Глава 17. Бис!

Звонок в школу Майклсон был кратким и естественным. Голос Максимилиана, слегка окрашенный заботливой тревогой, не вызвал ни малейших подозрений.

— Генри приболел. Несколько дней побудет дома. Спасибо за понимание. — Он положил трубку, и маска любящего старшего брата мгновенно сменилась холодной сосредоточенностью оперативника.

Генри, уже одетый в простые джинсы и свитер, ждал его у дверей, его глаза горели не детским любопытством, а острым, профессиональным интересом, ведь Чолито сказал, что они едут в его мастерскую по перевоплощению.

Конспиративная квартира встретила их стерильной тишиной. Хэл, едва переступив порог, замер, медленно проводя взглядом по пространству, похожему на гибрид лаборатории, гримёрки и штаба. Его внимание привлекли инструменты.

— Эти линзы — они только изменяют цвет или есть модели с микролинзами для коррекции формы зрачка при ближнем свете? — спросил он, поднося к свету одну из линз.

— Умница, — кивнул мужчина, когда его малыш задал правильный вопрос. — Есть и такие. Для глубокого внедрения, где могут смотреть в глаза с близкого расстояния. Но у них меньший срок ношения.

— Асимметричные линзы для смещения восприятия черт лица или стандартный набор для полной смены цвета радужки?  — спросил он, указывая на столик с оптикой. — И как вы решаете проблему бликов под специальным освещением? Состав покрытия собственный?

Максимилиан, снимая пиджак, не скрывал лёгкой улыбки: — Линзы двойного назначения. Внешний слой — корректирующий, внутренний — с антибликовым напылением. Состав засекречен, но основа — полимерная керамика. Блики убивают 98% спецосвещения.

Генри кивнул, уже переведя взгляд на ряды париков: — Волокно — термореактивный синтетик? Он держит структуру при перепаде температур лучше натурального. А краски... они должны быть устойчивы не только к воде, но и к спектральному анализу на остатки.

— Верно, — подтвердил Чолито, подходя ближе. — Краски трёхслойные. Внешний — маскировочный. Средний — блокирующий ультрафиолетовый и инфракрасный маркеры. Внутренний — защита кожи. Смываются только специальным составом.

Но настоящий восторг, сдержанный и глубокий, вызвало устройство в углу. Напоминающее нечто среднее между 3D-принтером и стоматологическим сканером, оно представляло собой комплекс из манипулятора с множеством тонких сопел и прозрачной куполообразной камеры. Внутри на кронштейне висела полупрозрачная силиконовая заготовка.

— Как это работает? — поинтересовался маленький чертенок, не отводя взгляда от устройства.

— Сначала лазерное сканирование лица или тела, на которое будет одета маска. После обработка фото и видео объекта, который нужно имитировать. Программа строит 3D-модель, затем можно вручную добавить детали: шрамы, родинки, морщинки, веснушки, — начал объяснять Макс. — Потом модель печатается на болванке слоями жидкого силикона. Ключевое — послойная полимеризация ультрафиолетом. Каждый слой тоньше человеческого волоса. Морщины проявляются только при надевании на живое лицо, когда материал растягивается.

Рядом, за стеклянной дверцей шкафа, как в мрачной галерее, хранились готовые лица. Каждое на своём манекене-подставке. Генри скользил взглядом по ним, пока не замер. На третьей полке слева смотрело на него строгое, знакомое лицо — мистер Эдгар Роллинз учитель английского, который всего месяц назад устроил ему разнос прямо в классе: «А вы мистер Траст? ЧТо для вас важнее – учеба или... внимание одноклассников?»

— Это был ты, — произнёс Генри. В его голосе не было вопроса, только плоская, безошибочная констатация факта.

Максимилиан вздохнул. В тот раз он переборщил. Перевоплощение в учителя для «контрольной беседы» было санкционировано для оценки рисков срыва легенды Генри из-за его того, что перед этим его мальчишка рассказал о Стеффане, который приглашал его в кафе. Но мотивы... мотивы были совсем не про операцию...

— Прости, — пожал плечами мужчина, в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. — Оперативная необходимость. Угроза срыва задания...

— Ты приревновал меня, да? — коварная и такая ослепительная улыбка озарила лицо Генри, который подошёл вплотную, закинув руки Максу на плечи, запуская пальцы в волосы Милли. — Это... возбуждает, Чолито. Чёртовски сильно возбуждает.

Генри смотрел снизу вверх в синие глаза Макса, и этот взгляд посылал волны такого интенсивного, почти осязаемого возбуждения, что по спине Макса пробежали мурашки, а внизу живота возникло знакомое тянущее тепло.

— Малыш... не сейчас... нам надо работать... уф... — не успел он закончить, как его рот был захвачен.

Горячий, юркий язычок маленького чертенка ворвался внутрь, настойчивый и требовательный, лишая возможности дышать. Это был не просто поцелуй. Это было нападение и закрепление права собственности одновременно.

Спустя неизвестно сколько времени, Генри оторвался от манящих губ, потому что еще секурнда и он точно начнет раздевать Макса, чтобы трахнуть. Их  припухшие, красные и влажные губы на мгновение соединила тонкая, блестящая нить слюны.

— Мы с тобой потом продолжим... — прошептал Хэл, его дыхание было частым и горячим.

