Глава 20. Подарок на день рождения

Украшение дома в канун Рождества превратилось в хаотичный, смешной и невероятно тёплый ритуал. Никто из них до этого не занимался подобным — у Допплера не было времени, у Китаны — даже намёка на желание. Но в этом году всё было иначе.

— Чёртова штука, да как она так запуталась?! — Генри, сидя на качеле у дома, пытался распутать гирлянду, которая упорно превращалась в непонятный клубок.

— Милый, она же только из коробки, как ты умудрился? — усмехнулся Максимилиан, проходя мимо с коробкой наклеек на окна, которые нес в дом из машины.

Он наклонился и ловким движением выхватил гирлянду, начав методично её распутывать, предусмотрительно поставил перед этим коробку на пол.

— Вот смотри, системный подход.

— Системный подход мой... — Хэл встал, подошёл сзади и обнял его за талию, целуя в шею. — Я лучше снегом в тебя покидаюсь.

На улице, действительно, началась импровизированная битва искусственным снегом из баллончика. Они бегали, смеялись, как дети, их дыхание превращалось в облачка на морозном воздухе. Генри, более ловкий и быстрый, уворачивался, а Милли, делая вид, что серьёзно настроен, в конце концов поймал его, прижал к стене дома и стряхнул ему за шиворот пригоршню снега, что вызвало визг и смех.

Самым эпичным сражением стала доставка ели. Максимилиан купил огромную, пушистую искусственную ёлку.

— Осторожно, ветки! — кричал Китана, наблюдая, как его сильный и сосредоточенный мужчина пытается протащить дерево в дверь, но ветки с упрямством цеплялись за косяк.

— Ну и что ты её, как танк, тащишь! Нужно под углом!

— А ты не подсказывай, маленький чертенок, а лучше помоги! — огрызнулся Макс, но совсем беззлобно и даже нежно.

— Я помогаю — морально поддерживаю! — мальчишка скрестил руки на груди, делая вид, что критически оценивает ситуацию. — О, смотри, вот эта ветка явно хочет остаться на улице. Может, её отпустить на волю?

— Я тебя щас отпущу... — фыркнул Чолито, бросив злосчастное деревце, и бросился к хохочущему Хэлу, который быстро сообразил, что к чему и попытался убежать.

— Нет, Милли! Стой! Сперва елка! Ты пускаешь в дом холод! Заморозишь так Жужу! — останавливал его Генри, пытаясь манипулировать единственным растением в доме.

— Вот только я закончу с ней... тебе хана!

В конце концов, ёлка сдалась, и они, запыхавшиеся и счастливые, водрузили её в углу гостиной.

Зато выбор игрушек в магазине занял целых 3 часа. Они спорили над каждым шариком.

— Этот синий похож на твои глаза, когда ты злишься, — заявил Генри, держа в руках тёмно-синий шар.

— У меня нет таких глаз, — фыркнул Макс.

— Есть. Я вчера видел! Когда съел последний кусок пиццы.

— Потому что это была моя пицца!

Они купили гирлянды для окон, смешные носочки для подарков с вышивкой «Его» и «Его», и даже небольшого ангела для верхушки ёлки.

И вот, когда всё было готово, гирлянды зажглись, за окном падал мягкий первый снег, а в комнате пахло хвоей и печеньем, два агента упали на диван, обнявшись. Тишина была тёплой, наполненной мерцанием огоньков. Двое просто смотрели на свою маленькую, идеальную вселенную, и оба думали одно и то же: «Настоящее. Вот оно. И оно моё».

Именно в этот момент, в начале девятого вечера, раздался звонок. Не обычный, а особый, установленный Максимилианом для единственного контакта. Мелодия — нежная, фортепианная.

Мужчина замер на секунду. Он отпустил Генри, с которым как раз начал медленный, сладкий поцелуй на диване в гостиной, и потянулся к телефону на журнальном столике. На экране не было имени, только значок домика.

— Мама, — тихо сказал он Генри, прежде чем ответить. — Алло?

Генри притих, прислушиваясь. Голос в трубке был тёплым, мелодичным, с лёгким акцентом.

— Милли, солнышко! Ты в городе? — спросила Аврора.

— Да, мам. В этот раз командировка не совпала с праздниками.

