Глава 13. Каминг-аут

Подготовка к превращению в мистера Роллинза была для Максимилиана легким и увлекательным спектаклем, где он был одновременно драматургом, режиссером и главным актером. Все началось с тщательного наблюдения. Настоящий Эдгар Роллинз, вечный заместитель и неудачник из мира филологии, даже не подозревал, что за ним установлено наблюдение. Максимилиан целый час дышал его воздухом: сидел с ним в одной маршрутке, слышал, как он заказывает свой вечный капучино с двойным сахаром в забегаловке у вокзала, и отмечал, как тот сутулится, поправляя очки средним пальцем левой руки. Он запомнил его голос — ровный, с легкой астматической хрипотцой, который спотыкался на сложных словах. Этого было достаточно.

И накануне «превращения», в своей потайной лаборатории в своей квартире Максимилиан приступил к алхимии. На основе сотен снимков, сделанных скрытой камерой, он создал на экране цифровой слепок лица Роллинза. Затем началась работа с силиконом медицинского класса. Он отлил тончайшую маску, которая идеально повторяла каждую морщинку, пору, малейшую неровность кожи настоящего учителя. Он часами подбирал оттенок, добавляя легкую красноту у крыльев носа и едва заметные синеватые тени под глазами — безошибочные признаки хронической усталости и плохого кровообращения. Очки он нашел в секонд-хэнде на другом конце города — старомодные, с потертыми дужками. Одежда была подобрана с той же щепетильностью: поношенная рубашка, брюки, слегка коротковатые, и дешевые туфли на тонкой подошве. Все это пахло дешевым стиральным порошком и пылью чужих жизней.

Ночь была временем кибернетической диверсии, когда Допплер точно знал, что его мальчишка уже спит. Максимилиан устроил настоящий хаос в цифровом пространстве школы со своего ноутбука. Сначала он, имитируя голос секретаря директора, позвонил самому Роллинзу.

Его голос стал суетливым и взволнованным: — Мистер Роллинз, у нас ЧП! Мистер Смит срочно вызван в департамент, завтра с утра два его первых урока висят в воздухе! Не могли бы вы его подменить? Мы вам, конечно, оплатим сверхурочные!

Настоящий Роллинз, польщенный и обрадованный, с готовностью согласился.

Сразу после этого Милли отправил на личную почту основного учителя, мистера Смита, письмо, якобы из департамента образования. В нем говорилось о срочной внеплановой проверке его методических материалов, назначенной на самое начало рабочего дня. Это делало его присутствие на уроках физически невозможным. Ловушка захлопнулась.

Утром, когда Максимилиан в уже готовом образе Роллинза вышел из дома, соврав своему Чертенку, что у него срочный вызов в клинику, был сделан последний, обезоруживающий ход. Его телефон, настроенный на подмену номера, позвонил настоящему Роллинзу.

На этот раз Максимилиан говорил низким, полным деловой озабоченности голосом директора Леонардо: – Эдгар, доброе утро, это Леонардо. Произошла досадная накладка. Проверка у Смита отменена, он уже мчится в школу и успеет на свои уроки. Прошу прощения за беспокойство, вы уже, наверное, выехали? Но мы ценим вашу готовность помочь. В знак наших извинений мы только что перечислили на ваш счет полную оплату за те два урока. Считайте это компенсацией за доставленные неудобства. Хорошего дня!

Истинный Роллинз, услышав это, лишь развел руками, получив на свой счет деньги просто так. Он отменил свой выезд и остался дома с чашкой кофе, даже не подозревая, что в этот самый момент его двойник уже ехал в школу, чтобы провести два самых важных урока в его карьере. Деньги, разумеется, были переведены с одного из подставных счетов Максимилиана. Это была ничтожная цена за безупречное алиби и полное отсутствие подозрений. Легенда была жива. Театр одного актера мог начинаться...

Стоя у доски и ровным, монотонным голосом разбирая пассивный залог, Максимилиан горел изнутри. Под толщей силикона и дешевого трикотажа клокотала дикая, первобытная ревность. Каждый его мускул был напряжен до предела, но внешне мистер Роллинз был воплощением спокойствия.

«Он снова смотрит. Этот паршивец Харрис снова смотрит на него. Как он смеет? Генри мой! Мой!» — мысленно рычал он, в то время как его руки выводили на доске грамматические конструкции.

Его взгляд, скрытый за стеклами очков, метнулся к Генри. Его мальчик. Его. Генри сидел, нахмурившись, уставившись в учебник, но Максимилиан видел — он чувствовал на себе этот наглый, оценивающий взгляд Стефана. И он... игнорировал его. Просто игнорировал! От этого становилось только хуже. Почему он не обернется и не отошьет его? Почему не скажет прямо, чтобы отстал?

«Он мой. Только мой. Эти руки, эти губы... Я знаю, каким шепотом он произносит мое имя, когда мы одни. Как он сладко стонет, во время наших поцелуев. Как возбуждение покрывает кожу моего парня очаровательным румянцем. Да ты даже не знаешь, какой он охренительный спецагент! А этот споляк малолетний... он вообще представляет, кому он строит глазки?»

Он видел, как Генри слегка поерзал на стуле, явно раздраженный. Хорошо. По крайней мере, ему это не нравится. Но этого было мало. Глаза Стефана, полные глупого обожания, жгли ему спину, даже сквозь маску и расстояние. Это был вызов. Прямой вызов ему, Максимилиану Кейсу.

Его пальцы так сильно сжали мел, что он хрустнул. Нужно было что-то делать. Сейчас. Он рне мог больше терпеть этот отвратительный флирт с его Китаной.