Они сели за большой стол, превратив стену в интеллект-карту. На экране и на физической доске росли кластеры данных об Али Аль-Маджиди. Его научные работы. Распорядок дня. Любимый кофе: арабский, с кардамоном, без сахара. Аллергия на цитрусы. Привычка тереть мочку левого уха, когда нервничает, и самый частый жест тех, кто носит очки – он поправляет их указательным пальцем при этом отводя в сторону большой. Предпочтения в одежде: исключительно натуральные ткани, тёмные тона. Музыка: классический арабский мугам. И самое главное: типаж парней, которые его привлекают. Всего за три часа они выжали из предоставленных данных всё, что можно было выжать.

Именно тогда на телефон Генри пришло сообщение от Клементины: <Случайный контакт сегодня. Место: Центральная университетская библиотека, сектор научных периодических изданий. Время: 17:30. Цель будет там. Естественное взаимодействие. Не форсировать.>

Прочитав смс вместе, Максимилиан почувствовал, как внутри всё сжалось. Отпустить Генри, даже под прикрытием, в поле зрения цели — теперь, когда он знал, КТО этот Элиот на самом деле... Нет.

— Я не позволю ему увидеть тебя, — сказал он тихо, но с такой стальной интонацией, что Генри мгновенно покрылся мурашками. — Ты мой и только мой. Твоё настоящее лицо, твой взгляд... это не для него. Давай соберем для него идеального мальчика. Из тех типов, которые ему нравятся, согласно анализу.

На эти слова своего мужчины, произнесённые с низкой, собственнической ноткой, член Генри отозвался предательским пульсирующим движением. Это было дико, нерационально и невероятно возбуждающе...

— Ты даже не представляешь, как меня заводят твои собственнические инстинкты...

Следующие два часа они потратили на цифровое коллажирование. Используя базу лиц и парней, к которым Аль-Маджиди проявлял интерес (лайки, сохранённые фото в сети, снимки с парнями из отелей), они создали собирательный образ: утончённые, почти женственные черты, большие светлые глаза, мягкая улыбка. Идеальная приманка, но не лишённая индивидуальности.

— Садись, малыш. Будем творить магию, — похлопал Макс по стулу перед большим, хорошо освещённым зеркалом.

Магия действительно началась. Силиконовая маска отпала как вариант — в конце концов, Элиоту позже предстояло раздеваться, а края маски можно заметить на фото. Они не могли себе позволить их редактировать, поэтому все должно быть естественно и без ретуши, чтобы никто не мог подкопаться к истинности снимков. Поэтому Макс решил использовать комбинацию пластических накладок для изменения формы скул, подбородка, носа, и многослойного профессионального грима. Это была ювелирная работа. Специальный клей, силиконовые вкладки, основа, тональные средства разных оттенков для создания естественного объёма, тени, подчёркивающие новую форму глаз...

Почти три часа спустя в зеркале на Милли смотрел не его малыш, а очаровательный юноша лет двадцати. Кожа нежного розовато-персикового оттенка, большие, чуть раскосые глаза зеленого цвета с мелкими коричневыми вкраплениями, обрамлённые длинными, будто мокрыми ресницами. Курносый носик с милыми веснушками. Губы — пухлая нижняя и тонкая, чётко очерченная верхняя — были окрашены в естественный розовый цвет.

— Идеально... — выдохнул Генри, изучая отражение, а его голос звучал чуть иначе, выше, с придыханием. — Чолито, ты гений... можно я тебя трахну прямо сейчас?

— У нас нет времени, радость моя, — с сожалением, но твёрдо ответил Макс, хотя его собственное тело отчаянно протестовало, а член дернулся, набухая. — Мы должны быть в университете через два часа двадцать минут. А я ещё не выбрал себе маскировку.

— Мне нравится этот, — Генри, не вставая, повернулся и ткнул пальцем в одну из масок в шкафу — лицо молодого человека азиатской внешности, с выразительными чёрными глазами и острыми скулами.

— О, можно и его, — согласился Макс с лёгкой улыбкой. — Ким Тэён. Один из официантов на дипломатическом приёме три года назад в Торонто. Кореец. Думаю, подойдет.

Ощущение, что нахлынуло на Максимилиана в тот момент, было сложным: удовлетворение от работы, глубокая нежность к своему гениальному мальчику и... странное, новое чувство... безопасности. Они были командой. По-настоящему. И никаких секретов.

Превратившись в студентов, они заехали в магазин, чтобы купить Генри одежду, которая привлечет внимание: белую свободную рубашку, несколько цепочек на шею, узкие темно-синие брюки, подчеркивающие стройные ноги и ягодицы. Максимилиан тем временем внес их новые имена — Элиот Брингер и Ким Тэён — в список студентов согласно бейджам, которые он напечатал в квартире перед выездом.

Максимилиан — как тихий, сосредоточенный студент-программист Ким одного из местных университетов. Генри — как увлечённый ИИ-энтузиаст Элиот Брингер из Швейцарии, который оказался тут как студент по обмену. Они вошли почти первыми и заняли рассчитанные места: Генри в первом ряду, а Милли во втором, но на 3 кресла левее.

