Глава 3. | Ментеныш

«Узнал ли ты меня? — спросил я его, — мы с тобою старые знакомые»(с) Пушкин, «Повести Белкина».

Глаза Бори округляются подобно моим, – Он узнал меня. Узнал же?

Я протягиваю руки, желая обнять старого друга, но Хенкин резко меняется в лице.

— Не двигаться! — Приглушенно, сквозь серые наушники, слышу я.

Я нарушаю указание, спуская беспроводные наушники на шею,– Реакции Хенкина не последовало.

Я охватываю его любопытным взглядом, – Высоким стал. Вот только лицо все такое же. Такое же недовольное.

Я нервно усмехаюсь.

— Борь, ты чего?

— Я не знаю, откуда Вы знаете мое имя, но для Вас я Хенкин Борис Константинович,

Ментеныш, – Киса не прогадал, достает удостоверение стажера, мельком его показывает и убирает обратно в нагрудный карман.

— стажер Патрульно-постовой службы. У Вас есть право хранить молчание! Все, что Вы скажите, может быть использовано против Вас в суде!

Я меняюсь в лице, – Либо он не узнал меня, либо узнал, но не может поверить. Одно из двух, но что истина?

— Борь, ты меня что, не узнал?

Боря молчит. Я указываю на себя пальцем.

— Алиса.

Он хмурится, – Я подмечаю, что конец его пистолета медленно опускается.

— Узнал?

Хенкин сердито фыркает носом, и вновь направляет в меня ствол.

Я обременяющее вдыхаю.

— Да блять...

Хенкин улыбается так, с издевкой, и кивает.

— Я вижу Вы вдоволь обо мне наслышаны.

— Конечно, мы ведь вместе были в Черной Весне. Рауль, Марина, Слепыш, которого я не застала. Забыл, что ли?

Хенкин мрачнеет и опускает пистолет.

— Не может быть. — Его голос дрожит, — Алиса умерла.

— А как я по твоему здесь стою? М?

Он поджимает губы и расторопно охватывает меня изучающим взглядом.

— Я понимаю, как это выглядит. Я тебе все расскажу, ты только, — Я указываю на пистолет, — валыну убери.

Хенкин усмехается и лениво опускает пистолет. Он смотрит на меня исподлобья и заключает:

— Если ты правда Алиса, то ты очень херово выглядишь.

Я ухмыляюсь, но мне все равно обидно.

— Это то, о чем я мечтала услышать. — Я кладу руку на сердце, — Спасибо, Борис Константинович!

Его улыбка исчезает. Он смотрит в сторону ушедшего наркомана, и с презрением спрашивает:

— Давно толкаешь?

— Я не толкаю.

Мы сталкиваемся взглядом. Мой теплый, по особенному ностальгический, его – до боли равнодушный.

— А что я тогда видел?

— Исключение.

Он хмыкает в кулак, и его голос становится располагающим.

— Ладно. Не хочешь, не говори! Но я не смогу тебя просто так отпустить. Ты нарушила закон.

Я жалостливо хмурюсь.

— Борь,

— Расскажи на кого работаешь, — Перебивает он. — а я, может быть, подумаю.

Я с украдкой киваю.

— Личная выгода.

— Она самая. Представляешь, что будет, если я, – практикант, дилера поймаю?

— Нет.

— Почет и уважение.

— Мы что, зеки что ли, чтобы за  почетом и уважением гнаться?

Хенкин со вздохом отвечает:

— А за честью гнаться, думаешь лучше?

Я промолчала, – И нет, и как бы да.

— Ладно.

Он хватает меня за левое предплечье и начинает волочить меня за собой, – Я пытаюсь отбиться. 

— Эй-й! Ты че творишь, а?

— Отведу тебя в изолятор временного содержания. С тобой там быстро разберутся.

Я возмущаюсь.

— В обезьянник, что ли?!

— Именно туда.

Я раздражённо фыркаю носом.

— Ладно-ладно!

Мы останавливаемся, – Хенкин охватывает меня взглядом.

— Слушаю.

— На Кису!

Он фыркает.

— Ну да, конечно! — Мы возобновили темп. — А че не на Геныча?

— Хэнк, клянусь, я не вру!

Игнор, – Хенкин крепче сжимает мое предплечье.

Я вздыхаю.

— Могу тебя отвести!

Мы остановились.

— Отведи.