Глава 14. Упрямый котенок

— ЧТО?! — это был не просто возглас...

Это был низкий, рычащий звук, полный абсолютного, неподдельного изумления, смешанного с нарастающим азартом. Брови Максимилиана взлетели так высоко, что, казалось, вот-вот скроются в линии волос.

Он ослабил хватку, отстранившись на полшага, чтобы лучше видеть лицо своего наглеца: — Ты... ты хочешь... что?

— Ты прекрасно слышал, Милли, — Генри не отступил, его дьявольская ухмылка стала только шире. Он выпрямился, пытаясь казаться выше, хотя все равно проигрывал Максу в росте и габаритах, — Я хочу быть сверху. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь подо мной, Чолито.

Максимилиан фыркнул, но в его глазах вспыхнул огонь. Эта наглость была одновременно возмутительной и невероятно притягательной.

— Милый мой мальчик, — его голос казался сладким и опасным, как невидимый яд, — Ты едва ли сможешь удержать меня, если я решу перевернуть тебя. В твоей роли «снизу» есть определенная... поэзия... Гармония, скорее.

— Поэзию оставь для своих старых книг, папочка! — парировал Генри, его глаза сверкали вызовом, — А гармонию мы найдем, когда я буду внутри тебя.

— Папочка? — Максимилиан сделал шаг вперед, снова сокращая дистанцию и его взгляд стал опасным, — Я покажу тебе, на что способен папочка... И поверь, после этого у тебя не останется сил даже на то, чтобы лежать сверху.

— Хвастаться каждый может, — Генри не моргнув глазом выдержал взгляд своего мужчины, хотя сердце его бешено колотилось, — Но факт остается фактом: ты хочешь меня, а я хочу тебя. И мое желание ничуть не меньше твоего, а может даже больше.

Они стояли нос к носу, их дыхание снова сплелось воедино, но на этот раз в нем витала не только похоть, но и дух соперничества. Слова зашли в тупик. Ни один не хотел уступать.

Именно тогда Генри, когда его взгляд блеснул озарением, предложил выход, старый, как мир, но идеально подходящий для них двоих...

— Раз уж словами мы не можем решить... — Хэл обвел взглядом пространство гостиной, избегая осколков вазы, — давай, как это делали раньше? Силой.

Максимилиан посмотрел на него с новым приступом удивления, но через секунду его взгляд прояснился. Он все понял. Его маленький чертенок, конечно, не будет использовать настоящие приемы, которым его научили мексиканцы или АНБ. Слишком рискованно, слишком много вопросов потом это создаст. Нет, это точно была просто игра. Позерство. Еще один способ подогреть страсть и выпустить пар. Мысль об этой дерзкой, почти подростковой выходке внезапно показалась ему до боли милой и возбуждающей, поэтому его член дернулся, упираясь в стену из нижнего белья и брюк. В этом был весь его Китана — непредсказуемый, азартный и безумно смелый.

Усмешка тронула губы Милли.

— Хорошо, — он кивнул, его голос вновь обрел бархатную, уверенную интонацию, — Я принимаю твой вызов. Но с условием, — Чолито поднял палец, и его взгляд стал строгим, почти отцовским, — Ничего. Не. Уронить. И. Не. Разбить. В этой комнате! Понял? И... кто окажется, стоя на обоих коленях или лежа — тот проиграл и безоговорочно принимает свою участь.

Глаза Генри вспыхнули азартом. Условия были четкими. Поле боя — ограничено. Приз — ясен.

— Договорились, — выдохнул он, принимая боевую стойку, больше похожую на стойку уличного бойца, чем на отточенные движения агента.

Они замерли в центре гостиной, как два самурая перед дуэлью. Воздух был густым, наполненным свистом сдерживаемого дыхания и электрическим трепетом соприкосновения их взглядов. Первым двинулся Максимилиан — не рывком, а плавным, неумолимым шагом, его стойка была низкой и устойчивой, кредо морпеха: минимум движений, максимум эффективности.

Генри отскочил, как кошка, его тело двигалось в причудливом ритме, рожденном смешением стилей. Он пропустил сокрушительный захват Макса, ускользнув винтообразным движением корпуса, почерпнутым из ушу. Его нога, по инерции, задела тяжелую бронзовую статуэтку на столике. Предмет качнулся, и Генри, не глядя, резко откинулся назад, ловя ее на лету одной рукой.