Лекция Аль-Маджиди «Этика самообучающихся нейросетей в условиях культурного разнообразия» была сложной. Хэл, ведомый тихими, чёткими подсказками в наушнике-невидимке от своего мужчины, задавал вопросы в точно выверенные моменты. Его голос, специально поставленный немного выше и мягче, звучал искренне заинтересованно.

— Профессор Аль-Маджиди, вы упомянули о культурном импринтинге в тренировочных данных, — сказал он после одного из тезисов. — Но как избежать бессознательного внедрения в архитектуру ИИ неких... метафизических предубеждений самой культуры-донора? Например, западный рационализм против восточного холизма. Не получим ли мы в итоге не универсальный инструмент, а цифрового шовиниста?

Аль-Маджиди замер, его глаза под стёклами очков блеснули интересом. Вопрос бил в самую суть его последней опубликованной статьи.

— Глубокое замечание, молодой человек, — ответил он, одобрительно кивая. — Именно для этого нужны междисциплинарные комиссии с обязательным включением антропологов и философов на этапе проектирования архитектуры. ИИ должен не просто «знать» о культурах, но и иметь встроенный модуль семантического плюрализма.

Чуть позже, когда речь зашла о проблеме обратной связи, Генри, после шепота Макса, снова поднял руку: — Если позволите, профессор. Вы говорите о «петле этической самокоррекции». Но кто устанавливает первоначальные этические константы для этой петли? Человек? А если разработчики, условно, из одной культурно-религиозной группы? Не создаст ли  это «этическую черную дыру», куда будут проваливаться альтернативные моральные системы?

Али Аль-Маджиди на секунду потерял дар речи. Этот юнец с внешностью херувима мыслил категориями, которые были понятны лишь узкому кругу специалистов мирового уровня.

— Вы... вы читали работы Бострома по гипотетическому суперинтеллекту? — спросил он, отложив указку.

— Частично, — скромно ответил Элиот. — Но мне кажется, его подход излишне технократичен. Он упускает фактор коллективного бессознательного как возможного источника «прошивки» для ИИ.

Позже Генри спросил: — А если нейросеть, анализируя социальные сети, предскажет массовые беспорядки с точностью 98%, должно ли государство иметь право на превентивное вмешательство? Где грань между прогнозом и провокацией?

Али явно заинтересованный, медленно улыбнулся: — Вы задаете вопросы, на которые у меня нет готовых ответов. Именно такие дискуссии нам и нужны.

После лекции Аль-Маджиди сам подошёл к Элиоту, пока тот якобы собирал вещи в рюкзак.

— Мистер Брингер, — сказал он, прочитав имя и фамилию на бедже, протягивая визитку. — Ваши вопросы... они нестандартны и очень проницательны. В четверг в Международном центре инноваций и цифровых технологий открывается наша закрытая конференция по кросс-культурным аспектам ИИ. Там будут коллеги из Оксфорда, Токийского университета, MIT. Места ограничены, но для такого мыслящего молодого ума... я готов попросить о дополнительном пропуске.... мне бы очень хотелось видеть вас там. Центр имеет гостиничный комплекс для участников, так что всё будет в одном месте.

Элиот сделал на лице идеальную смесь из робкой радости и глубокой благодарности: — Профессор, для меня это огромная честь. Я обязательно буду. Спасибо.

— Тогда... — в голосе чувствовалась неуверенность и смущение, но мужчина продолжил. — для регистрации и электронного приглашения мне нужен ваш номер телефона.

— Оу... конечно, мистер Аль-Маджиди. — Хэл достал из кармана рабочий телефон, на экране которого была часть фото цифрового кода по программированию ИИ, и конечно же, Али повелся на это.

С помощью NameDrop* они обменялись контактами.

*(от автора: NameDrop — функция, которая позволяет делиться контактами с другими пользователями iPhone через касание гаджетов.)

Кивнув, Аль-Маджиди удалился. Генри встретился взглядом с Максом, который стоял в трех метрах от входной двери, делая вид, что печатает в планшете. Взгляд «корейского студента» был непроницаем, но Генри уловил в нём сверкнувшую, как лезвие, вспышку триумфа. Первый контакт установлен. И цель сама протянула руку.

Теперь миссия официально начиналась. И они сделали это вместе... Генри сел на первый попавшийся автобус, а Максимилиан на рабочем авто двинулся за ним. Через 3 остановки, маленький чертенок вышел, прошел к ближайщему магазину, купил две содовых и бургеры, а после сел в машину к своему мужчине, которая уже ждала его на подземной парковке.

Едва дверь конспиративной квартиры захлопнулась, Генри прижал Чолито к косяку. Адреналин от успешно сыгранной первой встречи с Аль-Маджиди кипел в крови, требуя выхода.

— Хочу тебя... — прошептал он, впиваясь губами в шею Макса. — Прямо здесь и сейчас. Сказал же — твоя собственническая нотка меня заводит.

— Не у двери, маленький чертенок, — выдохнул Макс, но его руки уже расстегивали ремень на брюках Генри. — Хочешь, чтобы соседи вызвали полицию из-за подозрительного шума?

— Пусть вызовут, — Хэл укусил его за нижнюю губу. — Я им предъявлю удостоверение. Спецоперация по доведению напарника до белого каления.

Они, сплетясь в грязном поцелуе, двинулись к спальне, оставляя за собой след из одежды. Генри стащил с Макса рубашку, та запуталась в часах.

