Глава 15. Горячий секрет

(арт красивой парочки в тг, потому что ваттпад такое не разрешит)

— Скорее всего завтра я буду об этом жалеть... и не только я, но и моя задница... — прошептал Милли, массируя кожу головы своего маленького чертенка пальцами, — Но... — колечко мышц крепче обняло член мальчишки в намеренной провокации, — маловато будет...

Генри поднял голову, его глаза, еще затуманенные оргазмом, вспыхнули новым огнем. Ухмылка тронула его влажные губы.

— Ох, папочка? Жалуешься, что обслужили не до конца? — Он медленно, почти болезненно медленно, начал двигаться снова, чувствуя, как тело под ним снова отзывается дрожью, — Это мы сейчас исправим...

Хэл перевернул Чолито на живот, почти не вынимая члена, с рычанием, в котором было больше звериной радости, чем недовольства. Приподняв его мощные бедра, он вошел снова, но уже под другим углом, а сильная спина низко прогнулась так, что член мужчины касался сиденья. Это было глубже, намного глубже. Милли вскрикнул, впиваясь пальцами в обивку дивана.

— Да, вот так... черт, — его голос сорвался, когда Генри нашел новый ритм — не просто быстрый, а яростный, практически отчаянный.

Казалось, мальчишка пытался вдолбить себя в него навсегда, оставить в этом теле память о каждой секунде. Хэл, ощущая подступающий оргазм, не собирался кончать так быстро, поэтому вышел из бархатного плена и, перевернув Чолито на спину, ворвался в него снова.

— Узко... — стонал Генри, его руки сжимали талию Макса так, что должны были остаться синяки, пока он насаживал его на себя, оставляя засосы на икрах ног мужчины, что покоились на плечах Хэла, — Ты разорвешь меня на части, Милли. Я никогда... никогда не выберусь отсюда...

— И не смей, — сипло бросил ему в ответ мужчина, откинув голову назад, и уже даже не пытаясь подавить стоны, — Кончай там, где твое место, маленький негодник. Хах... Внутри меня...

Это было все, что нужно было услышать Генри. С коротким, победным криком он снова кончил, заливая его изнутри, а длинные ноги Милли, все еще закинутые на его плечи, задрожали в немом ответном экстазе.

— Ты меня убиваешь, малыш... — слова, сказанные сквозь сбивчивое дыхание, когда Допплер осознал, что кончил не касаясь собственного члена... дважды...

— Это взаимно, Чолито... — тяжело дыша, Хэл вышел из пульсирующей дырочки, которая, казалось, совсем не хотела его отпускать, — Ты сжимаешь меня так, словно хочешь хочешь откусить и оставить его внутри себя...

— Я... да... — согласился мужчина, потому что ощущение пустоты внутри и прохладного воздуха, что касался колечка мышц, отдавались чувством потери.

— А кто же это несколько часов назад пытался отказаться от позиции снизу, не подскажешь, м? — дразнил его маленький чертенок, ложась рядом на диван и играя с мокрыми от пота волосами Чолито.

— Что ж... — глубоко вдохнув, Максимилиан провел рукой по плечу Генри, оставляя пылающий след на юношеской коже, — Я ведь говорил... в позиции "снизу" есть своя... поэзия... — и с этими словами, мужчина схватил Хэла за плечи и пара рухнула с дивана...

Они лежали на полу, на груде сброшенной одежды. Максимилиан был сверху, опускаясь на твердый, снова готовый член Генри с медленной, почти невыносимой нежностью. Он контролировал каждый сантиметр, каждый микрон проникновения. Его глаза были закрыты, на лице отражение чистого, безраздельного и восхитительного наслаждения.

— Так лучше? — прошептал Генри, его руки скользили по потной спине мужчины, лаская и исследуя каждый напрягающийся мускул.

— Тише, — буркнул Макс, двигаясь в размеренном, волнообразном ритме, — Я прислушиваюсь... Чувствую, как ты пульсируешь во мне. Кажется, я могу различить каждую твою венку...

Чолито наклонился, и их губы встретились в долгом, ленивом поцелуе, пока тела двигались в унисон. Это был прекрасный танец: долгий, глубокий и бесконечно интимный. Генри шептал ему на ухо самые непристойные вещи, но теперь они звучали как поэзия: «Ты пьешь меня всего... Ты обнимаешь меня изнутри так, словно боишься отпустить... Я хочу умереть вот так, внутри тебя...»

Они кончили почти одновременно, тихо, с содроганием, которое было скорее волной тепла, чем взрывом. В этот раз Хэл ласкал член своего мужчины рукой...