— Неловко, да, малыш? — прошептал Максимилиан, и в этот миг его мощная рука обхватила запястье Генри, пытаясь вывести его из равновесия.

Но Генри был уже не там. Он бросил статуэтку на диван и, используя захват Макса как точку опоры, провернулся вокруг своей оси, нанося короткий, хлесткий удар локтем в ребро мужчины — почерк муай-тай. Удар был смягченным, но заставил Милли крякнуть от неожиданности.

— Упрямый котенок, — выдохнул он, не отпуская запястье, и пошел в ближний бой, пытаясь прижать Генри к стене.

Они боролись, их тела слились в напряженном, почти танцевальном поединке. Генри, извиваясь, парировал попытку захвата за шею резким блоком из карате, но его собственная пятка задела торшер. Макс, не разжимая захвата, другой рукой поймал падающую конструкцию, едва не коснувшись абажура. В этот момент Генри, воспользовавшись его отвлечением, попытался провести бросок.

— Сдавайся, малыш, — прошипел Максимилиан, удерживая его в стальном захвате, его губы оказались в дюйме от уха Генри. — Я буду нежен. Обещаю.

— Обещания, — выдохнул в ответ Генри, пытаясь выскользнуть, его голос дрожал от напряжения и азарта, — звучат куда проще, чем их выполнение. Особенно от того, кто сейчас пытается меня раздавить.

Хэл резко перенес вес и попытался провести подсечку, заимствованную из дзюдо. Чолито устоял, но ему пришлось отпустить торшер, чтобы сохранить равновесие. Мужчина отступил на шаг, и они снова закружили, грудь вздымалась, в волосах взъерошенные пряди, на губах — оскал. Стили смешивались в причудливом поединке: мощные, сокрушительные атаки Макса против гибкой, непредсказуемой защиты Генри. Это была не просто драка. Это был диалог, где каждое движение было словом, а каждый парированный удар — дерзкой шуткой. И сквозь пот, тяжелое дыхание и мышечное напряжение сквозила одна ясная, неоспоримая истина — они наслаждались этим до головокружения.

Поначалу это была игра. Красивая, азартная, наполненная флиртом и дерзкими ухмылками. Но с каждой минутой что-то менялось. Адреналин, жар близости и яростное желание доказать свою правоту сделали свое дело. Генри забылся.

Его движения, до этого напоминавшие танец, стали резкими, отточенными и невероятно быстрыми. Он перестал сдерживать силу и скорость, вложенные в него годами изнурительных тренировок у мексиканцев и в АНБ. Иллюзия равной борьбы рухнула в одно мгновение.

Мягкие блоки сменились хлесткими, рубящими ударами локтями и коленями в стиле муай-тай, заставлявшими Милли отступать. Плавные увороты превратились в молниеносные нырки и уклоны, за которыми глаз мужчины уже не успевал. Генри работал ногами в низких проходах, характерных для ушу, сбивая Максу привычный для него ритм, а затем тут же взрывался короткими, акцентированными сериями из бокса.

Максимилиан, чей стиль был построен на мощи, контроле и сокрушительной силе, вдруг обнаружил, что не может предугадать следующее движение мальчишки. Он парировал, уворачивался, но это давалось ему с огромным трудом. Дыхание стало тяжелым, на лбу выступила испарина, а мышцы горели от непривычно высокого темпа, ведь он уже давно не применял навыки боя в миссиях. Он был сильным скалой, против которой бился ураган. И эта скала начала давать трещины.

Пятнадцать минут реального, безжалостного боя сделали свое дело. Чолито выдохся. Его реакции замедлились, а тело отказывалось подчиняться с прежней четкостью. Он пропустил несколько несильных, но ошеломляющих ударов по корпусу, и это окончательно выбило его из колеи.

И тогда Генри пошел в решающую атаку. Он имитировал высокий удар ногой, заставив Макса сделать блок вверх, и в тот же миг, стремительно опустившись, провел идеальную, молниеносную подсечку.

Милли почувствовал, как ноги уходят из-под него. Он уже мысленно приготовился к жесткому падению на паркет, но оно не последовало. Вместо этого сильные руки Генри подхватили его практически на лету, развернули и с неожиданной легкостью швырнули на мягкое сиденье дивана.

Прежде чем Макс успел сообразить, что произошло, сверху на него навалился Генри, придавив своим, хоть и не слишком большим, весом. Грудь вздымалась, с волос на лоб стекали капли пота, но на лице Китаны сияла самая победная, наглая и до безумия притягательная улыбка. В его глазах плясали чертики злорадства, смешанные с нежностью и торжествующим флиртом.