— Аккуратнее с техникой, — проворчал Чолито, но его протест утонул в очередном поцелуе.

— Технику потом заменим. А вот это... — Генри ладонью обхватил твердеющий член Макса сквозь ткань брюк, — это изменяется только одним способом...

Они рухнули на кровать. Маленький чертенок мгновенно оказался сверху, прижав бедра Милли к матрасу.

— Давай проверим, выдержит ли грим наш секс... — Он прикусил мочку уха своего мужчины, а свободной рукой ловко расстегнул его брюки. — Если слезет — значит, плохой грим. Придется писать жалобу на того, кто его наносил...

— Ты... — начал Допплер, но слова превратились в стон, когда Генри взял в рот его уже полностью вставший член, без прелюдий, глубоко и уверенно. Его пальцы впились в простыни. — Развратник... Ох...

Генри ненадолго оторвался, губы блестели.

— Я не развратник... это практика изучения целевой зоны, — сказал он похабно, проводя языком по головке, а глаза сверкали, как две звезды. — Твоя зона реагирует на стимуляцию с эффективностью в 98%.

— Ты маленькая сволочь... — застонал Макс, но бедрами потянулся навстречу.

— Ага, твоя сволочь, — усмехнулся Хэл и потянулся к тумбочке, одной рукой доставая лубрикант. — И сейчас эта сволочь проведет операцию по глубокому внедрению... Без одобрения центрального командования.

Он нанес гель на пальцы, быстро подготовив Чолито, но без излишней церемонности, потому что оба были уже на пределе. Затем натянул презерватив на себя и одним плавным, но неумолимым движением вошел.

Дыхание Максимилиана прервалось на пару секунд, а глаза широко открылись.

— Да... вот так... — выдохнул он, обвивая ногами спину Генри. — Мой... мой дерзкий напарник...

— Твой, — хрипло подтвердил Китана, начиная двигаться.

Его ритм был яростным, будто хотел стереть память о чужих взглядах, которые ловил сегодня.

— Только твой. Никакого очкастого профессора...

— Не... не вспоминай его сейчас... — Макс закинул голову назад, когда Генри нашел его самую чувствительную точку.

— А что? Ревнуешь к будущему образу? — Генри ускорился, его голос срывался. — Не бойся... я... с ним буду просто работать... а вот так... — он вогнал себя глубже, — так я только с тобой...

Это стало последней каплей. Милли, сдавленно вскрикнув, кончил, его тело вздрагивало в судорогах наслаждения. Хэл, почувствовав это, издал низкий рык и, сделав еще несколько резких толчков, достиг пика сам, обрушившись всем весом на своего мужчину.

Они лежали, тяжело дыша. Грим на лице Генри и правда почти не пострадал — лишь слегка лоснился на висках.

— Видишь? — Чолито, отдышавшись, провел пальцем по щеке своего мальчишки. — Качественный продукт. Выдерживает высокие нагрузки и повышенную влажность.

— Зато мой грим в районе глаз поплыл, — хмыкнул Генри, касаясь пальцами влажных ресниц.

— От слез...

— Ага, от слез счастья, — Хэл скатился с него на бок, обнимая за плечи. — Ладно, серьезно. Тоналку надо на дышащую менять. А то на конференции, если придется нервничать, потечем, как новобранцы на первом задании.

Позже, под душем, смывая с себя остатки чужих лиц, Макс мысленно прокручивал детали предстоящего. Джерри так и не прислал подробностей о предпочтительной роли Аль-Маджиди во время секса. Придется импровизировать. А на телефоне Генри уже лежало новое сообщение — официальное приглашение от профессора.

***Международный центр инноваций. Утро конференции.***

За два часа до открытия Максимилиан уже был на месте. Его цель — профессор Виктор Шелдон, 58 лет, специалист по кибербезопасности из Технологического института штата, человек необщительный и страдающий гипертонией, чье внезапное «недомогание» не вызвало бы особых вопросов. Подлинный Шелдон уже мирно спал в своем номере под воздействием седатива, а Допплер, в безупречной силиконовой маске и с тщательно подобранным тембром голоса, занимал его место, кивая знакомым коллегам сухой, вежливой улыбкой.

Генри, уже как Элиот Брингер, вошел в лекционный зал позже. Его скромное, но стильное появление не привлекло лишнего внимания, кроме одного человека. Во время доклада Аль-Маджиди об этических дилеммах в машинном обучении, Элиот ловил каждое слово, а в паузах задавал вопросы. Не слишком частые, но выверенные, бившие точно в слабые места или, наоборот, развивавшие самые сильные дискуссии. Эти вопросы приходили в его незаметный наушник от Шелдона, сидевшего на заднем ряду.

— Профессор, — прозвучал чистый голос Элиота после одного из утверждений, — если ИИ обучается на данных, отфильтрованных алгоритмами, которые также созданы людьми с их когнитивными искажениями, не получим ли мы замкнутую петлю субъективности, выдаваемую за объективную истину?

Али Аль-Маджиди замер, его взгляд заинтересованно выхватил в зале юношу с умными глазами. Ответ был долгим и подробным. Мост был наведен.

