Глава 19. Олимпиада

Последние семь дней перед Рождеством были похожи на абсурдную комедию с элементами фарса. С тех пор как Генри получил вторую звезду за «героическое спасение», среди отпрысков элиты началась негласная, идиотская гонка за подобной славой. Дуэли на благородство. Казалось, каждый ученик внезапно возжелал стать спасителем.

Сын владельца сети ювелирных магазинов, Кларк Вандербильт, решил, что спасение от огня — идеальный вариант. Он устроил небольшой поджог в туалете на третьем этаже, рассчитывая, что там окажется кто-то из младшеклассников, а он героически его вытащит. Он не подрасчитал, что в тот момент там будет племянник заместителя директора, страдающий астмой. Мальчика откачали, надышавшегося дыма, но живого. Кларка, несмотря на все связи отца, исключили в тот же день без возможности восстановления и записью в личное дело.

И вроде бы, что с того? Вот только Кларк был ключевым участником от школы по стрельбе из лука на предстоящих межшкольных соревнованиях. Школе оставалось либо сниматься с дисциплины, что было равноценно позору, либо срочно искать замену.

Его место за две недели до старта занял Питер. Всем казалось — идеальный вариант. Пит, несмотря на свой слегка вспыльчивый характер, был спортивным, амбициозным, и это поднимало его статус. Но за три дня до выступления случилось непредвиденное: Питер, катаясь с парнем, попал в небольшую аварию. Мотоциклист врезался в их машину. Подростки, уверенные в своей неуязвимости, не были пристегнуты. Питер отделался вывихом запястья. С такой травмой о луке не могло быть и речи.

Генри, услышав эту новость в раздевалке, почувствовал, как в голове щёлкнул холодный, четкий механизм расчета. Он тут же вышел в тихий коридор и набрал Милли.

— Чолито, слушай. Питер выбыл из соревнований. Место лучника свободно. Я могу его занять, — его голос звучал быстро, деловито. — Убью двух зайцев: отношения с Питером немного подлатаю, он будет мне должен, и звезду за личное первенство могу получить. Ты же помнишь, я в тире хорошо стрелял.

Максимилиан на том конце провода помолчал пару секунд, оценивая: — Логично. Давай. Договорись с тренером.

Но вечером дома, когда они сверили расписания, наступила пауза.

— Малыш, — медленно начал Макс, уставившись на экран планшета. — Стрельба из лука — 15:00. Олимпиада по психологии — 14:00. В одном здании, но в разных крыльях спортивного комплекса.

Генри, разогревавший ужин, обернулся: — Ну и что? Час разницы. Я уложусь.

— Уложишься? — Максимилиан поднял на него взгляд и лицо мужчины стало напряжённым. — В олимпиаде около двадцати сложных, развернутых вопросов. Это не тесты с галочками. Это эссе, анализ кейсов. Даже если ты все знаешь, нужно время, чтобы сформулировать. На тест по психологии дается час, ты должен уложиться в это время ещё и успеть на стрельбу. На бегу между корпусами собираешься переодеваться в спортивки?

— Я справлюсь, — упрямо повторил Хэл, но в его голосе уже прозвучала первая трещинка неуверенности.

— А если не справишься? — тон Макса стал твёрже, и он отодвинул планшет, подходя ближе. — Если из-за спешки сдашь психологию на средний балл? А потом во время стрельбы это осознаешь и настреляешь мимо мишеней? Ты останешься без звезды. Без обоих. Риск колоссальный и... ненужный.

— Ненужный? — Генри выключил плиту, повернулся к нему лицом к лицу. — Каждая звезда — это шаг к завершению задания, Чолито! Каждая! Я не могу просто так взять и отказаться от шанса! Я в стрельбе хорош! А психологию... Ты же сам меня готовил каждый вечер! И мистер Кристофер даёт мне материалы, которые мы не проходили. Я знаю больше, чем любой из них!