— Что, папочка, сдаешься? — выдохнул он, его губы оказались в сантиметре от губ мужчины.

Милли, пытаясь перевести дух, лишь хрипло кряхтел, не в силах вымолвить ни слова. Он был повержен. И, к своему удивлению, возбуждение не спадало все это время борьбы, а теперь стало еще сильнее.

Генри наклонился еще ближе, его горячее дыхание обожгло мокрую кожу.

— Значит... — прошептал он, и в его голосе зазвучала властная, животная нотка, от которой по телу Макса пробежала дрожь, — Теперь твоя задница моя...

И прежде чем Максимилиан успел что-то ответить, запротестовать или, наоборот, согласиться, Генри жадно, без раздумий, приник к его губам. Это был уже не флирт и не игра. Это был поцелуй-клеймо, поцелуй-притязание. Поцелуй победителя, забирающего свой законный трофей...

Этот поцелуй был не похож ни на один из предыдущих. В нем не было ни капли игры — только чистая, сконцентрированная жажда. Генри не целовал его — он ел, его губы и язык двигались с таким отчаянным напряжением, словно он пытался вобрать в себя саму сущность Чолито, впитать его дыхание, его вкус, его душу. Он отстранился, чтобы перевести дух, его лоб все еще был влажным от спарринга, а глаза горели темным огнем.

— Я... не могу больше ждать, — его голос звучал хрипло и прерывисто, — Я должен видеть тебя. Всего. Сейчас.

Его пальцы, ловкие и нетерпеливые, принялись расстегивать пуговицы рубашки. Каждую новую полоску обнажающейся кожи он встречал губами — не поцелуем, а каким-то ритуальным, почти болезненным прикосновением, оставляющим на коже жгучий след. Он приник к шее, к тому месту, где пульс отдавался дикой дробью.

— Генри... подожди... — попытался взять паузу Макс, но его собственное тело предавало его, выгибаясь навстречу этим жадным губам.

— Ждать? — Генри фыркнул, его дыхание обожгло ухо мужчины, — Я ждал всю свою жизнь, даже не зная, чего жду. Пока не встретил тебя. Теперь просто помолчи, Чолито...

Он стянул с него рубашку, и его взгляд, тяжелый и пожирающий, скользнул по обнаженному торсу. Он не просто смотрел — он изучал, присваивал. Его ладони легли на грудь Макса, изящные пальцы обвели на тут на плече, а после провели по соскам, заставив того резко вдохнуть.

(тут должен быть арт Чолито с тату, но рисковать не будем, вдруг Ваттпад против голых сосков мужчин... арт есть в тг канале)

— Ты так прекрасен, что это невыносимо, — прошептал Генри, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти отчаянная нежность. — И сейчас ты весь мой... Святые угодники... ты восхитителен...

Он принялся за ремень, его пальцы слегка дрожали. Освободив его от брюк и нижнего белья, Генри на мгновение замер, глядя на него — возбужденного, уязвимого, полностью ему принадлежащего в этот миг. В его глазах читалось не только желание, но и благоговение.

— Я знаю, ты, наверное, не этого ожидал... — тихо сказал Генри, опускаясь на колени между его ног.

— Не волнуйся. Я не причиню тебе боли. Я буду заботиться о тебе. Я буду нежен с тобой. Обещаю, — губы Китаны коснулись внутренней стороны бедра Милли и тот вздрогнул.

Его слова смешивались с прикосновениями. Одна рука Хэла обхватила основание его члена, сжимая и отпуская с выверенным, мучительным давлением. Другая ладонь скользнула вверх по его животу, чтобы задержаться на груди, лаская и пощипывая напряженный сосок.

— Черт... Генри... — Милли закинул голову назад, его пальцы впились в обивку дивана, и он шумно втягивая воздух через стиснутые зубы.

— Назови мое имя еще раз, — потребовал Генри, его губы скользнули по коже ниже живота, оставляя новый алеющий след, — Скажи, чей ты, Чолито...

А сам он стонал. Глухие, прерывистые стоны вырывались из его груди с каждым прикосновением, с каждым вздохом мужчины... его мужчины! Казалось, само его существование сводилось к этому моменту, к этому телу под ним. Он стонал так, словно прикасался к чему-то священному, к чему-то, ради чего стоило дышать.