После долгих дискуссий все участники переместились с банкетный зал. Вино лилось рекой, разговоры гудели. Элиот, томясь с бокалом совиньон блан у стены, стал идеальной мишенью. Али сам подошел к нему, начав разговор о тонкостях семантического анализа в английском языке. Генри отвечал уверенно, с благодарностью мысленно целуя Макса за те многочасовые ночные ликбезы, когда тот, как энциклопедия, вбивал ему в голову основы программирования и возможные варианты для разговоров о ИИ.

Именно в этот момент, пока внимание Али было приковано к персиковым губам Элиота, один из официантов — подвижный, невзрачный мужчина — «случайно» задел профессора. Извиняясь, он поправил скатерть, а крошечная капсула с прозрачным содержимым растворилась в бокале мерло в руке Аль-Маджиди. Препарат был хитрым двухкомпонентным коктейлем. Первое вещество вызывало быстрое, но не смертельное недомогание: тошноту, головокружение, слабость. Второе — мощный барбитурат длительного действия, но с химической «блокировкой». Активировать его мог только карбонат кальция (CaCO3), выступающий катализатором реакции. И как знал любой врач, карбонат кальция — активная основа большинства антацидов, лекарств от изжоги.

Диалог начался минут через двадцать.

Али, бледнея, поставил бокал: — Извините, молодой человек, я... я чувствую некоторое недомогание.

— Профессор? Вам дурно? Вы хотите присесть?

— Голова кружится и... эта проклятая изжога. Видимо, стресс и местная кухня играют со мной злую шутку. — Али ответил, прижимая ладонь к солнечному сплетению, его лицо искривила гримаса.

— О, я вас прекрасно понимаю! У меня с детства гастрит — наследственность и нервы. Я просто ношу с собой спасительное средство. Оно и кислотность снимет, и самочувствие улучшит. Оно в моём номере. Позвольте помочь. — искренняя нежная улыбка и заботливый тон очень нравились мужчине, тем более юноша был в его вкусе.

***Номер 407.***

Али, уже заметно пошатываясь, позволил провести себя до номера. Элиот быстро налил воды, а затем достал из своего рюкзака фабричную, запечатанную упаковку таблеток — самый обычный антацид на основе карбоната кальция и магния. Его гастрит был частью легенды, тщательно прописанной в медицинской карте Элиота Брингера.

— Вот. Иногда одной достаточно, но при сильном приступе я принимаю две. Они безопасны. — протянул он стакан с водой и блистер Али.

— Спасибо... вы очень добры. Я чувствую себя таким неловко... — мужчина выдавил сразу две таблетки и закинул в рот, запивая.

— Не стоит. Выпейте и просто отдохните.

Али проглотил таблетки. Карбонат кальция выполнил свою двойную функцию: начал гасить мнимую изжогу и выступил тем самым химическим ключом. «Заблокированное» снотворное вступило в реакцию. В течение пяти минут профессор провалился в глубокий, непробудный сон, его дыхание стало ровным и тяжелым.

Пока Генри аккуратно убирал упаковку, стирая отпечатки, на его телефон пришло видео с аккаунта Милли, явно пересланное. Короткое, не для посторонних глаз. На записи настоящий Али Аль-Маджиди в приватной обстановке был откровенен в своих выражениях на родном языке с молодым юношей во время секса. Китана тяжело вздохнул, сжав трубку, и в ответ отправил лишь стикер с сердечком. Задание есть задание, но милашничать со своим мужчиной никто не запрещал.

***Номер 409.***

Через общий, широкий балкон Генри перебрался в соседний, идентичный номер. Всё было одинаковое: та же мебель, те же царапины на стеклянном столике. Он отпер входную дверь и спустя 3 минуты вошел Максимилиан в маске профессора Шелдона.

Они оба прошли в ванную, где при свете ярких ламп, Генри помогал Максу превращаться в Али. Силиконовые накладки, грим, затемняющий кожу спрей, идеально подобранный костюм-близнец, очки. Через сорок минут у входной двери в комнате 409, стоял Аль-Маджиди, так же опираясь на Элиота, как и настоящий.

— Ты посмотрел видео? — тихо прошептал Допплер, склоняясь к уху своего мальчишки.

— Да. — ответил он так же тихо, и покраснел.

Они двинулись в сторону спальни. Для скрытых камер в номере и наблюдателей в здании напротив картина была ясна: профессор, слегка нетвердый на ногах, опирается на заботливого студента, что-то шепчет ему. Уши Элиота залились краской.

— Я буду нежным... — прозвучал шёпот ставший последним их личным моментом Генри и Милли, и начинающим показательное выступление Али и Элиота.

Поцелуй, сначала робкий, почти стыдливый, быстро превратился в нечто жадное, требовательное. Руки профессора обвили хрупкое, казалось бы, тело Элиота.

Раздеваясь на пути к кровати, они создавали разительный контраст: смуглая, искусственно состаренная кожа Али против молочно-белой, почти сияющей кожи Элиота. Голос, звучавший в полумраке, бормотал те самые похабные фразы из видео, но руки, касающиеся Генри, были руками Макса — их давление, их знакомая твердость, их скрытая нежность сквозь грубую игру были ему известны до слез.

Камеры ретранслировали в штаб-квартиры ЦРУ и АНБ картину идеально разыгранного совращения. Для двух людей в центре этой лжи это была самая сложная и самая необходимая правда — защитить друг друга, спрятав свою любовь в самом сердце чуждой им роли...

