там, за горами, может быть, была дорога домой для королевы. А может, и нет.

Эмир вздохнула, поправила занавески — тяжёлые, бархатные, с вышитыми серебром драконами. В дверь постучали. Осторожно, почтительно. Молодая служанка стояла на пороге с опущенными глазами.

— Госпожа, юный принц проснулся. Он спрашивает вас.

В уголках губ главы дворцовой прислуги, дрогнула тёплая морщинка.

— Скажи ему, что я иду. И чтобы не смел выходить из покоев без завтрака. Я знаю, он опять собирается на уроки натощак.

Служанка поклонилась и исчезла. Эмир ещё раз окинула взглядом комнату, убедилась, что всё на своих местах, и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Ключ повернулся в замке с глухим, окончательным щелчком.

Покои Траина находились в восточном крыле, откуда открывался вид на внутренний двор, где тренировалась стража. Принц, несмотря на юный возраст, уже отдавал приказания так, что взрослые воины невольно выпрямлялись. Но сейчас он стоял посреди комнаты, одетый с иголочки, без единой помощи слуг — и Эмир замерла на пороге, в который раз поражаясь этой детской упрямости.

— Ты опять оделся сам, — констатировала она, притворяясь строгой.

— Кто ж меня оденет? — Траин повернулся к ней. Его каштановые волосы, ещё пушистые и мягкие, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий лоб. Ярко-голубые глаза — человеческие — смотрели на неё с той смесью вызова и детской потребности в одобрении, которая всегда таяла где-то в глубине. — Прислуга путает застёжки на дублете. Я быстрее.

— Дай-ка я поправлю ворот, — усмехнулась Эмир, подходя ближе.

Она встала за его спиной и принялась поправлять воротник бархатного дублета тёмно-синего цвета, расшитого серебряными звёздами. Подарок матери на прошлый день рождения. Траин стоял смирно, но Эмир чувствовала, как напряжены его маленькие плечи.

— Что стряслось? — спросила она тихо, не переставая водить пальцами по ткани.

— Ничего, — ответил он слишком быстро.

— Траин.

Он помолчал, потом сказал:

— Эмир, ты веришь, что отец вернётся?

Рука её замерла на мгновение, но она заставила себя продолжить.

— Король дал слово, — ответила она ровно. — Он вернётся. И королева тоже.

— А если нет?

— Тогда вы с Фрерином останетесь править. И справитесь, я в вас верю.

Траин резко обернулся. Её рука соскользнула с его плеча. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было что-то такое, от чего у Эмир защемило сердце.

— А если предатели? — спросил он шёпотом. — Если кто-то из наших захочет забрать трон?

Эмир опустилась перед ним на колени, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Кто? — спросила она так же тихо.

— Те, кто считает, что в жилах Фрерина течёт слишком много человеческой крови.

Эмир молчала. Она знала, о ком он говорит. Лорды и некоторые кланы не скрывали своего презрения к «полукровкам». И если король не вернётся...

— Что ты задумал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Ничего, — снова ответил Траин, но на этот раз она ему не поверила.

— Траин.

— Эмир, — он передразнил её интонацию, и на миг показался ей просто мальчишкой, каким и был на самом деле. — Я просто спросил. Говорят, отец лишил бы головы любого, кто предал бы его семью. Это правда.

— Правда, — ответила Эмир, не отводя взгляда. — Я видела это своими глазами.

Она вспомнила тот день. Давно, ещё до рождения Траина. Один из советников, доверенное лицо Торина, попытался продать секреты королевства эльфам. Торин собственноручно отрубил ему голову на глазах у всего Совета. Ариэль тогда не отвернулась, но не сказала и слова против. «Предательство не имеет оправданий», — сказала она позже Эмир. «Даже если предатель твой друг?» — спросила Эмир. Королева посмотрела на неё долгим взглядом и ответила: «Особенно тогда».

Траин кивнул, будто услышал то, что хотел.

— А ты бы могла? — спросил он вдруг. — Если бы пришлось?