— О, как я рада! Значит, приедешь? Хотя бы на ужин завтра. Я приготовлю твою любимую курицу в духовке.

Максимилиан посмотрел на Генри, который смотрел на него широко открытыми глазами.

— Я... мы приедем, мам. Я буду не один. С человеком, которого я люблю.

На том конце провода наступила пауза на несколько секунд, а затем взрыв радости: — Правда? О, милый, наконец-то! Конечно, привози! Я уже хочу его увидеть! Мальчик? Девочка?

— Мальчик, мам, — мягко улыбнулся Макс. — Его зовут Генри.

— Генри! Какое прекрасное имя. Жду вас завтра к 2 часам. Целую, сынок!

Положив трубку, Чолито обернулся к Хэлу, который уже сидел, обхватив колени, с лицом, полным паники.

— Ты... ты зачем согласился? Ты сказал «мы»? — выпалил Генри. — Милли, я не могу! Я не готов! Что я надену? Что я скажу? Я... я же даже не знаю, как это — нормально общаться с мамой! А если она спросит кем я работаю? А если я ей не понравлюсь? Она же твоя мама, она желает тебе самого лучшего, а я... я... — Он говорил всё быстрее, дыхание сбивалось.

Макс опустился перед ним на колени, взял его холодные руки в свои.

— Эй. Эй, смотри на меня. Дыши. Она полюбит тебя и ты ей уже нравишься.

— Как?! Она меня даже не видела!

— Потому что ты — моё счастье. А она этого ждала для меня годами. Ты ей понравишься. Ты нравишься мне. А её вкус — безупречен, потому что она воспитала меня, — он сказал это с такой тёплой иронией, что Генри невольно хмыкнул сквозь подступающие слёзы паники.

— А если я облажаюсь? Скажу что-то не то?

— Тогда я скажу, что ты просто стесняешься, и ты не облажаешься. Ты — Китана. Ты можешь вжиться в любую роль.

— Я не хочу играть никакую роль с твоей мамой! — почти выкрикнул Генри. — Я хочу... хочу ей понравиться по-настоящему.

— Вот и понравишься. Настоящий ты — самый лучший человек, которого я знаю. Доверься мне. И ей. А теперь... пойдем в душ и спать.

— Мне страшно, Чолито... — мальчишка вжался в объятия своего мужчины, который быстро поднял его на руки и понес в спальню.

— Не бойся. Я с тобой. Доверься мне... — тон Милли был словно гипноз, тепло его тела и нежные поглаживания маленькой жопки успокаивали Хэла.

Генри с раннего утра был на кухне. Он пек с фанатичной сосредоточенностью, как перед самой важной миссией в жизни. К полудню были готовы идеальный рождественский пирог с марципаном и три вида печенья. Всё аккуратно упаковано в красивые контейнеры.

Дорога до тихого, уютного дома в пригороде прошла в почти полной тишине. Китана молча смотрел в окно, сжимая коробки с выпечкой на коленях, пока Максимилиан пытался убедить своего любимого, что бояться нечего.

Аврора встретила их на пороге. Это была женщина лет шестидесяти, с русыми волосами, уложенными в элегантную причёску, и с такими же, как у Макса, тёплыми синими глазами, в которых светилась безудержная радость. Она обняла сына, а затем, отстранив его, взяла за руки Генри.

— Генри, дорогой мой! Наконец-то! Я так рада встречи! Заходи, заходи, замёрзли, наверное.

Дом пах корицей, яблоками и уютом. За обедом Аврора расспрашивала Генри с неподдельным интересом, без тени осуждения.

— Ты учишься или работаешь?

— Да, я... учусь. — Хэл осторожно подбирал слова, чувствуя, как Максимилиан под столом кладёт свою ладонь ему на колено, успокаивая.

— Генри проходит практику в качестве моего ассистента, мам. — вмешался Чолито, улыбаясь.

— О, а что тебе нравится? Чем увлекаешься? — не унималась любопытная женщина.

— Увлекаюсь... точными науками. И стрельбой.

— Стрельбой? О, Милли в юности тоже увлекался! У нас даже медали где-то лежат, — женщина оживилась.

Потом прозвучал вопрос, которого Генри боялся: — А родители твои, милый? Они здесь, в городе? Нам надо с ними познакомиться!