Свет в номере был слегка приглушенным, золотистым, скользящим по белоснежным простыням. Али, вернее, Милли в роли Али, скинул с Элиота последнюю деталь одежды, оставив его лежать обнаженным и беззащитным на кровати. Сам же он лишь расстегнул брюки, освободившись, но оставив на себе темную шелковую рубашку, которая скользила по его теперь смуглой коже. Контраст был огненным: его искусственно затемненная, крупная ладонь на фоне фарфорового бедра Генри.

— Такое маленькое и нежное тело... и все же каждый раз как в первый, — прошептал он голосом Али, с густым, бархатным акцентом.

Его руки начали свое путешествие, медленное и неумолимое. От щиколоток, обхватывая стройные икры, чувствуя, как под кожей дрожат мышцы. Пальцы скользили выше, по внутренней стороне бедер, избегая самого желанного места, оставляя после себя нетерпение.

Мальчишка трясся. Это была смесь дикого возбуждения, адреналина от обмана и странного, щемящего стыда от этой игры, за которой он точно знал, что наблюдают другие агенты. Он скулил, когда большая рука обхватила его ягодицу, сжимая почти болезненно.

— Профессор... — вырвалось у него прерывистым шепотом.

— Нет, habibi, — поправил его Али, наклоняясь так, что губы почти касались его уха, а голос звучал как приказ, но в нем таилась мольба. — Зови меня так. Это значит «мой любимый», «моя душа». Только так.

— Habibi... — повторил Элиот, и слово, чуждое и сладкое, обожгло его сильнее любого прикосновения.

Когда темные пальцы наконец обхватили его напряженный, влажный от возбуждения член, Генри вздрогнул всем телом, широко раскрыв глаза. В них было неподдельное, чистое удивление, идеально вписывающееся в легенду.

— Это... мой первый раз, — выдохнул он, и в его голосе не было игры.

В этот момент это была чистая правда Элиота, слившаяся с его собственной трепетной уязвимостью.

— Вижу, ya amar (мой месяц), — ответил Али, и в его голосе вдруг прорвалась та самая, истинная нежность Макса, которую не могла скрыть даже идеальная маска. — Я буду бережным. Как с самым драгоценным сокровищем.

Подготовка была не просто тщательной — она была ритуалом. Али использовал прохладную смазку с легким обезболивающим, которую сам же и оставил в этом номере, нанося ее сначала на свои пальцы, а затем с бесконечным терпением на канал Генри. Первый палец вошел почти незаметно, скользнув внутрь с сопротивлением, которое тут же сменилось податливой, обжигающе горячей теснотой.

Холодок смазки, потом — странное, и какое-то инопланетное чувство наполнения. Не больно. Просто... непривычно. Чужое. Юноша замер, прислушиваясь... но потом Али пошевелил пальцем, изменил угол, и внутри что-то дрогнуло, послав по позвоночнику короткую, ослепительную молнию чистого удовольствия. Элиот ахнул.

Второй палец присоединился, растягивая, готовя. И вот уже три пальца двигались внутри него с методичной, почти научной настойчивостью. И тут Генри понял...

Остро, животно: трех пальцев было мало.

Его тело уже хотело большего. Оно сжималось на двигающихся пальцах, требуя заполнения, судорожно и влажно. Али замер на мгновение, наблюдая, как тело Элиота выгибается на простынях, отзывчивое и трепещущее под ладонями. Три пальца, скользившие внутри него, нашли свой ритм — настойчивый, растягивающий, готовящий. Генри стонал, уткнувшись лицом в подушку, его спина была влажной от пота.

Именно тогда, чувствуя, как внутренние мышцы мальчика начинают не просто принимать, но жадно обволакивать его пальцы, требуя большего. Али медленно, не отрывая взгляда от прекрасной Китаны, высвободил левую руку. Его пальцы, блестящие от смазки, потянулись к пуговицам на своей темной шелковой рубашке. Каждая расстегивалась с тихим, отчетливым щелчком, звучавшим в тишине комнаты громче любого слова.

Генри издал жалобный, протестующий звук от внезапной пустоты, но протест замер на его губах, когда он увидел, что делает Али. Тот скинул рубашку одним плавным движением через голову, и она беззвучно упала на ковер. Теперь перед Генри предстала вся его смуглая, мощная верхняя часть тела — рельеф мышц, подчеркнутых искусственным загаром, тень между грудями, темные соски, завитки темных волос. Контраст стал еще более разительным, почти варварским: его зрелая, грубоватая сила против хрупкой, молочно-белой наготы юноши.

— Не бойся пустоты, habibi, — прозвучал его низкий голос, пока он натягивал презерватив, а глаза, горящие в полумраке, не отрывались от Элиота. — Сейчас я дам тебе кое-что лучшее, чем пальцы.

Он снова наклонился, и теперь кожа к коже он касался его живота, его груди. Жар от загорелого тела обжег Генри. И тогда, под этим немым, визуальным актом обнажения, под тяжестью этого нового, полного контакта, головка члена уперлась в готовую, податливую дырочку. Момент был совершенным: символика сброшенной одежды, как последнего барьера, и немедленное, физическое его преодоление.

Теперь между ними не было даже шелка. Была только кожа, пот, жар и всепоглощающее чувство, что отныне скрывать нечего.

— Ах... — громко вздохнул Генри, ощущая боль.