— Знать и уметь сконцентрироваться, выдать результат под давлением времени — это разные вещи, — настаивал Максимилиан, а его рука сжала крепче деревянную подставку, на которой лежал пирог, от внутреннего напряжения.

Он видел сценарий, где его мальчик, вымотанный, в расфокусе, терпит неудачу. И эта мысль жгла его изнутри.

— Я волнуюсь, что ты сломаешься. Поторопишься на психологии, разнервничаешься на стрельбе... и проиграешь всё.

— Значит, ты мне не доверяешь? — в голосе Генри прозвучала обида, острая и живая, не агента, а человека.

— Я верю в Китану! — резко парировал Макс. — Но я не могу отключить часть себя, которая любит тебя и боится за тебя! Видеть, как ты себя гробишь ради звёзд...

Они стояли посреди кухни, разделённые метром расстояния и пропастью страхов. Воздух наэлектризовался.

Генри глубоко вдохнул. Потом шагнул вперёд, закрывая расстояние. Он не стал спорить дальше. Он просто поднял руку и положил ладонь на щеку своего мужчины, его пальцы мягко вцепились в упрямые волосы у виска.

— Чолито, — прошептал он, и его голос вдруг стал низким, уверенным, тем самым, что принадлежал не Хэлу и даже не совсем Генри... это был голос Китаны. — Я — Китана. А она не провалила ни одного задания. Ни одного.

Его глаза, огромные и серьёзные, смотрели прямо в глаза Максу, не позволяя отвести взгляд. В них не было вызова. Была абсолютная, тихая уверенность. И обещание.

Максимилиан замер. Весь его гнев, всё беспокойство, словно волна, наткнулись на неприступный скальный утёс этой веры — веры Генри в себя, в их общее дело. Он видел в этом взгляде не браваду, а холодный, отточенный профессионализм... и любовь. Любовь, которая просила доверять.

Он закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони, и выдохнул. Длинно, сдавленно.

— Маленький чёртенок, — прохрипел он беззлобно. — Заговариваешь мне зубы.

— Не правда, — тихо парировал Генри, уже возвращаясь к своему обычному, чуть шаловливому тону. — Это я тебя целую.

И он потянулся, чтобы коснуться его губ своими. Это был не страстный, а примирительный поцелуй. Мягкий, долгий, говорящий без слов: «Я здесь. Я сильный. И мы вместе».

Милли сдался. Он ответил на поцелуй, обвив руками его талию и притянув к себе так крепко, будто хотел вобрать его в себя, спрятать от всего мира и его дурацких соревнований, поэтому поднял его под попку и понес в спальню.

Напряжение спора растаяло, превратившись в другую, более приятную форму энергии. Генри вёл. Сегодня это чувствовалось в каждом его движении — уверенно, почти властно. Он медленно, со знанием дела, раздевал своего мужчину, целуя каждый новый открывшийся участок кожи: ключицу, сосок на могучей груди, впадину живота. Его пальцы были твёрдыми, требовательными.

— Сегодня ты мой, — прошептал он, уже сбрасывая с себя футболку и прижимаясь своим голым телом к его более массивному телу на простынях. — И я докажу тебе, на что способна твоя Китана. Во всём.

Макс лишь откинул голову на подушку, отдавшись этому напору. Он позволил своему мальчишке удерживать его руки над головой, позволил исследовать своё тело губами и языком так, как тому хотелось. Это было доверие другого рода — абсолютное, интимное. Каждое прикосновение Генри говорило: «Смотри, я сильный. Я справлюсь. Я не сломаюсь».

И Чолито верил. Верил телу, которое так чутко отзывалось на каждую ласку, верил губам, что выжидали на его коже, верил пальцам, что с такой нежностью и в то же время уверенностью готовили его тело. Когда Генри вошёл в него, это было не завоевание, а утверждение. Утверждение их связи, баланса и правильности. Максимилиан, обычно столь контролирующий, позволил нахлынуть волне ощущений, позволил стонать, цепляясь за спину Генри, впиваясь губами в его плечо.