И в этот миг, пока тонкие пальцы выжимали из него последние капли самообладания, а горячий рот метил его кожу, в голове Допплера пронеслась ясная, почти смиренная мысль: «А ведь, может, и не так уж важно... с какой стороны... получать удовольствие...»

Милли всегда доминировал. Всегда контролировал. Но сейчас, поверженный и отданный на волю этого мальчишки, он чувствовал не поражение, а освобождение от груза ответственности. И Допплер наконец понял... Понял, что проиграл не здесь и не сейчас. Он проиграл в тот миг, когда позволил бросить ему вызов... Его мальчишка, его Китана... Агент АНБ. По самым скромным слухам, он был сильнее любого оперативника ЦРУ, которого знал Допплер. Этот спор был заведомо проигрышным. Его аналитический ум, его инстинкты знали это с самого начала. Но осознал он это только теперь, лежа под ним, сгорая от стыда, возбуждения и странного, всепоглощающего чувства правоты, пока Генри стонал у его кожи, словно Милли был самым изысканным блюдом, на которое, наконец, упал его голодный взгляд. И это должно было быть странно и неприятно, но, черт возьми, это возбуждало его сильнее, чем какой-либо секс или петтинг в его жизни. Член болезненно пульсировал, подергиваясь в районе пупка.

Осознание, что его возбуждение от положения «снизу» зашкаливает до небес, пронзило Чолито с почти пугающей силой. Его член болезненно пульсировал, оставляя влажные следы на его собственном животе, а каждое прикосновение мальчишки отзывалось в нем огненной волной. Он был готов. Готов морально, готов физически, и эта готовность сама по себе была опьяняющей.

Генри, словно считывая его состояние, замедлил свои движения. Его взгляд, еще секунду назад пылавший диким голодом, теперь смягчился, наполнился сосредоточенной нежностью.

— Доверься мне, — его голос был тихим, но твердым, пока его пальцы, смазанные прохладным лубрикантом, который он словно из ниоткуда достал из-под подушки на диване, ласково скользнули между его ягодиц, — Я сделаю все правильно. Я обещаю, тебе понравится. Ты заслуживаешь только наслаждения.

Макс зажмурился, инстинктивно напрягаясь при первом, осторожном прикосновении к его дырочке, но Генри не торопился. Он одной рукой продолжал ласкать его живот, бедро, основание члена, отвлекая и успокаивая, в то время как палец другой руки с невероятным терпением начал работу.

— Ты не представляешь, как ты прекрасен вот так, — прошептал Генри, его губы прикоснулись к коленной чашечке Макса, затем поползли вверх по внутренней стороне бедра, оставляя за собой дорожку из едва заметных поцелуев, — Раскрытый для меня. Доверяющий мне. Я схожу с ума от одной этой мысли, что скоро я буду внутри тебя... Черт...

Его палец, всего один, медленно, миллиметр за миллиметром, начал погружаться. Боль была минимальной, скорее, непривычное чувство наполнения, которое тут же тонуло в волне тепла, разливавшегося из самого центра тела Милли. Генри не делал резких движений. Он останавливался, позволяя своему мужчине привыкнуть, при этом осыпая его кожу поцелуями и шепча ему в самое ухо всякую возбуждающую ерунду, от которой кровь бурлила по венам.

— Бог мой, Милли... ты так туго обхватываешь мой палец... — его голос дрожал от сдерживаемого желания, — Каково это будет, когда внутри ты будешь обхватывать меня? Я, наверное, кончу сразу, как только войду в тебя. Ты разрушаешь все мое самообладание.

Максимилиан издал звук, средний между стоном и смешком, его бедра непроизвольно подались навстречу. Стыд таял с каждой секундой, с каждым ласковым словом, растворяясь в море чистого, концентрированного сладострастия. Его руки, которые сначала впивались в диван, теперь легли на плечи Генри, притягивая его ближе.

— Еще, — хрипло выдохнул Чолито, к собственному удивлению.

Ему было мало этого медленного, томительного растягивания. Ему хотелось большего. Не просто большего, а глубже.

— Какой ты нетерпеливый? Хорошо... Я люблю, когда ты требуешь, — Генри усмехнулся, его дыхание стало чаще и горячее.