Воздух на мгновение застыл. Генри почувствовал, как горло сжалось. Он опустил глаза на тарелку.

— Мам, — мягко, но твёрдо вмешался Макс, не убирая руку с колена Генри, и взяв его ладонь. — У Генри нет родителей. Они погибли, когда он был совсем маленьким. Он вырос в приюте.

Аврора замерла. Её выражение лица изменилось... исчезла просто любопытная весёлость, появилось глубокое, материнское сочувствие. Она молча встала из-за стола, обошла его и присела на свободный стул рядом с Генри, придвинувшись вплотную.

— О, ребенок мой... — её голос дрогнул и женщина обняла его за плечи, притянув к себе.

Её объятия были тёплыми, крепкими, пахнущими ванилью и добротой.

— Прости мою бестактность. Теперь ты не один. У тебя есть мы. Этот большой котяра, — она кивнула на Макса, — и я. Ты слышишь? Можешь считать этот дом своим. И можешь называть меня мамой, если захочешь. А если этот паршивец, — она указала пальцем на сына, — когда-нибудь обидит тебя или сделает тебе больно, ты сразу звони мне. Я приеду и оттаскаю его за уши, даже если он больше меня на две головы.

Что-то хрупкое и долго сжимаемое в груди Генри с треском разбилось. Это были лёд сиротства, страх быть ненужным, боль от потерянного детства. Он не смог сдержаться... Тихие всхлипы переросли в рыдания. Китана уткнулся лицом в плечо этой незнакомой, но такой родной женщины, вцепился пальцами в ткань её платья на спине и плакал, как тот самый пятилетний мальчик, который потерял всё. Хэл плакал за все годы одиночества, за страх, за кровь на руках, за ложь, за маски. Он плакал, потому что впервые за долгую, бесконечную жизнь кто-то назвал его «ребенком» и предложил заботу просто так, не требуя ничего взамен.

Милли молча придвинулся ближе и положил руку ему на голову, гладя волосы. Его собственное сердце сжималось от боли за своего мальчика и в то же время переполнялось благодарностью к матери.

«Спасибо, мам...» — только губами произнес Макс, смотря на любимую женщину и та в ответ только улыбнулась.

— Ну, ну, ну, мой маленький... — она похлопывала его по спине, утешая. — Мама рядом...

Какое-то время Хэл ещё плакал и всхлипывал, но ни один из обнимавших его людей не сказал и слова. Они просто были рядом, даря тепло и любовь.

Аврора подарила детям на Рождество парные подвески с инициалами их имен на одной стороне и гравировкой «от мамы» на другой.

Эмоциональная буря вымотала Генри полностью к концу ужина. Едва машина тронулась, он, пристёгнутый на пассажирском сиденье, клонясь головой на бок, погрузился в глубокий, беспробудный сон. Слёзы высохли на щеках, оставив только слегка покрасневшие глаза и нос.

Максимилиан довёз его до дома, вынул из машины и на руках, как ребёнка, отнёс в спальню. Он бережно раздел своего любимого, уложил под одеяло и сам прилёг рядом, просто глядя на его спокойное, наконец-то беззащитное лицо.

Вот только спать долго Генри не стал. Через полчаса он открыл глаза в темноте. Не сказав ни слова, он повернулся к Максу и прижался к нему всем телом, ища не утешения, а подтверждения, что это реально. Что тепло, что любовь, что эта странная семья — всё это настоящее.

Его поцелуй был не жадным, а жаждущим. Он словно пил из Макса силу, устойчивость и реальность.

— Докажи, — прошептал он ему в губы, когда их дыхание сплелось воедино. — Докажи, что это правда. Что это не сон.

Максимилиан понял без слов. Его ответ был медленным, глубоким, невероятно сосредоточенным. Он не просто занимался с ним любовью. Милли заново выстраивал для Генри мир, кирпичик за кирпичиком, прикосновением, поцелуем, шёпотом и нежностью.

— Все реально. Ты мой мальчик. Моя любовь для тебя. Это наш дом. И маме ты понравился.

Каждое слово подкреплялось движением, лаской, проникновением. Этот был секс как обряд исцеления, как клятва верности не только друг другу, но и этому новому и такому хрупкому счастью.