Это был секс-клятва. В каждом толчке, в каждом синхронном движении бёдер Генри словно повторял: «Я справлюсь. Мы справимся».

А Максимилиан, отвечая встречными движениями, беззвучно соглашался: «Да. Ты справишься. Мы — все сможем вместе».

Они достигли кульминации почти одновременно, в тихом, сдавленном крике, больше похожем на облегчённый выдох после долгого спора. Генри обрушился на него всем весом, спрятав лицо в изгибе его шеи, а Милли крепко обнял его, ладонью гладя по взмокшей спине.

— Затрахал, — выдохнул Макс, но в его голосе была только усталая, бесконечная нежность.

— Зато теперь ты веришь? — прошептал Генри, не открывая глаз.

— Верю, — признался Допплер, целуя его в макушку. — Верю в каждую клеточку. Но если ты хоть на грамм перегрузишь себя... я лично отменю все соревнования, взорвав это здание.

Генри рассмеялся, легонько куснув его за сосок: — Ты чересчур драматизируешь. Всё будет идеально.

И лежа в тишине, в сплетении конечностей, они оба почти верили в это. Почти... Однако теперь страх Макса был приглушён, а уверенность Генри — подкреплена этим странным, совершенным ритуалом примирения. Завтра снова начнётся игра. Но сегодня они были просто Генри и Макс. И этого было достаточно, чтобы дышать.

***Первый день соревнований. Вашингтон, «Капитолийский образовательный и спортивный комплекс „Олимп"».***

Здание напоминало гигантский кристалл из стекла и стали, взмывающий в небо над Потомаком. Внутри царила атмосфера напряжённого праздника: полированные полы отражали бегущие толпы учеников в форме престижных школ, повсюду сновали судьи с планшетами, а с потолка атриума свисали огромные баннеры с гербами учебных заведений. Соревнования проходили одновременно на нескольких уровнях: бассейны, спортзалы, тиры, конференц-залы для научных олимпиад.

Генри, в безупречной форме Майклсон, с холодным, сосредоточенным выражением лица, сидел в аудитории на олимпиаде по физике. Перед ним лежал комплект задач, достойных первокурсника технического вуза: квантовые парадоксы, расчёты термодинамики сложных систем, задачи на стыке физики и математического анализа. На всё отводилось полтора часа.

Он пробежался глазами по тексту, и внутри всё затихло, уступив место чистому, отточенному интеллекту Китаны. Мир сузился до формул и логических цепочек. Его рука, держащая ручку, двигалась быстро, почти без пауз. Через 44 минуты после начала он поднялся, отнёс работу судье и вышел в шумящий коридор, оставив позади вздохи и удивлённые взгляды конкурентов.

Теперь у него было два дня для контрольной подготовки к психологии.

И эта подготовка приняла необычный, но на редкость эффективный оборот. Максимилиан, используя все свои знания о человеческой психике и особенностях запоминания в состоянии стресса, устроил «практикумы».

— Опиши механизм вытеснения по Фрейду, — мог спросить он ровным голосом, в то время как его бёдра мерно и неумолимо шлепались о тело Генри, прижимая того к стене в душе.

— Э-это... — Генри захлёбывался, цепляясь за его плечи, его мысли путались между телесным наслаждением и необходимостью думать. — Защитный... механизм... удаление из сознания... травмирующих воспоминаний...

— Слишком обобщенно. Детализируй, — настаивал Макс, замедляя движения, чтобы дать тому собраться.

— Перемещение... в бессознательное... но продолжающее... влиять... — стонал Генри, уже почти не контролируя речь.

Или лёжа в кровати, когда Максимилиан медленно, с вызывающей нежностью ласкал его, он мог спросить: — В чём разница между классическим и оперантным обусловливанием по Скиннеру?