Он добавил второй палец, и на этот раз чувство наполнения стало ярче, острее. Но боли по-прежнему не было — лишь нарастающее, глубинное давление, которое заставляло все нервные окончания петь. Генри осторожно двигал пальцами, растягивая и подготавливая его канал, находя ту самую точку, от давления на которую сознание Максимилиана уплывало в белое ничто.

— Вот здесь... нравится, да? — Генри нашел его простату, и тело Макса выгнулось на диване с глухим, протяжным стоном, который он сам не узнал, его пальцы впились в плечи Хэла еще сильнее, оставляя красные следы на коже от ногтей, — Ты так сладко стонешь. Я хочу слышать это всегда.

— Да... черт, да, именно там... — он был уже не в силах сдерживаться.

Его бедра начали сами двигаться в такт движениям пальцев маленького чертенка, ища большего трения, большей глубины. Он был полностью во власти ощущений, и это было пьяняще... особенно, когда он осознал, что пальцев уже было недостаточно. Эта мысль пронеслась в его воспаленном сознании ясно и четко. Он хотел чувствовать внутри не эти тонкие, умелые пальцы, а его. Всю эрекцию своего мальчишки. Жар, твердость, полноту. Это желание было таким острым, почти болезненным.

— Генри... хватит... готово... — выдохнул он, его голос был сиплым от страсти, почти молящим, — Дай мне... дай мне себя... Сейчас... Пожалуйста...

Генри замер, его глаза, полные обожания и торжества, встретились с взглядом Макса. Он медленно извлек пальцы, и тот почувствовал странную, мгновенную пустоту, которую тут же хотелось заполнить.

— Как прикажешь, — прошептал Генри, его улыбка была одновременно нежной и дьявольской, располагаясь между его бедер, — Но помни, ты сам попросил...

И в его глазах Максимилиан прочитал то, что заставило его сердце забиться в предвкушении финала этой игры, в которой он проиграл так победно. Это был конец спору и начало чему-то совершенно новому...

Этот миг показался Генри сюрреалистичным, словно граница между явью и его самыми сокровенными, запретными фантазиями окончательно стерлась. Он приставил головку своего возбужденного, пульсирующего члена к сжимающемуся, влажному входу Чолито, и его пальцы слегка дрожали. Он смотрел на мужчину, раскинувшегося под ним на большом диване — могучее тело, обычно излучавшее непоколебимую власть, теперь было покорно и открыто для него.

"Он здесь. Он действительно здесь, и он хочет этого. Хочет меня..."м— Мысль была настолько оглушительной, что Генри на секунду замер, боясь, что одно неловкое движение разрушит этот хрупкий, идеальный сон.

— Милли... — его голос прозвучал как прерывистый шепот, полный благоговения и неверия. — Ты уверен?

— Хватит болтать, мальчишка, — выдохнул Максимилиан, его глаза, темные и полные неподдельной жажды, были прикованы к лицу Генри. — Сделай это. Сейчас же.

Это был приказ. Но сейчас эти слова звучали иначе — не как тон того, кто командует, а как страстная мольба равного. Это придало Генри решимости.

Он начал входить. Медленно, с бесконечным терпением, преодолевая сопротивление девственного, тугого колечка мышц. Первое проникновение было растягивающим, и по лицу Макса пробежала гримаса, в его глазах мелькнули искорки острой, непривычной боли. Генри замер, его взгляд ловил каждую морщинку, каждое изменение в выражении его лица.

— Больно? Я могу остановиться, просто скажи, — тут же выдохнул он, готовый отступить, несмотря на то, как болезненно жаждал движения его член.

— Не смей, — прошипел Макс, впиваясь пальцами в его предплечья, — Просто... не останавливайся.

Генри кивнул, сжав зубы. Он продолжил, миллиметр за миллиметром, заливая лубрикантом каждый сантиметр, который покорялся ему. Это требовало нечеловеческого самоконтроля. Его собственное тело кричало от потребности ринуться вперед, погрузиться в эту обжигающую тесноту до самого основания, но он помнил свое обещание.

"Я буду нежен".

И он был нежен. Первые десять минут он двигался с почти болезненной медлительностью, позволяя телу Чолито привыкнуть, приспособиться к нему. Он скользил глубоко, но осторожно, находя тот ритм, который заставлял Макса стонать уже не от боли, а от нарастающего удовольствия. Генри наклонялся, целовал его веки, уголки губ, шептал бессвязные слова обожания: — Ты нереален... Так тесно... Я никогда не чувствовал себя лучше...