Стоны Генри были тихими, прерывистыми, но в них не было боли — только огромное, переполняющее освобождение. Он цеплялся за Макса, как за якорь, отвечая на каждый его толчок, каждую ласку с отчаянной благодарностью.

— Не отпускай... никогда...

— Никогда, — клялся Максимилиан, чувствуя, как по его собственной спине струится пот, а в груди разливается жгучее, всепоглощающее чувство обладания и защиты.

Они продлили эту ночь до самого утра, пока за окном не посветлело, знаменуя наступление их первого настоящего Рождества. И когда Генри наконец уснул, уже не от изнеможения, а от глубокого, мирного удовлетворения, Милли знал — они прошли через что-то важное. Его мальчик не просто встретил его мать. Он, наконец, позволил кому-то, кроме него, прикоснуться к той раненой, одинокой части своей души, которая так нуждалась в исцелении.

Утро после Рождества началось с яичницы с беконом и... стратегического планирования.

— Значит, последняя звезда, — размышлял вслух Генри, ловко переворачивая яйцо на сковороде. — Можно попробовать организовать что-то масштабное. Благотворительный сбор для детской больницы от имени школы. Или обнаружить утечку данных в школьной сети и героически её устранить. Нужно что-то, что покажет не только лидерство, но и...

— Генри, — мягко перебил его Макс, обхватывая его сзади за талию и прижимаясь подбородком к его плечу. — Завтрак пахнет чудесно. А мой мальчик пахнет стрессом.

— Но, Чолито, время...

— Время отдыхать, — перебил мужчина, поворачивая мальчишку к себе и его глаза были серьёзны. — Ты выжал себя как лимон за последний месяц. Олимпиады, стрельба, викторина, всё это на фоне ежедневной игры в школьника. Если сейчас внезапно появится какое-то задание, а Китана будет не в форме, если с тобой что-то случится... — он замолчал, его пальцы крепче вцепились в бока Генри. — Я не переживу этого. Пожалуйста. Просто побудь со мной. Просто отдохни.

Генри хотел возразить, но увидел в его взгляде не приказ, а почти мольбу. Истинный, неподдельный страх за него. Его собственное упрямство сдулось, как проколотый шарик.

— Ладно, — сдался он, прижимаясь лбом к его груди. — Просто побудем вместе.

И эти две недели стали их маленьким раем. Они смотрели старые фильмы, закутавшись в один плед, спорили о сюжетах, об актерах. Ходили в маленькие кафе, где Хэл с азартом заказывал самый замысловатый десерт в меню, а Милли с улыбкой наблюдал, как он пытается съесть гигантскую порцию. Гуляли по вечернему городу, сияющему огнями, держась за руки, как обычные влюблённые. Трижды навещали Аврору. Она каждый раз сияла, накрывая стол.

— Он заставляет тебя улыбаться, сынок, — как-то сказала она Максу на кухне, пока Генри возился с её котом в гостиной. — По-настоящему. Я этого не видела годами.

— Он... он особенный, — просто ответил Милли, и в его голосе звучало всё.

Аврора видела и другое: как иногда взгляд Генри становился отстранённым, острым, будто сканирующим пространство. А через минуту он мог заливаться беззаботным смехом, пытаясь надеть на кота рождественский колпак. Этот контраст — взрослый, уставший человек в теле юноши и наивный, жаждущий тепла ребёнок — трогал её до слёз. Она понимала, почему её сын, всегда такой сдержанный и закрытый, привязался к нему всей душой.

— Так что, Максимилиан, что ты хочешь на день рождения? — невинно спросила Аврора, подавая на стол салат в последний день каникул, когда они приехали к ней в гости.

Генри замер с вилкой, на которой болтался кусок пасты. Он медленно перевёл взгляд с матери на Макса.

— День рождения? — переспросил он.

Аврора прикрыла ладонью рот: — Ой. Он тебе не сказал?

— Мама, сдала с потрохами. Да, малыш. Через десять дней. — Максимилиан вздохнул, с любовью качая головой на мать.

— И ты ничего не сказал! — воскликнул Генри.

— Потому что мне ничего не нужно, — пожал плечами Макс, беря его руку и целуя костяшки пальцев. — У меня уже есть всё, о чём можно мечтать: любимый человек и здоровая мама. Остальное — просто детали.

Но для Генри это стало самой сложной миссией в жизни.