— Классическое... пассивная реакция на стимул... опера... аааах... действие... и его последствие... — выдыхал Генри, выгибаясь под его пальцами.

— Ты точно не делаешь ошибки специально, — как-то раз хрипло усмехнулся Макс, замечая, как Генри «забыл» ключевую деталь в теории Адлера, именно когда страсть достигла пика. — Чтобы я был... жёстче?

Пойманный на месте преступления, Генри только блеснул в полутьме глазами, полными озорства и вызова, и с следующего вопроса начал отвечать безупречно, заставляя Милли смеяться сквозь стоны, когда его мужчина отбросил нежности и стал двигаться жестче и быстрее.

— Маленький озабоченный чертенок... — фыркнул Чолито, схватив за талию мальчишку и вдалбливался в него словно сумасшедший.

— Предпочитаю... ах... подобное вдалбливание информации... еще... — с улыбкой стонал Хэл, а его голос звучал сбито от резких толчков.

***Два дня спустя***

Тест по психологии для одарённых 16-17-летних был изощрённым. Это не были простые вопросы. «Проанализируйте этический парадокс в эксперименте Милгрэма через призму современной нейроэтики». «Сравните подходы к лечению фобий в когнитивно-поведенческой терапии и психоанализе, указав сильные и слабые стороны каждого». Нужно было показать не только знания, но и умение структурировать мысль, не выходя за рамки вопроса, но и не упрощая его.

Генри работал, как скальпель. Он выделял ключевые аспекты, давал чёткие определения, приводил примеры, но избегал соблазна уйти в смежные темы, которые могли бы показаться блеском, но сочтены были бы отклонением от темы. Его ответы были лаконичными, насыщенными и предельно точными. Ровно через пятьдесят шесть минут он сдал работу.

Хэл выскочил из зала, на бегу смотря на часы, надеясь успеть в противоположное крыло комплекса.

Запыхавшийся, с прилипшими ко лбу от пота каштановыми волосами, с ярким румянцем на обычно бледных щеках, Генри влетел в помещение тира. Его серые глаза широко распахнуты, грудь вздымалась. Он опоздал на десять минут. Хэл должен был выступать в первой тройке.

— Траст! — учитель физкультуры, мистер Табарио, бывший морпех с лицом, словно высеченным из камня, махнул ему. — Я объяснил ситуацию. Тебя поменяли с участником из Блумер. Ты в четвёртой тройке. У тебя есть время. Переоденься. Дыши.

Генри кивнул, без сил что-либо говорить, и рванул в раздевалку. Скинув мокрую от спешки рубашку и брюки, он натянул лёгкую спортивную черную футболку и штаны. Несколько глубоких, контролируемых вдохов-выдохов — техника, которую в свое время мексиканцы вбивали в него долгими часами пыток. Сердцебиение успокоилось, взгляд прояснился, стал холодным и острым.

Когда его вызвали, у него в руках был стандартный школьный олимпийский лук. Он занял позицию. Мир снова сузился — теперь до мишени в семидесяти метрах. Звуки зала отступили. Было только его дыхание, натяжение тетивы, мушка, плавающая перед яблочком.

Выстрел. И ещё один. Десять раз тетива звенела, и стрела впивалась в мишень с сухим, точным звуком. Когда он опустил лук и подошли судьи, чтобы снять мишень, по залу пронёсся шепот, перешедший в гул. Все десять стрел сидели в десятке. Но это была не просто кучная стрельба. Одна стрела — в самом центре яблочка. Остальные девять — плотным, безупречным кругом вокруг неё, почти касаясь друг друга. Идеальная геометрия превосходства.

Первое место в индивидуальном зачёте по стрельбе из лука было его...

«Одна звезда точно моя!» — подумал он, улыбаясь,

**Командная викторина. Конференц-зал.**

Ведущий, профессор с театральными манерами, задавал каверзные вопросы. Команда Майклсон — Генри, Адам, Джесс, строгая брюнетка Вивиан и спокойный азиат Остин — сбилась в тесную кучку для обсуждения за круглым столом.