— Я всего лишь служанка, — ответила Эмир, поднимаясь. — Моё дело следить за порядком, а не казнить предателей. Но, — она положила руку ему на плечо и слегка сжала, — если кто-то посмеет тронуть волос на голове моих мальчиков, я сама сверну ему шею. И не важно, служанка я или нет.

Траин улыбнулся. На мгновение он снова стал тем «зайчонком», которого все любили.

— Знаю, — сказал он. — Ты всегда была рядом.

Она легонько шлёпнула его по затылку.

— А теперь марш завтракать. И не смей больше задавать мне такие вопросы с утра пораньше. У меня от них голова болит.

Траин рассмеялся, коротко и звонко, и вышел из комнаты, оставив Эмир одну.

Она постояла ещё немного, глядя на закрывшуюся дверь, и в голове её зашумели тревожные мысли. Мальчишка что-то задумал. Она не знала, что, но чувствовала — это не к добру.

День тянулся медленно, как патока из горных сот. Эмир раздавала поручения, проверяла прачечную, заглянула на кухню, где главный повар, старый Бург, уже успел разругаться с подмастерьями из-за пропорций специй. Она помирила их, пригрозив, что заставит обоих мыть котлы до блеска, и двинулась дальше.

В коридоре она встретила Фрерина. Принц возвращался с утренней тренировки, его длинные волосы были влажными от пота, но шёл он медленнее обычного, и лицо его было бледным, под глазами залегли тени. На щеке красовался свежий синяк — след от пропущенного удара, но не это насторожило Эмир. Взгляд принца был мутным, рассеянным, будто он видел что-то далеко за пределами каменных стен.

— Ты плохо выглядишь. Опять не надел защиту на лицо, — проворчала Эмир, останавливая его. — Я же говорила тебе, Фрерин, шлем надевают не для красоты. *Kheled-zâram* (кхузд. — «стеклянное озеро») не закроет твою физиономию от вражеского клинка.

— Шлем мешает обзору, — ответил принц, но в его голосе не было обычной упрямой нотки. Он выглядел усталым. — Эмир, ты не знаешь, зачем меня вызывают в Совет сегодня? Что-то насчёт «обсуждения будущего династии», сказали они.

Эмир почувствовала, как внутри закипает гнев, смешанный с тревогой. Опять эти Советники. Мало им было приставать к королю, теперь взялись за больного принца.

— Не ходи, — сказала она резче, чем хотела. — Ты болен. Никто не посмеет упрекнуть тебя за это.

— Я регент, Эмир. — Фрерин посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула упрямая искра, которую она знала с его детства. — Если меня приглашают на Совет, я обязан присутствовать.

— Тогда возьми с собой Даина, — посоветовала она. — Или капитана стражи. Не ходи один.

Фрерин кивнул, но кивок вышел вялым, будто каждое движение стоило ему усилий.

— Хорошо, — сказал он и пошёл дальше, оставив Эмир с тяжёлым сердцем.

Она смотрела ему вслед и чувствовала, как что-то холодное ползёт по спине. 

Следующим утром, Эмир направилась в кабинет, который когда-то принадлежал королеве, а теперь стоял нетронутым. Здесь её ждала стопка писем. Прошения от кланов, приглашения на торжества, доносы (Эмир всегда сортировала их в отдельную стопку для Траина — он любил знать, кто на кого жалуется), и, конечно, письма от поклонниц Фрерина. Она развернула одно, пробежала глазами и, фыркнув, швырнула его в камин.

— «Дорогой принц, ваши глаза как два сапфира в короне Эребора», — передразнила она дрожащим голосом. — *Zhil* (кхузд. — «дура/дурак»).

Письма от дочери лорда Грора, Сив уходили туда же, в огонь, даже не распечатанные. Эмир не собиралась тратить время на чушь.

Потом она спустилась в сокровищницу королевы. Старый казначей, хромой гном по имени Торгрим, дремал на стуле у входа, но при её приближении вскочил и вытянулся.