«Что подарить человеку, у которого есть всё?» — Этот вопрос крутился у него в голове всю дорогу домой и все последующие дни...

***Возвращение в школу***

Все обсуждали каникулы: Таиланд, Альпы, испанские курорты. Хэл отмалчивался, думая о подарке. Теперь, помимо этой задачи, они с Чолито снова вернулись к обсуждению последней звезды. Шанс представился за 3 дня до дня рождения Милли. Они не знали, что он будет таким...

***Ювелирный магазин «La Perla» недалеко от школы Майклсон.***

Генри пришёл с чёткой, романтичной и в то же время прагматичной идеей.

Кольца...

И не просто кольца. Он выберет пару, и в одно из них, которое будет носить Макс, он вживит микроскопический маячок отслеживания. Не из недоверия, а из-за параноидальной, всепоглощающей потребности знать, что его любимый в безопасности. А заодно... он сделает предложение. Не официальное, конечно. Но как символ, как клятву.

Магазин был полон людей. Воздух звенел смехом, обрывками фраз, звоном стекла витрин. Пожилая пара примеряла браслет, молодая девушка с озорной четырёхлетней дочуркой спорила о серьгах с единорогами. Генри, проходя к секции с мужскими украшениями, на автопилоте оценил обстановку. Двое парней у входа, рядом с охранником. Слишком нервные. Слишком много оглядываются.

Консультант, улыбаясь, показал ему несколько моделей матовых парных платиновых колец с вставкой из камней. Генри уже почти решился примерить из них, когда прозвучал выстрел.

Грохот. Звон разбивающегося стекла. Охранник с хрипом осел на пол, хватаясь за грудь, где быстро расползалось алое пятно.

— Всем лежать! — заорал один из троих людей в чёрных масках, врывающихся внутрь, и его сообщники быстро захлопнули и заблокировали двери, угрожая продавцам. — Руки за голову! Кто нажмёт тревогу — умрёт первым!

Все в ужасе повалились на пол. Поднялась паника. И над этим хаосом вознёсся пронзительный, испуганный плач той самой маленькой девочки. Она рыдала, прижимаясь к матери.

— Заткни её! — рявкнул один из грабителей, нацеливая пистолет в сторону звука. — Или сейчас я её заткну!

Генри, лежавший рядом с витриной, почувствовал, как внутри всё леденеет. Страх людей, запах крови, детский плач — всё это отступило. Остался только холодный расчёт Китаны. Он видел, как люди на улице застыли у стекла. Помощь уже вызывали, по крайней мере, Хэл надеялся на это. Но сейчас, в эту секунду, пистолет был направлен на ребёнка.

Он медленно, очень плавно поднялся с колен, встал во весь рост, закрывая собой дрожащую женщину и её дочь.

— Угрожать напуганному ребёнку пистолетом — очень мужской поступок, — прозвучал его голос, такой спокойный, почти ленивый, но отточенный как лезвие.

Он смотрел не на того, кто целился в девочку, а на главаря, который стоял посередине и командовал остальным сгребать драгоценности в мешки. Тот резко обернулся. Глаза в прорезях маски вспыхнули яростью.

— Сопляк, жить надоело? А ну вернулся на своё место и лёг, сучка, иначе в твоей голове будет дырка! — Он направил оружие на Генри. — Торопитесь! — крикнул он своим.

Это была секундная потеря фокуса. Грабитель отвлёкся на своих подельников. Этого было достаточно.

Генри двинулся. Это не было похоже на движение человека. Это был срыв с места хищника. Два быстрых шага вперёд, левая рука — молниеносный захват и рывок ствола пистолета в сторону, правая — жёсткий, сокрушительный удар ребром ладони по запястью грабителя. Кость хрустнула, пистолет выпал. Не дав опомниться, Генри, вращаясь на пятке, выхватил оружие, и два точных, почти слившихся выстрела прогремели под сводами магазина. Двое других грабителей, у витрин, вскрикнули, хватаясь за правое плечо — их рабочие руки были выведены из строя.

Пять секунд. От рывка до последнего выстрела.

Главарь, рыча от боли и ярости, потянулся левой рукой за запасным стволом. Генри был уже рядом. Удар коленом в солнечное сплетение, захват головы, резкий поворот — и тело грабителя с глухим стуком рухнуло на пол, потеряв сознание. Ещё пять секунд.