Вопрос звучал так: «В 1928 году Александр Флеминг открыл пенициллин, наблюдая за грибком, подавившим рост бактерий. Назовите ещё два знаменитых научных открытия, совершённых благодаря случайности или «счастливой ошибке», и кратко объясните их суть».

Обсуждение где шепотом, но очень активно.

— Рентген! Лучи! — сразу выпалила Джесс.

— Да, но второе? — нахмурился Адам. — Радиоактивность Беккереля? Нет, там тоже фотопластинки...

— Вискоза, — тихо сказал Генри и все посмотрели на него. — Химик Кросс пытался найти замену шёлку, экспериментировал с целлюлозой и азотной кислотой. Получил взрыв, а потом заметил вязкую массу — основу для вискозного волокна.

— И... закон Архимеда! — вдруг вспомнила Вивиан. — «Эврика!» в ванной.

— Идёт. Рентген, вискоза, — кивнул Генри и Адам быстрее всех нажал на кнопку.

Их ответ оказался верным.

Следующий вопрос был сложнее предыдущего: «В известном философском мысленном эксперименте «Китайская комната» Сёрла оспаривается одна из ключевых идей в области искусственного интеллекта. Какая именно идея и в чём суть возражения Сёрла?»

— Это про сильный ИИ, — начал Чарльз. — Что машина может обладать сознанием.

— Сёрл говорит, что можно манипулировать символами по правилам, как человек в комнате с китайскими иероглифами, не понимая смысла, — быстро сформулировал Генри, потому что помнил это из последней миссии со своим мужчиной с Аль-Маджиди. — Следовательно, синтаксис не порождает семантику. Машина не понимает, что делает.

— Идём с этим, — решила Вивиан и Джесс нажала кнопку.

Сейчас они приближались к финалу. Последний вопрос либо даст им безоговорочную победу с преимуществом в 3 очка, либо они проиграют с позорным отрывам в одно...

Напряжение висело в воздухе физической тяжестью. Счёт был почти равный. Адам дрожал, Джесс грызла ноготь. Генри сидел с прямой спиной, его взгляд был прикован к ведущему.

Последний решающий вопрос появился на экране посреди зала и ведущий его зачитал: «В конституционном праве США существует доктрина «fruit of the poisonous tree» («плод отравленного дерева»). Объясните её суть и приведите аналогичный по смыслу принцип в международном гуманитарном праве».

Команда Блумер замерла в нерешительности.

В команде Майклсон начались перешептывания.

— Это про доказательства, полученные незаконным путём! — прошипел Адам.

— Они недопустимы в суде, — подтвердил Чарльз.

— Аналогия? — Вивиан сжала виски.

— В международном праве... — Генри задумался на секунду, вспоминая то, чему учили в АНБ. — Принцип *ex injuria jus non oritur* («право не возникает из беззакония»). Или более конкретно — непризнание территориальных приобретений, достигнутых силой. По Уставу ООН.

— Бинго, — выдохнула Джесс.

Генри сам нажал на кнопку, его палец был твёрдым, как сталь.

Он дал чёткий и очень развёрнутый ответ. Судьи совещались несколько томительных секунд и кивнули.

Победа...

Команда школы Майклсон взорвалась криками. Они обнимались, подпрыгивали, даже сдержанная Вивиан смеялась, вытирая слёзы. Адам чуть не задушил Генри в объятиях.

— Мы победили... — улыбнулся Генри, а среди зрителей в зале уже нашел глазами Милли и прочитал по его губам ответ: «Горжусь тобой, моя Китана...»

Дома Милли устроил своему любимому праздничный ужин с вином, вкусной едой из любимого ресторана Хэла и жарким сексом.

— Я люблю тебя, малыш. — уже лёжа в кровати мокрый и довольный, Чолито в очередной раз признался в чувствах.