Эбыл не просто толчок. Это было завоевание территории. Широкая, тупая головка уперлась, надавила, преодолела первое тугое сопротивление колечка мышц с мягким, влажным шлепком и вошла. Элиот вскрикнул и воздух вышел из легких одним порывом.

(от автора: тут должен быть арт, но ваттпад не разрешит, поэтому модно посмотреть в тг канале)

— Ш-ш-ш-ш... — Али попытался его успокоить, слизав с уголка глаза скатившуюся слезинку.

— Профессор, пожалуйста...

Чувство наполнения для парня, чья попка была ещё девственной, было всепоглощающим и ошеломляющим. Он чувствовал каждый миллиметр, каждую пульсацию. Казалось, его заполнили до горла, до самых глаз, из которых текли слезы. Это было тесно, невероятно тесно, почти болезненно, но под тонким слоем обезболивающего клокотала яростная, темная волна чего-то невероятного. А потом Али пошевелил бедрами... и попал точно в цель...

Это было похоже на удар током, но током из чистого, концентрированного света. Острая, сладкая волна ударила от самого копчика, разлилась жаром по низу живота, заставила его член подскочить и выбросить прозрачную каплю. Генри заскулил, вцепившись пальцами в простыни. Его глаза закатились. Стимуляция простаты для него сейчас казалась каким-то невероятным колдовством.

— Allah... Как ты тесен... — прошептал Али, и в его удивлении тоже не было игры.

Это был Милли, пораженный пожирающей, невероятной теснотой.

— Как... как он вообще... поместился? — задыхаясь, выдавил Генри, и его губы растянулись в безумной, счастливой улыбке сквозь набегающие слезы.

Это была не боль, не страх, не шок. Это был восторг.

И тогда началось то, что нужно было для операции «Бледный рассвет».

Ритм — быстрый, почти яростный. Али вышел практически полностью, оставляя лишь головку, растягивая воспаленное, чувствительное кольцо, чтобы снова вогнать себя до самого основания с громким, пошлым и влажным шлепком.  И снова... И снова...

Каждый такой цикл — вытаскивание и глубокое проникновение — зажигал внутри Генри новый фейерверк. Он уже не понимал, где боль, где удовольствие. Это сплавилось в один безумный коктейль. Элиот на кровати кричал, хрипел, молил, скулил, обнимая могучую спину Али, чувствуя, как прилипает их потная кожа.

Спустя полчаса этого сладкого безумия они кончили почти одновременно. Оргазм Генри снес крышу, вырвался белой тьмой, в которой искрились звезды. Он бился в конвульсиях, чувствуя, как внутри него пульсирует и наполняет презерватив горячая волна. Али, сдавленно рыча, рухнул на него, и они замерли, слипшись, слушая, как их сердца пытаются проломить ребра и выпрыгнуть.

Али отнес Элиота помыться, там где не было камер.

В большой круглой ванне Генри лежал в теплой воде, раскинувшись, как морская звезда. Его лицо, заплаканное и покрасневшее, должно было быть зафиксировано камерами. Макс, уже снявший маску Али, стоял на коленях рядом. Он помогал своему мальчику прочистить канал, его движения были до неприличия нежными и заботливыми. Вода окрашивалась в мутный оттенок от геля для душа.

— Ты был невероятен, — приговаривал Макс, целуя его то в плечо, то в макушку. — Моя храбрая, прекрасняя Китана. Мы это сделали...

Они вернулись в номер к настоящему Али, через тот же балкон. Раздевая его молча, они действовали как единый механизм. Максимилиан не позволил Генри даже прикоснуться к нему — встал между ними, взяв его руку в свою. Хэл был того же мнения. Вместе, в четыре руки, они надели на спящего профессора презерватив и довели его до фиктивного оргазма. Это было странно, технично и по-своему интимно — этот совместный акт завершения легенды. Использованный презерватив бросили на пол у кровати — вещественное доказательство.

Макс ушел первым. Через 23 минуты из номера выскочил растрепанный, с ярким румянцем стыда и свежими слезами на глазах Элиот. Он поймал такси под прицелами скрытых камер.

В темном переулке у общежития университета, в котором якобы учился Элиот, его уже ждала знакомая машина. Дверь открылась, сильная рука втянула его внутрь, и они понеслись прочь, желая смыть с себя весь этот кошмарный и прекрасный спектакль.

Дома, под струями своего душа, они смыли остатки чужой жизни. В спальне Максимилиан лег на спину, приглашающе глядя на своего маленького чертенка.

— Твоя очередь, малыш. Трахни меня...

Но Генри, его Китана, только покачал головой. Его глаза были огромными, уставшими и бездонно нежными. Он прижался к Максу, спрятав лицо у него на груди.

— Нет... Не сегодня. Сегодня... я просто хочу лежать и охать. Чтобы ты меня... — он покраснел, по-настоящему, без масок, без притворства. — Возьми меня как мой Чолито, а не как Али Аль-Маджиди...

Максимилиан замер, а затем его руки обвили хрупкое, отважное тело его мальчика с такой силой, будто хотел вобрать его в себя, спрятать от всего мира.

— Конечно, радость моя, — прошептал он в его волосы. — Все, что захочешь. Всегда.