В наступившей гробовой тишине был слышен только тяжёлый хрип раненого охранника и тихие всхлипы девочки, которую мать пыталась успокоить.

— Вы можете подняться, но не покидайте магазин, пожалуйста, — сказал Генри, и его голос снова звучал как у обычного, слегка взволнованного юноши, пока он шел к прилавку. — Извините за беспокойство. У вас есть шёлковые ленты? Для упаковки подарков? И ножницы...

Ошеломлённая продавщица молча протянула ему рулон широкой атласной ленты. Генри быстро и профессионально, снова демонстрируя пугающую эффективность, связал руки всем трём грабителям, затянув узлы так, что те не могли развязаться.

Именно в этот момент снаружи донёсся вой сирен. Генри разблокировал дверь и приоткрыл её.

— Полиция! Всем оставаться внутри, не паниковать! Помощь уже едет! — крикнул Хэл, обращаясь к людям, которые уже начали подниматься, и его тон не допускал возражений.

Когда полицейские ворвались внутрь, они увидели странную картину: три связанных грабителя, посетители, сидящие на полу или на стульях в шоковом молчании, продавцы, раздающие воду, и стройный юноша с каштановыми волосами, сидящий на корточках рядом с охранником. Он плотно прижимал свёрнутую куртку к его ране, спокойно разговаривая с ним.

— Держитесь, помощь уже здесь. Дышите. Всё будет хорошо.

Полицейские быстро взяли ситуацию под контроль. Генри, отойдя в сторону, дал первые краткие показания: был в магазине, нападавшие открыли огонь, и он воспользовался моментом невнимательности. Китана представился как Генри Траст.

Пока оформляли протоколы, а приехавшие медики увозили охранника и забинтованных грабителей, Генри стоял у витрины. Его взгляд упал на те самые платиновые кольца. Он мысленно поблагодарил судьбу за то, что не успел их купить и не ушел. Иначе все могло кончиться не так позитивно...

Телефон Максимилиана завибрировал, когда он уже сворачивал на их улицу. Неизвестный номер. Голос на другом конце был официальным, безэмоциональным: «Мистер Максимилиан Траст? Ваш подопечный, Генри Траст, находится в участке №7. Требуется присутствие опекуна для дачи показаний. Речь идёт об инциденте с вооружённым ограблением».

Мир сузился до точки.

«Вооружённое ограбление...» — Слова, как удары молота, отозвались в висках мужчины.

Он не помнил, как развернулся, как давил на газ, нарушая все правила. В голове крутились лишь обрывки кошмарных сценариев. Его мальчик. В перестрелке. Ранен. Или хуже.

Когда он ворвался внутрь, его взгляд мгновенно выхватил знакомую фигуру. Генри сидел на пластиковом стуле, спокойный, даже задумчивый. Но на светлой рубашке, на рукаве, у ворота — бурые, чудовищные пятна крови.

У Максимилиана перехватило дыхание. Сердце замерло, готовое разорваться.

— Я в порядке, Милли, — тихо, но чётко сказал Генри, поднимаясь, и встретился взглядом с газами Макса, полными животного ужаса. — Кровь не моя. Охранника.

Чолито не слышал слов. Он просто ринулся вперёд, сжав его в объятиях так крепко, что кости затрещали. Он дрожал.

— Я так испугался... — выдохнул он ему в волосы, голос сорванный и совсем неузнаваемый.

— Прости, — прошептал Хэл в его плечо, обнимая в ответ. — Прости, что заставил волноваться.

Макс, уже собравшийся, слушал показания, сжав кулаки под столом.

«Пользуясь невнимательностью... обезвредил... предотвратил возможные жертвы...» — Полицейские говорили с оттенком недоверия, пока не включили записи с камер наблюдения магазина.

На экране разворачивался шедевр холодной, смертоносной эффективности. Пять секунд хаоса, превращённые в отлаженный танец нейтрализации. Даже для Макса, знавшего, на что способен его партнёр, это зрелище было одновременно пугающим и захватывающим. Он видел, как полицейские обмениваются немыми взглядами. Никто из них не сделал бы это быстрее. Чище. Без лишнего пафоса...