— Всё в порядке, госпожа, — доложил он, протирая заспанные глаза. — Никто не входил, кроме вас.

Эмир кивнула и вошла в комнату, где хранилось личное богатство Ариэль. Здесь было тесно от золота. Слитки лежали на полках, аккуратно сложенные и перевязанные лентами с печатями. В углу стояли сундуки с серебром, драгоценными камнями, украшениями, которые королева носила лишь по великим праздникам. Но больше всего Эмир ценила не это.

Она подошла к дальнему сундуку, открыла его. Внутри письма. Сотни писем. Первые — гневные, с каплями воска, которые она в ярости роняла на пергамент. «Как ты могла уйти, не попрощавшись?» «Я считала тебя сестрой, а ты даже не сказала мне, что задумала». Потом — полные тревоги: «Траин опять не спит. Говорит, что мать зовёт его во сне. Что ты с ним делаешь оттуда?» И наконец — спокойные, почти деловые: «Сегодня Фрерин победил на турнире. Я горжусь им. Ты бы гордилась тоже».

Эмир вынула последнее письмо, написанное сегодня утром, и положила его сверху.

«Моя госпожа, Траин задавал странные вопросы о предательстве. О том, что сделал бы его отец. Я ответила честно, но теперь боюсь, что мой ответ мог подтолкнуть его к чему-то необдуманному. Мальчик слишком умён для своего возраста и слишком зол. Не на вас. На тех, кто смеет смотреть на ваших детей с презрением.

Фрерин в последнее время часто улыбается. Ему подарили мёд — тот самый, из Лихолесья, который он так любил в детстве. Я не знаю, кто прислал, но благодарна этому незнакомцу. Принц заслужил немного радости. На днях он слег с простудой, но Махал дал вашему сыну крепкое здоровье, он быстро встанет на ноги.

Мерид не совсем не пишет. Я волнуюсь. Надеюсь, она нашла то, что искала, и вернётся целой.

Сегодня я видела леди Сив в коридоре. Она направлялась в сторону покоев Фрерина. Я не знаю, что у неё на уме, но мне это не нравится. Если она посмеет прикоснуться к моему мальчику, я выцарапаю ей глаза. Не важно, дочь лорда она или нет.

Ваша Эмир»

Она сложила письмо, запечатала сургучом и положила в сундучок. Закрыла крышку, щёлкнула замком.

— Когда-нибудь ты прочитаешь их все, — сказала она вслух. — И тогда я скажу тебе в лицо всё, что думаю о твоих авантюрах!

После обеда Эмир отправилась проверять гостевые покои. Леди Сив и её свита занимали целое крыло в западной части дворца. Слишком роскошное для их статуса, как считала Эмир, но приказы короля были незыблемы: «Agâd* (кхузд. — «гостя») принимать достойно, чтобы не дать повода для обид».

Проходя мимо одной из галерей, Эмир заметила знакомую фигуру. Сив стояла у окна, глядя на пустынные пейзажи Пустоши Смауга. Её лицо было задумчивым, почти мечтательным. Рядом, чуть поодаль, топталась её служанка — та самая щуплая, с вечно испуганными глазами.

Эмир замедлила шаг, но не остановилась.

— Добрый день, леди Сив, — произнесла она, проходя мимо.

— Добрый день, Эмир, — ответила девушка, легко приседая в реверансе. Её голос был мягким, почти сладким. — Чудесный день, не правда ли?

— Для тех, кто может его оценить, — ответила Эмир, не скрывая двусмысленности.

Сив улыбнулась, но улыбка не коснулась её светлых глаз. Прекрасно сшитое платье цвета ранней зари безупречно сидело на формах девушки, подчеркивая красоту здоровых длинных локонов. Сив напоминала «спелое яблочко», которое не прочь сорвать почти все мужчины королевства. Все, кроме правящей семьи. Эмир мысленно усмехнулась собственной остроте, вспомнив о нелюбви Ариэль к запаху и вкусу яблок.

— Вы, кажется, не одобряете моё присутствие здесь, — сказала она прямо.

Эмир не подала виду.