В тишине их спальни, пахнущей своим, родным запахом, не было больше профессоров, агентов или миссий. Были только они. И этого было более чем достаточно...

В стерильной лаборатории технического анализа ЦРУ в Лэнгли воздух, казалось, вибрировал от низкого гудения серверов и был прохладен, но у трех оперативников, склонившихся над мониторами с наушниками на головах, на лбу выступал пот. На экранах в высоком разрешении разворачивалась запись из номера 409.

— Господи Иисусе, — выдохнул молодой техник Клайв, непроизвольно поправляя брюки. — Да они... они же в самом деле там...

Он не мог оторвать взгляда от контраста смуглых рук «Аль-Маджиди» на фоне белоснежной кожи «Элиота». Кадр, где темная ладонь полностью обхватывает стройное бедро юноши, заставил его сглотнуть.

Его коллега, Сьюзан, ветеран отдела психологических операций, обычно невозмутимая, тихонько присвистнула.

— Смотрите на микровыражения, — сказала она, но голос ее звучал немного сдавленно. — У «Элиота» — идеальный образ неопытности, смешанной с агонизирующим наслаждением. Видите, как он кусает губу в момент проникновения? Это... это академическое пособие. И «Али»... Боже, его жест, когда он снимает рубашку прямо перед... Это не просто раздевание. Это ритуал. Это владение.

Третий, старший аналитик Ричард, потянулся за чашкой кофе, но рука дрогнула. Он смотрел на крупный план лица «Элиота» в момент, когда член «профессора» входил в него. На экране было идеально сыгранное сочетание боли, шока и зарождающегося экстаза. Ричард, проработавший двадцать лет с агентами, видел множество подобных сцен. Но эта... Эта была иной. Она была настолько достоверной, что стирала грань между легендой и правдой. Его собственное тело предательски отреагировало на эту достоверность. Он почувствовал знакомое, давно забытое с юности тепло внизу живота и резко отодвинулся от стола.

— Вырежьте кадры с 16:23 по 16:40, — сухо приказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нам нужны три-четыре самых... убедительных момента. Особенно тот, где видна реакция юноши и жаждущий взгляд Али.

— Сэр, они... они же просто выполняли задание, да? — неуверенно пробормотал Карлос, чувствуя, как ему становится неловко от собственной физиологической реакции.

Он был профессионалом! Он должен анализировать данные, а не... это.

— Именно поэтому это гениально, — прошептала Сьюзан, не отрывая взгляда от экрана, где «Али» в яростном ритме, захватывая дух своей откровенностью, двигался между бедер «Элиота». — Они не просто изображают страсть. Они заставляют поверить в нее. Настолько, что забываешь, кто за масками. Забываешь, что это операция. Видишь только...

Она сделала паузу, чтобы сглотнуть комок в горле. Даже ей, с ее железной выдержкой, пришлось скрестить ноги под столом.

В зале наблюдения АНБ в Форт-Миде атмосфера была еще более наэлектризованной. Здесь сидели люди, лично знавшие и Максимилиана Допплера, как мастера перевоплощений. Они видели, как он тренируется, как он иногда смеется на кухне в штаб-квартире, как он закатывает глаза на брифингах, как пародирует голоса знаменитостей. И теперь они видели это.

— Черт возьми, Допплер, — пробормотал один из координаторов, его щеки пылали. — Я никогда не думал, что он может быть таким... доминирующим. Или таким... чувственным.

Его куратор, Грета, молча кусала ноготь. Она видела, как на кадре крупным планом показали сцепленные руки — крупную, смуглую руку «Али», прижимающую к матрасу изящную, бледную кисть «Элиота» с тонкими нервными пальцами. Это был жест, полный непререкаемой власти и в то же время... странной нежности. Ей вдруг до боли захотелось, чтобы кто-то так держал ее руку. Не как агента, а как женщину.

— А малыш... — кто-то сзади выдохнул с почти благоговейным ужасом. — Смотрите, как он смотрит на него. Эти глаза... «Профессор, пожалуйста»... Я, блин, чуть не разревелся тут. И одновременно... — Он умолк, ясно давая понять, что «одновременно» означало вполне конкретную физиологическую реакцию.

Просмотр превратился в пытку и восторг. Они ловили каждый стон, переданный высокочувствительными микрофонами, каждую дрожь, зафиксированную камерой. Они должны были работать — выискивать ракурсы для будущих фото- и видео-доказательств, анализировать соответствие поведения легенде. Но их профессионализм трещал по швам под натиском сыгранной, но от этого не менее огненной, страсти на экране. Воздух в комнате стал густым, наэлектризованным тихими вздохами, скрещенными ногами, украдкой поправляемыми галстуками и сдавленными руками стояками в штанах.

— Бис, черт возьми, — наконец не выдержал самый молодой из аналитиков АНБ, когда на экране финальная сцена достигла кульминации.

Он сказал это вполголоса, но в гробовой тишине зала это прозвучало как выстрел.

Никто его не одернул. Все просто молча кивнули, не в силах оторвать глаз от замерших в интимных объятиях двух тел, потому что это была не просто игра. Это было высшее искусство соблазнения и подчинения, разыгранное так, что оно соблазняло и подчиняло даже тех, кто знал всю подноготную. И в этом был самый главный, самый опасный и самый восхитительный успех операции «Бледный рассвет». Она сработала даже на своих...