Показания были взяты, и их отпустили. В машине царила тишина, но не тягостная. Максимилиан одной рукой держал руль, другой — крепко сжимал руку Генри на своём колене.

— Я не буду тебя отчитывать, — наконец сказал он, глядя на дорогу. — Потому что на твоём месте я поступил бы точно так же. Но, малыш... когда я увидел эту кровь... — он сглотнул.

— Знаю, — тихо отозвался Генри. — Я знаю. Больше не буду.

— Врёшь, — слабо улыбнулся Макс. — Будешь. Если будет надо... Но постарайся, чтобы «не надо» случалось чаще.

***День рождения Максимилиана.***

Ажиотаж начался во время второго урока. Видео, снятое прохожим, гудело во всех телефонах. Кто-то узнал в герое — Генри. На уроке у мистера Тернера телефон конфисковали, и сам Тернер, нахмурившись, нажал play. Его лицо стало каменным. Он узнал не только значок на рубашке, но и того, кто спас ему жизнь у бассейна.

Через десять минут после окончания урока по школьной связи прозвучал голос секретаря: «Всем ученикам и преподавателям незамедлительно проследовать в актовый зал».

Леонардо Майклсон стоял на сцене, как всегда безупречный и невозмутимый. Его речь была образцом риторики о мужестве, гражданском долге и скромности. А затем он кивнул. Зажёгся проектор.

На огромном экране, в тишине, замершей от предвкушения, развернулся тот самый ролик. А после — запись с внутренних камер магазина, с криками, выстрелами, и с тем, как один юноша превратил хаос в порядок за десять секунд.

Директор попросил Генри подняться на сцену.

Генри шёл, чувствуя на себе сотни взглядов. Волнение было, но поверх него — стальная уверенность Китаны, знающей, что игра идёт к развязке. Директор посмотрел на него.

— Мистер Траст. Почему вы не сочли нужным проинформировать школу о столь... выдающемся поступке?

— Я поступил так, как считал нужным в тот момент, сэр. Не для славы или признания. Я просто помог. — Генри встретил его взгляд прямо.

Леонардо медленно потер свою изящную седую бородку. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение и... понимание.

— Храбрость и безрассудство, — проговорил директор так, чтобы слышали все, — разделяет очень тонкая грань. Умение верно оценить риски и свои возможности — редкий и ценный дар. За проявленное исключительное мужество, хладнокровие и, что не менее важно, за скромность... — Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую, сияющую золотом звёздочку. — Школа Майклсон награждает вас, мистер Траст, седьмой звездой.

Тихий вздох восхищения прокатился по залу. Генри почувствовал, как ему на груди прикрепляют последнюю, самую желанную награду. Хэл внутри ликовал, но внешне лишь улыбнулся, чувствуя, как по щекам разливается краска. Он сделал это...

После уроков его окружили ученики, прося рассказать все в подробностях, но он тактично отказался, сказав, что ему нужно домой, потому что у брата день рождение.

Генри приехал домой на такси. Макс позвонил и сказал, что задерживается на задании, вернётся к десяти вечера.

Он стоял на кухне, нарезая овощи, и смотрел на лежащий на столе значок с семью звёздами, пока в духовке жарилось мясо.

«Я справился, любимый... я получил их все...»

Максимилиан вернулся раньше, в 9:30, не в силах ждать. Дом встретил его теплом, светом сотен маленьких свечей, мягкой джазовой музыкой и божественным ароматом жареного мяса. Он шёл на запах.

В столовой на столе стоял праздничный ужин. А на краю стола сидел его мальчик. На Генри не было ничего, кроме огромного золотого банта, повязанного на талии, скрывающего всё, что ниже, и двух коробочек в руках — одна побольше, аккуратная, вторая — маленькая, бархатная.

— Я приготовил тебе праздничный ужин... и три подарка, — голос Генри был томным, соблазнительным, но в глазах светилась чистая, детская радость. — Какой ты хочешь открыть первым?

Максимилиан замер на пороге, его взгляд скользнул от сияющих серых глаз к банту, к коробочкам, и обратно. В его глазах вспыхнул тот самый огонь: смесь голода, нежности и безграничной любви. Он медленно подошёл, его пальцы коснулись ленты банта.

— Этот, — прохрипел Чолито, и в его голосе не было сомнений. — Я хочу развернуть этот подарок первым...