Глава 4. | На мушке

Настоящий блеф — это когда сам в него веришь.(с) «Блеф»

16:34

Я открываю дверь уже в пустующую студию и смотрю на Ваню – Хенкин поступает тем же образом, нацеливая конец пистолета в мой бок.

Ваня поворачивается на скрип двери, вздымает брови и встаёт из-за ударных.

— Какие люди. — Говорит он.

— И тебе не хворать. — Кивает белобрысый. — Отвечай: на кого работаешь?

Ваня усмехается:

— На себя.

— Не ври.

Ваня разводит руками.

— Я и не вру. Знаешь, Хэнк, — Киса начинает подступать, — я много думал над тем, как у тебя могла сложиться жизнь.

— Я тронут. — Сыронизировал Хэнк.

— Но, я даже предположить не мог, что ты и вправду, сука, мусорнешься!

— Стой где стоишь! — Боря повышает голос и Ваня останавливается. — Иначе...

Хенкин приставляет дуло пистолета к моему правому виску, – Я с натугой сглатываю и в страхе смотрю на Ваню: его лицо равнодушное и кажется, его совершенно не волнует сложившаяся ситуация. Почему?

— Иначе что, выстрелишь? — Ваня усмехается. — Выстрелишь в человека, которого любил?

Боря отвечает молчанием – Ваня меняется в лице: теперь оно хмурое и столь серьезное, как тогда, когда я впервые потеряла стафф.

— Заканчивай, Хэнк! Мы оба знаем, что ты не выстрелишь.

Ваня делает шаг и сразу же останавливается – теперь на мушке он.

Кислов поднимает безоружные руки и хладнокровно произносит:

— Ну давай, ментеныш, стреляй.

— Ты делаешь ошибку, Кис! — подмечает Борис.

Кислов издевательски ухмыляется, ибо голос друга дрогнул.

— Я за свою жизнь сделал много ошибок. Хочешь, давай – закончи ее.

Хэнк выдерживает молчание, опускает пистолет и швыряет меня к Ваня – Ваня меня сразу же подхватывает.

— Почему ты такой упертый, а? — Негодует Хенкин.

— Я не упертый, я просто не тупой! — Отвечает Кислов, прижимая меня ближе к себе. — Хоть ты и в форме, – официально ты не мусор. Ты ебучий студент на практике! А студентам, как я знаю, не дают патроны, только если... Холостые. Ты бы меня не убил, но потратил бы патрон, за который будешь должен объясняться. Но ты же этого не хочешь – ведь так?

Хенкин убирает пистолет и недовольно фыркает:

— Хорошо, к черту тебя! Просто расскажи на кого ты работаешь и все – я оставлю Вас.

— Я же сказал: на себя! Хотя знаешь, ментеныш, я понимаю тебя: если бы я и работал на кого-то, я бы вряд ли проболтался. Геныч тому пример.

— Тогда ответить мне, наркоша, почему ты думаешь, что я не осмелюсь сдать тебя, – М?

— Наркоша? — Ваня улыбнулся. — Я так заметил, тебя всё ещё задевают мои клички, хотя... Сейчас для тебя это даже не оскорбления.

— Хватит заговаривать мне зубы! Отвечай!

— Какой злой, — усмехнулся Кислов, — не взорвись только от злости.

— Не испытывай,

— Я знаю, что ты меня не сдашь, — перебивает Ваня, — потому что я, для тебя, не просто «Наркоша».

Боря вздыхает:

— Да пошел ты.

Он разворачивается и уже намеревается уйти, но голос Вани его останавливает:

— С «Черной весной» не покончено.

Боря замирает в двери.

— Что?

Ваня выпускает меня из объятий – я отступаю назад. Кислов подходит к Боре, охватывает его расторопным взглядом и протягивает визитку, переданную Раулем.

— Это мое предположение.

Хенкин осматривает визитку, затем смотрит на Ваню исподлобья и внимает следующее:

— Я на улице с Раулем сцепился: он предложил поквитаться и дал мне это.

— Твое предположение, скорее всего не предположение, а правда. — Отвечает Хенкин и визитка переходит из рук в руки.

Ваня хмурится:

— О чем ты?

— Наши пистолеты были отданы Кудинову – со слов отца, он хотел их продать. Похоже, не продал.

Кислов подбоченился.

— И че терь, сука, делать?

— Возвращать.