— За что? — вопрос был наивный, даже детский, но по интонации явно не риторический и точно требовал ответа.

— Ни за что. Я люблю тебя, кем бы ты ни был раньше или сейчас и кем бы ни хотел стать. Генри Траста — самого умного ученика школы Майклсон. Генри Нотли — очаровательного мальчишку, который сменил несколько приютов, прежде чем я нашел его. Кевина Олсена — уязвимого и напуганного мальчика, похищенного мексиканским картелем. Китану — легендарного агента АНБ, не провалившего ни одного задания. И самое главное... моего маленького озорного чертенка, который украл мое сердце и душу. Я люблю тебя, просто потому что ты — это ты, Генри. И буду любить не смотря ни на что... — Милли говорил это так просто, так непринужденно, и от его слов Хэл чувствовал себя в хорошем смысле уязвимым и слабым, и в то же время смелым и сильным.

— Я... убиваю людей, Чолито... —мысль слетела с языка раньше, чем мальчишка успел осознать это.

— Я знаю, любимый. — Макс ощутил как от этих слов его малыш сжался на груди, поэтому мужчина приподнял его лицо за подбородок указательным пальцем и чмокнул в губы с улыбкой. — И я хочу помогать тебе в этом. Купить тебе несколько новых ножей, сюрикенов, возможно... пистолет или даже гранаты... а хочешь... РПГ?

— Ты с ума сошел... — хохотнул Генри, но идея ему очень понравилась.

— Я серьезно... все, что захочешь... А авай купим ещё и парные костюмы для миссии? Вдруг когда пригодятся, м? — вдруг придумал Допплер и его Китана в одно движение уже оседлал его, спускаясь попкой к вновь вставшему скипетру любви.

— Сейчас я хочу только тебя... — Генри чуть приподнял ягодицы и снова опустился уже с членом внутри.

И очередные стоны, громкие и страстные, наполнили комнату, погружая двоих в океан любви...

На следующий день в школе уже не было занятий, но все учащиеся все равно пришли на церемонию вручения золотого кубка за победу в олимпиаде, и награждение победителей. Леонардо Майклсон, в своём безупречном костюме тройке с тонкой седой бородкой, вручал звёзды. Он называл имена, произносил лаконичные, изящные речи. На груди Адама теперь сияли 4 звезды, как и он сам, довольный и гордый. Подходили другие.

И вот последним вызвали Генри Траста.

— Мистер Траст, — голос директора звучал особенно торжественно. — Первое место в олимпиаде по физике. Первое место в олимпиаде по психологии. Первое место в стрельбе из лука. И ключевая роль в победе нашей команды в интеллектуальном турнире. Четыре свершения, четыре новых уровня превосходства.

Он взял со столика четыре маленьких, холодных золотых звёздочки и одну за другой прикрепил их на значок Генри. Щелчки были слышны в гробовой тишине зала.

— Шесть звёзд, мистер Траст. Вы устанавливаете планку, к которой теперь будут стремиться все. Поздравляю!

Генри чувствовал вес значков на груди. Шесть. Всего одна осталась. Он видел лица учеников: восхищение, зависть, уважение. Видел Питера, который смотрел на него с новым, сложным выражением, отца и старшую сестру Питера. Слышал аплодисменты.

Только вот внутри была одна-единственная холодная и ясная мысль: «Осталась одна. Три месяца до примерного срока теракта. Я не могу подвести Милли».

Когда собрание закончилось, и он выходил в пустой коридор, где его уже ждал быстрый обмен взглядами с Максимилианом, которого пригласили как опекуна Хэла.

А в голове Генри уже строил планы: Рождественские каникулы. Две недели без школы... Две недели, чтобы придумать, как заполучить последнюю, самую трудную звезду в самые короткие сроки, ведь родительский комитет из 18 человек — родители детей, учащихся в выпускном классе, каждые выходные встречаются на собраниях, где, возможно, по версии разведки, готовят уже не первый год самый масштабный теракт в истории...