Но постепенно терпение Милли начало иссякать. Первоначальный шок и непривычные ощущения сменились глубинным, нарастающим зудом, требующим большего. Этой неспешной ласки стало недостаточно.

— Генри... — его голос прозвучал низко и хрипло, прерывая шепот Хэла, — Прекращай это ванильное дерьмо.

— Что? Но... я же... — Генри замер в крайней точке, удивленно глядя на него.

— Я сказал, хватит, — Допплер рыкнул, его пальцы впились в ягодицы маленького чертенка, притягивая его глубже, и Генри сдавленно ахнул, — Я не пятнадцатилетняя девственница, испуганная своим первым разом. И я явно не в два раза меньше тебя, чтобы ты обращался со мной как с хрустальной вазой. Я хочу секса, черт возьми! Настоящего. Жесткого. Голодного. Понял?

Генри от изумления даже вытащил член почти полностью. Он смотрел на Макса широко раскрытыми глазами.

— Милли, ты... ты сейчас говоришь совсем не как актив, — попытался дразнить его Хэл, хотя его собственное возбуждение от этой внезапной перемены зашкаливало.

Максимилиан только хмыкнул, и в его улыбке было что-то дьявольское и такое блядское. Он приподнялся на локтях, его губы оказались в дюйме от уха Генри...

— А кто сказал, что пассив не может быть главным в своей собственной заднице? — его горячее дыхание обожгло кожу, а член Генри дернулся в тугом канале, и Милли это почувствовал, поэтому продолжил, — Так что хватит трахать меня как нежную балерину. Покажи мне, на что ты на самом деле способен. Докажи, что ты лучше любого в этом мире, которого я только встречал.

Эти слова, произнесенные с вызовом и похотью, сработали как щелчок выключателя. Все его сомнения и осторожность испарились в одно мгновение, сметенные внезапным адреналином и жгучим возбуждением.

— Как скажешь, папочка, — прошипел он в ответ, и его голос внезапно стал низким и опасным.

В следующие несколько секунд все изменилось... Генри вытащил член почти полностью так, что край головки растягивал края, а после с силой, от которой у Макса перехватило дыхание, вогнал его обратно. Уже без церемоний. Уже без нежности. Он схватил его за бедра, почти поднимая Милли, и закинул его ноги себе на плечи, открывая доступ для себя еще больше, погружаясь еще глубже. Ритм сменился на жесткий, быстрый, почти грубый. Каждый толчок был точным и мощным, достигая той самой точки, которую он нашел ранее, но теперь с удесятеренной силой.

Стоны Макса превратились в громкие, прерывистые крики. Его звучный и командный баритон срывался на сиплый и почти животный рык. Он уже не просто принимал, он отвечал, двигаясь навстречу и Чолито полностью поглотил вихрь ощущений. Он перестал узнавать себя в этих диких, неконтролируемых звуках, в этом теле, которое прошибало крупной неконтролируемой дрожью от наслаждения.

Максимилиан ощущал себя сосудом, который заполняли эмоции, а когда он переполнился, волна, начавшаяся где-то в основании позвоночника, покатилась вверх, а затем обрушилась вниз, к яйцам, сжимая их в тисках неизбежного. Он не просто кончил. Это был взрыв. Его тело выгнулось в сильнейшей судороге, и из его горла вырвался громкий, протяжный стон, совсем не похожий на человеческий, пока густая теплая жидкость выплескивалась на его собственный живот и грудь.

Мышцы его канала судорожно сжимались вокруг члена Генри, и этого оказалось достаточно. Китана, итак державшийся на последнем издыхании, с криком, больше похожим на рык зверя, закатил глаза и погрузился в собственный оргазм, заполняя своего мужчину изнутри горячими вспышками.

Генри тяжело обмяк, почти упав на его грудь, не в силах пошевелиться. Приятная, густая истома и полная мышечная усталость завладела каждым сантиметром их тел, каждым волоском на коже. Дыхание выравнивалось медленно, сердцебиение постепенно утихало.

Генри повернул голову и поцеловал Максимилиана в висок, его губы были мягкими и безвольными.

— Это... — он выдохнул, и в его голосе звучало безоговорочное, чистое счастье, — был самый лучший секс в моей жизни...

В ответ Максимилиан лишь хрипло что-то пробурчал, но его рука, тяжелая и расслабленная, легла на затылок юноши, прижимая его крепче. Слова были не нужны. Все было сказано без слов...