Они добрались до кресла...

Милли сидел на нем, обессиленно раскинувшись, а Генри стоял на коленях между его ног, снова взяв инициативу в свои руки. Движения его были уставшими, но неутолимыми. Он держался за подлокотники, глядя снизу вверх в потное, усталое, и еще более очаровательное лицо своего мужчины.

— Еще раз, Милли... Крайний раз на сегодня, — умолял он, входя в него снова, но теперь медленно, почти благоговейно.

Тело Максимилиана было уже слишком чувствительным, и каждый толчок отзывался эхом предыдущих оргазмов.

— Маленький... ненасытный... чертенок... — выдохнул Макс, его голова беспомощно откинулась на спинку кресла, но его бедра слабо встретили следующее движение Генри.

Он был затрахан до бессилия, до полной потери себя, и это было блаженством. Когда финальные судороги наконец отпустили их, в гостиной повисла тишина, нарушаемая только хриплым, прерывистым дыханием. Генри, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Не двигайся, — приказал он, хотя в этом не было необходимости.

Он помог Максу, чьи ноги почти не слушались, дойти до ванной. Набрал теплой воды и, как и положено заботливому партнеру, вымыл его большое и обессилевшее тело, смывая пот и следы их любви. Он был удивительно нежен, когда помогал ему избавиться от спермы, что вытекала из него, и Максимилиан лишь кряхтел, позволяя это, его тяжелая голова лежала на плече Генри.

Дойти до кровати было новой задачей. Генри почти понес его. И как только Милли рухнул на прохладные простыни, его большая и сильная рука беспомощно ухватилась за запястье юноши.

— Останься... — это был не приказ, а просьба, почти мольба, от которой сжалось сердце Генри, нагрелось до самой высокой температуры, а после разносило по всему телу тепло в виде счастья, — Ложись со мной.

Генри кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и лег рядом, прижимаясь к его горячей спине. Но как только дыхание Максимилиана стало ровным и глубоким, он осторожно высвободился.

Спустившись вниз, в гостиную, он навел порядок. Поднимая с пола их одежду, поправляя мебель, он снова и снова переживал их близость. И самое яркое, самое трепетное воспоминание заставило его замереть: образ красного, припухшего, растянутого колечка мышц его мужчины. Оно выглядело так... использованно... и так прекрасно...

Не раздумывая, накинув куртку, Хэл вышел из дома. Ночная аптека недалеко от дома спасла его. Вернувшись в спальню, он замер у кровати, боясь разбудить своего мужчину. Максимилиан спал глубоким, безмятежным сном, вымотанный несколькими часами секса.

Генри открыл тюбик с заживляющей мазью, выдавил немного на пальцы и согрел ее. Затем, движением, полным безграничной нежности, он осторожно, стараясь не потревожить сон, нанес прохладный гель на воспаленные и покрасневшие ткани. Кожа под его пальцами была горячей и такой уязвимой, что находило отклик в где-то в паху мальчишки. Хэл помассировал ее легкими круговыми движениями, пока мазь не впиталась, шепча что-то бессвязное, какие-то глупые, нежные слова, которые можно было говорить только спящему человеку.

И только потом, с чувством полного и абсолютного удовлетворения, чистейшего счастья и какой-то детской, даже безрассудной радости, он вернулся в объятия своего мужчины.

Китана прижался к его широкой спине, поцеловал в крепкое плечо, обнял его и прошептал в темноту, зная, что его не услышат, но веря, что слова найдут отклик в подсознании Милли: — Я сделаю для тебя все на свете... Все, что захочешь... Лишь бы ты... лишь бы ты всегда хотел видеть меня рядом...

Ответом ему был лишь ровный и такой спокойный звук дыхания Чолито. Этого было достаточно. Больше, чем достаточно...

Утро не просто встретило их в постели под назойливый трель будильника — оно наступило на них, особенно на Максимилиана, всей своей безжалостной тяжестью. Он медленно открыл глаза, и первым, что ощутил Милли, была глухая боль. Допплер чувствовал себя так, словно его не любовно трахали всю ночь, а переехал грузовик, развернулся и проехал еще несколько раз для верности. Каждая мышца, каждый сустав громко заявляли о своем существовании. Кожа в местах, где его тело соприкасалось с простыней, и особенно там, где остались метки страсти Генри: следы от зубов, засосы, синяки от сжимавших его пальцев, пылала и ныла. Но хуже всего была поясница. Тупая, ноющая боль, будто спину продуло или он ее надорвал, не позволяла ему даже перевернуться на бок без короткого и сдавленного шипения.