— Моё дело следить за порядком, — ответила она. — Но, если вы спросите моё мнение, я скажу: леди вашего положения должны быть осторожнее. Не все в этом дворце желают вам добра.

— Включая вас? — спросила Сив, и в её хорошеньких глазах мелькнуло что-то похожее на вызов.

— Включая многих, — уклончиво ответила Эмир. — Я же желаю всем гостям нашего королевства только самого лучшего. Искренне.

Она поклонилась и пошла дальше, чувствуя на себе взгляд девушки. Что-то в этой встрече было не так. Что-то заставляло её внутренности сжиматься в тугой узел.

Пару недель спустя, среди лабиринтов коридоров, Эмир услышала странный приглушённый разговор. Голоса доносились из ниши, где обычно стояли старые доспехи. Эмир замедлила шаг, прислушалась.

— ...он не должен узнать, — говорил кто-то шёпотом. — Если он узнает, нам всем конец.

— Не узнает, — отвечал другой голос, более низкий. — Мы всё сделаем тихо.

Эмир узнала второй голос. Это был один из стражников из личной охраны Грора. Она замерла, стараясь не дышать.

— Ты уверен, что это сработает? — спросил первый.

— Baruk Khazâd,— ответил стражник. — Мы заплатили достаточно. Он сделает всё, что нужно.

Эмир не стала ждать больше. Она бесшумно развернулась и пошла прочь, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла.

Остаток месяца прошёл в привычной суете. Эмир занималась бухгалтерией хозяйственной части дворца, вносила коррективы, заполняла бумаги. Распределяла дары от подданных, послов других королевств, союзников — эльфов и людей. Сортировала почту и прошения к королевской семье.

Фрерин всё это время почти не показывался в коридорах, ссылаясь на недомогание. Лекарь навещал его дважды, но только качал головой и бормотал что-то невнятное о «дурных испарениях» и «слабости крови». Эмир пыталась пробиться к принцу, но стража у его дверей была непреклонна: «Принц-регент отдыхает, госпожа. Ему нельзя беспокоиться».

Одолеваемая дурными мыслями о детях, она уже собиралась идти в свои покои, когда в коридоре послышались быстрые шаги. Эмир обернулась. Из-за угла вылетел стражник, молодой, с перекошенным от волнения лицом.

— Госпожа! — выдохнул он, едва не сбив с ног пробегавшую мимо служанку. — Госпожа, там... принц...

— Что принц? — Эмир схватила его за плечо, заставляя остановиться. — Говори!

— Принц Траин приказал привести лорда Грора в Тронный Зал! — выпалил стражник, и его голос сорвался на фальцет. — Он хочет... он говорит, что лорд Грор предатель и должен быть казнён.

Эмир почувствовала, что вот-вот рухнет наземь.

— Что?!

— Его уже вызвали, госпожа. Стражники пошли за ним.

Эмир выпрямилась, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Беги к капитану стражи, — приказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Передай, чтобы никого не впускали в Тронный Зал без моего приказа. И чтобы никто — слышишь, никто! — не смел поднимать оружие, пока я не приду.

Стражник кивнул, но не двинулся с места. Его лицо было пепельно-серым, а губы дрожали.

— Госпожа, — прошептал он, — есть ещё кое-что.

Эмир схватила его за плечо.

— Говори!

— Принц Фрерин... — стражник сглотнул. — Его отравили. Лекари сейчас с ним, но... говорят, он в беспамятстве. Не приходит в себя.

Мир качнулся. Эмир схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Отравили? — переспросила она, не веря своим ушам. — Кто? Как?

— Не знаю, госпожа.

Эмир зажмурилась. В голове пронеслось: «Вот оно. То, чего я боялась. Детей моей госпожи убивают, а я не сберегла».

Она подхватила юбки и побежала. По длинным коридорам, мимо замерших в изумлении слуг, мимо стражников, которые прижимались к стенам, пропуская её. Она бежала так, как не бегала последние двадцать лет. И в груди у неё стучало не сердце — молот.