Этот звук не ускользнул от чуткого слуха Генри. Он тут же проснулся, его сознание прояснилось мгновенно, как у солдата по тревоге. Хэл приподнялся на локте и увидел зажмуренного, бледного Максимилиана, в чьем облике сквозила такая непривычная уязвимость. Сердце юноши сжалось от приступа вины и нежности. Он мягко прикоснулся губами к его шее, к тому месту, где пульс бился учащенно и неровно.

— Что болит? — его голос был хриплым от сна, но в нем плескалась через край забота.

— Я весь... — Чолито попытался махнуть рукой, но жест вышел жалким и он снова зашипел, опуская руку, — От пяток до макушки. Кажется, я помню, как ты откусил мне левую пятку во втором раунде...

Генри не улыбнулся шутке, он молча сел, его лицо стало серьезным. Хэл откинул одеяло, и его взору открылась картина, от которой у него перехватило дыхание: и от гордости, и от ужаса. Идеальное, прекрасное тело Максимилиана было испещрено алыми пятнами, следами от пальцев на талии и бедрах, темными синяками на ягодицах. Оно выглядело как поле боя, и Генри был тем единственным, но безжалостным противником.

Китана потянулся к прикроватному столику, где накануне оставил тюбик мази. Выдавив на ладони прозрачный прохладный гель, он начал свою работу. Его движения были бесконечно ласковыми, почти целомудренными. Виновник этих меток наносил мазь на каждое красное пятнышко, на каждый синяк, медленными, круговыми движениями, согревая гель теплом своих пальцев. Кожа Максимилиана под его прикосновениями покрывалась мурашками, и Хэл слышал, как тот тихо, с облегчением выдыхает. Прохлада геля была бальзамом на пылающую кожу, унимая жар и неприятное саднение.

— Прости, — тихо начал Генри, его пальцы замерли на темном отпечатке своих пальцев на талии Макса, — Прости за все эти следы... Прости за мою жесткость. Я... я просто слетел с катушек. Превратился в какого-то ненасытного зверя. Я не хотел причинить тебе столько боли.

Максимилиан медленно открыл глаза. Он видел искреннее раскаяние в глазах мальчишки, его напуганный и такой виноватый вид, словно перед ним был не лучший агент ЦРУ, а очаровательный щеночек, которого ругает хозяин. Милли поднял тяжелую, ватную руку и положил ее на затылок Генри, останавливая поток этого самобичевания.

— Тише, малыш, — его голос был хриплым, но твердым, — Я не юная девственница с фарфоровой кожей. И моя инициатива вчера тоже имела место быть, или ты забыл, как я требовал от тебя быть жестче? — Он слабо улыбнулся, видя, как Генри покраснел, — Так что никто не виноват. Ни ты, ни я. Виновен только адреналин и... — Макс замолчал, глядя на него и чувствуя, как внизу живота снова формируется комок возбуждения, — и то, как мы друг друга заводим...

Он потянул его за шею, и их губы встретились в коротком, но глубоком поцелуе, в котором было прощение, понимание и обещание. Отстранившись, Максимилиан с легким стоном попытался сесть.

— Но если ты хочешь замолить свои мнимые грехи, — сказал он, поворачиваясь к нему спиной и указывая на поясницу, — вот твоя возможность. Если ты помассируешь мне спину, мне определенно станет легче...

Конечно же, Генри согласился. Он устроился на кровати позади него, скрестив ноги, и снова укладывая своего мужчину в постель на живот. Снова нанеся на ладони мазь, Хэл начал свое искупление грехов...

Сначала его пальцы лишь скользили по коже, разогревая и распределяя гель. Он чувствовал, как под его ладонями напряжены каждый мускул, каждый тяж. Затем Генри начал работать костяшками пальцев... медленно, с выверенным давлением проходя вдоль позвоночника с обеих сторон. Он находил узлы зажатых мышц, особенно в районе поясницы и лопаток, и задерживался на них, применяя точечное, почти болезненное, но такое необходимое давление, пока мышца не начинала сдаваться и не отпускала свою хватку с тихим, облегченным стоном Милли.

Генри делал все молча, полностью сосредоточившись. Он использовал не только пальцы, но и основания ладоней, совершая глубокие, разглаживающие движения от поясницы к шее, словно пытаясь выгнать саму боль из тела своего мужчины. Хэл разминал сильные дельтовидные мышцы, заставляя Макса кряхтеть, но затем и расслабленно охать. Он прошелся ребрами ладоней вдоль ребер, вызывая приятную дрожь.

Это был не просто массаж. Это был ритуал заботы. Каждое движение говорило: «Я здесь. Я причинил тебе боль, и теперь я делаю все, чтобы ее унять. Ты важен для меня. Твое благополучие — мой приоритет».

Спустя примерно двадцать минут его руки замедлились, превратившись из инструмента терапии в инструмент нежности. Он просто гладил его широкую спину ладонями, чувствуя, как тело под ними стало мягче, горячее, почти жидким от расслабления. Дыхание Максимилиана стало глубоким и ровным, напряжение ушло из его плеч.

— Лучше? — тихо спросил Генри, наклоняясь к его уху.

В ответ он услышал долгий, довольный выдох: — Намного, малыш. Очень намного... Спасибо, хороший мой...

Генри улыбнулся, прижавшись лбом к его лопатке. Маленький чертенок понял, что открыл новую грань их отношений. И сейчас он доказал, что может быть не только страстным любовником, но и заботливым партнером. И в этом была своя, особая победа, которая приносила столько удовольствия и счастья, сколько он не испытывал даже после выполнения самого сложного задания...

Хэл приподнялся, но перед этим оставил долгую, нежную вереницу поцелуев вдоль позвоночника Макса — от шеи до самых ягодиц, где кожа была особенно чувствительной после вчерашнего. Его губы ощущали легкую дрожь, пробегавшую по телу мужчины под ними. Наконец он сел, и на его лице расцвела довольная, хитрая улыбка.

— Я пошел готовить завтрак, одевайся... — он сделал театральную паузу, подмигнув, — но если тебе нужна помощь в этом... я могу... вернуться и «помочь» тебе с каждым предметом одежды. Очень тщательно.

Максимилиан с легким стоном перевернулся на спину. Поясница ныла, но уже не так невыносимо, как полчаса назад. Он с укором, но не без теплоты посмотрел на своего мальчишку.

— Остановись, маленький чертенок! У нас нет времени на твои... упражнения с одеждой... — Он сел на край кровати, потягиваясь так, чтобы не спровоцировать новую волну боли, — Тебе надо в школу, а мне на работу. Вечером... — он выдержал паузу, глядя, как загораются большие глазенки Генри, — вечером ты можешь мне «помочь»... со всем, что заблагорассудится. А сейчас... — Он улыбнулся, и это была редкая, открытая улыбка, от которой у Генри на мгновение перехватило дыхание, а после предложил ему жестом объятия со спины, — Я голоден, как волк, которого несколько часов дразнили и мучили, а потом не покормили.

Генри с сияющей довольной моськой облокотиться на грудь Милли и чмокнул Макса в слегка колючую щеку: быстро, но со всей нежностью, на которую был способен: — Слушаюсь, папочка! — а после быстро натянул боксеры и выскользнул из спальни.

Следующие 15 минут на кухне царила продуктивная суета. Вскоре по квартире поплыл соблазнительный аромат жареного бекона. Генри, к восхищению Максимилиана, как всегда, творил кулинарную магию с самыми простыми ингредиентами. Через короткое время на столе красовался настоящий пир: хрустящий бекон, сосиски с аппетитной поджаристой корочкой, глазунья из двух яиц с идеально сохранившимися желтками, тарелка с рисовыми хлопьями, подрумяненные тосты и большая, дымящаяся кружка крепкого черного кофе для Макса.

За завтраком не было ни капли смущения или неловкости. Они обсуждали школу и работу, как вдруг лицо Генри омрачилось.

— Черт... Милли, мы же совсем забыли! Мадам Тиффани... мы пропустили вчерашний ужин.

Максимилиан только слегка вздохнул, поставив кружку: — Да... Теперь я чувствую себя последней свиньей. Надо как-то загладить вину.

— Предлагаю пригласить ее к нам сегодня, — тут же предложил Генри, — Я приготовлю картошку с рыбой в сливочном соусе, от которой она была в восторге.

Макс скептически поднял бровь: — А я? Мое участие в готовке, скорее всего, закончится вызовом пожарных...

— Твое участие, — ухмыльнулся Генри, — будет заключаться в том, чтобы сидеть в гостиной, быть моим самым обворожительным красавчиком и развлекать даму беседой, пока я творю кулинарную магию. Справишься?

— С этой задачей, пожалуй, справлюсь, — с гордостью ответил Макс, хотя в его глазах плескалась благодарность.

Так они и поступили, заскочив к пожилой соседке сразу после завтрака. Мадам Тиффани, выслушав их смущенные извинения и узнав, что ужин будет готовить именно Генри, тут же простила все обиды.

— Только ради твоей картошечки с рыбой, милый, я готова простить любое варварство! — сказала она, подмигнув Генри, — В семь? Я буду!

Договорившись, они поехали к школе Генри. Оба, по негласному сговору, надели водолазки под горло. Со стороны это выглядело так, словно они идеальные, даже немного старомодные братья.

Припарковавшись, Генри отстегнул ремень, вышел из машины и повернулся к Максу.

— Знаешь, — начал он с игривым блеском в глазах, наклонившись к открытому окну водительской двери, — для всех этих учеников мы сейчас выглядим как братья... — он приблизился еще и прошептал: — ...с секретом. Большим таким... горячим секретом...

Его пальцы нежно коснулись тыльной стороны руки Максимилиана на руле, который тот сжимал явно сильнее, чем нужно. Он задержал свои пальцы на его, переплетя их на мгновение дольше, чем позволительно для братского жеста.

— Тихой работы, Милли, — тихо сказал Генри, его взгляд был полным обещаний.

— Не хулигань, не флиртуй ни с кем, хорошо учись, — так же тихо ответил Макс, сжимая его пальцы в ответ.

В этот момент из толпы учеников послышался крик: «Хэл!» Генри вздохнул, с сожалением отпустил руку Макса и, оттолкнувшись от машины, развернулся к Адаму. Его лицо снова приняло привычное беззаботное выражение, за исключением того тайного огонька в глазах, который был понятен только одному человеку...

Максимилиан не успел даже доехать до первого светофора, как на его зашифрованный телефон пришло сообщение. Сообщение, которое он получал всего несколько раз за всю карьеру.

«Мистер Клиффорд ожидает вас в штабе. Прибыть в маскировке. Также присутствует директор АНБ. Час. Не опаздывайте.»

Ледяная волна прокатилась по его спине, мгновенно отправив в небытие всю приятную усталость и остатки послеутренней неги. Он резко свернул в ближайший переулок, заглушил двигатель и сжал руль так, что костяшки его пальцев побелели. Час. Всего час.

— Они хотят поговорить о Китане? — его собственный голос, тихий и напряженный, прозвучал в салоне.

Мысль о Китане, легендарном призраке, чье имя заставляло содрогаться целые правительства, вызвала в памяти один конкретный образ. Не размытые данные в досье, а живое, дышащее воспоминание. Совместная операция с АНБ буквально на днях. То, как его малыш извивался на лентах, как обхватывал ножкой пилон, как грациозно танцевал...

Он никому и никогда не говорил об этом и не собирался даже под пытками признаваться, что знает, как выглядит Китана... его Китана... Эта тайна стала его самой охраняемой операцией с того дня...

Теперь же, когда за одним столом собирались его босс и глава АНБ, во второй раз, сердце Максимилиана сжалось от леденящего предчувствия. Неважно, что они задумали. Он не откажется от Генри. Он не может отпустить своего мальчишку. Он будет защищать его и оберегать, даже если для этого придется встать против всей системы.

Рывком повернув ключ зажигания, он направился к одной из своих конспиративных квартир. Войдя внутрь, он привычными движениями скинул дорогой костюм и надел штатный черный костюм. Потом подошел к сейфу, ввел код и достал свою «рабочую» кожу — силиконовую маску. Он натянул ее на лицо, чувствуя прохладное прикосновение материала к коже. В зеркале на него смотрел не Максимилиан Траст, а ничем не примечательный мужчина с круглым, простоватым лицом и курносым носом. Агент Доплер. Идеальная невидимка.

Через сорок минут он уже подъезжал к ничем не примечательному промышленному зданию на окраине города. Пройдя через несколько уровней проверки, он вошел в лифт, который умчал его глубоко под землю.

Дверь в кабинет мистера Клиффорда открылась беззвучно. В просторном, аскетичном помещении за столом сидели двое мужчин. Его начальник, Клиффорд, человек с лицом, изрезанным морщинами и мудрыми, всевидящими глазами. И напротив него — директор АНБ, Эдриан Рекс, живая легенда разведки, чье имя редко произносили вслух. Его взгляд, холодный и тяжелый, как свинец, упал на Максимилиана.

— Агент, — кивнул Клиффорд, указывая на свободный стул, — Садитесь. У нас очень мало времени...

Максимилиан кивнул своему курносому отражению в затемненном стекле стены и занял место, полностью отгородившись от мира маской профессионального оперативника. Внутри же все кричало одно-единственное имя. Генри...