«Хватит. Прямо сейчас он поймет, кто здесь главный. Прямо сейчас он скажет это при всех» — подумал Милли, подойдя к столу и облокотившись на него задницей.

Голос мистера Роллинза прозвучал резко, с ледяной язвительностью, которую Максимилиан даже не пытался скрыть: — Мистер Харрис, я вижу, лирика Байрона не может сравниться по красоте с профилем мистера Траста. Стоит ли мне сделать вывод, что романтические уживания вы ставите выше грамматики будущего совершенного времени?

В классе повисла гробовая тишина. Стефан побагровел. Макс с наслаждением наблюдал за его унижением, но это было только начало. Он медленно перевел взгляд на Генри. Его Хэла, который смотрел на него с чистым, неподдельным удивлением.

«Да, смотри на меня, мой мальчик-паинька. Смотри на этого жалкого учителя и ответь. Ответь так, чтобы у этого ничтожества отсохли всякие желания».

— А что на этот счет думаете вы, мистер Траст? — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, пока он указывал на Генри пальцем, прищурившись, — Что для вас в приоритете? Успеваемость или... внимание одноклассников?

Внутри него все замерло. Сейчас это была азартная игра. Он поставил на кон все — свою ярость, свою ревность, свою потребность услышать подтверждение.

И Генри ответил. Твердо. Четко. Глядя прямо в голубые глаза под карими линзами, за которыми скрывался его мужчина.

— Знания, сэр. А что касается "внимания"... у меня уже есть парень. И он тоже считает, что образование должно быть на первом месте.

В классе пронесся шепот. Стефан сжал губы. А Максимилиан... Милли едва сдержал торжествующий довольный рык. Он кивнул, и на его лице под маской на мгновение мелькнуло неподдельное, дикое удовлетворение.

«Да. Именно так. Я — твой парень. И никто другой».

Он выиграл этот раунд. Угроза была публично нейтрализована. Его мальчик подтвердил свою верность перед всеми. И никто, абсолютно никто не догадывался, что за маской невзрачного учителя скрывался не просто ревнивый мужчина, а самый опасный и собственнический человек в жизни Генри, только что доказавший, что будет защищать то, что считает своим, с любым оружием, какое окажется под рукой. Даже если это оружие — скучная грамматика и уродливые очки.

Тишина, последовавшая за словами Генри, для Максимилиана оглушала сильнее, чем раскаты грома. Каждая клетка его тела взбунтовалась, требуя одного — сорвать эту дурацкую маску, перепрыгнуть через три ряда парт, прижать своего мальчика к себе и запечатать его наглые и в тоже время прекрасные губы своим поцелуем. Эти губы только что публично объявили его, Милли, своим владельцем. И он был здесь, в ловушке, в образе какого-то жалкого Эдгара Роллинза.

Физический дискомфорт был невыносим. Силиконовая маска внезапно стала раскаленным шлемом, не дающим дышать. Он чувствовал, как под ней по коже струится горячий пот, а каждое волокно дешевой рубашки впивалось в кожу, как тысячи иголок. Ладони, спрятанные в карманах помятых брюк, были сжаты в белые от напряжения кулаки, ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы. В висках стучало, сердце колотилось с такой силой, что ему казалось, его слышно во всем классе. Это была тахикардия оперативника перед штурмом, смешанная с животной ревностью и всепоглощающим желанием.

"Целуй его! Сейчас же! Докажи всем, кто его парень! Пусть этот жалкий Стефан видит! Пусть весь мир видит!"

Мысли путались, образуя хаотичный, опасный вихрь. Он представлял, как его пальцы впиваются в темные волосы маленького чертенка, как тот вздрагивает от неожиданности, а потом тает в его объятиях. Он чувствовал вкус его губ — сладкий, с привкусом утреннего кофе и той неповторимой дерзости, которая сводила его с ума.

Но его ноги, тренированные годами дисциплины, будто вросли в пол. Его позвоночник оставался прямым, лицо под маской — неподвижным. Это была самая тяжелая борьба в его жизни. Тяжелее, чем любая пытка, любая погоня, любое задание на грани провала. Он был диким зверем на невидимой цепи, и каждое звено этой цепи было выковано из холодной стали оперативной необходимости.

"Ты агент. Ты можешь держать контроль. Ты — профессионал. Один неверный шаг, и все рухнет. Его легенда. Твоя легенда. Операция «Пандора». Все."

Он заставил себя сделать вдох. Медленный, почти незаметный. Воздух был спертым и пыльным. Он сглотнул ком в горле и заставил свои голосовые связки вибрировать с той же монотонной, скучной частотой, что и раньше.

— Очень... разумно, мистер Траст, — прозвучал голос мистера Роллинза, и Допплер поразился его собственной способности к самообладанию.

Внутри него бушевал ураган, а снаружи — лишь легкое одобрение строгого педагога.

Он развернулся и вернулся к доске, делая вид, что пишет следующее правило. Его рука дрожала, и буквы вышли чуть более корявыми, чем обычно. Эти несколько секунд, пока он был повернут к классу спиной, стали его личным чистилищем. Он зажмурился за темными стеклами очков, давая волю своей агонии на долю мгновения. Он видел его. Своего мальчика. Свою «Китану». Своего парня. Но не мог к нему прикоснуться.

Когда Чолито снова обернулся к классу, его взгляд машинально скользнул по Генри. Тот уже снова уткнулся в учебник, но на его губах играла та самая, едва уловимая улыбка счастливого человека, который только что заявил о своей любви. И эта улыбка обожгла мужчину сильнее любого поцелуя. Она была и наградой, и самым изощренным наказанием. Он выиграл битву с внешним врагом, но битва с самим собой, с этой всепоглощающей, безумной потребностью заклеймить его своим прямо здесь и сейчас, только начиналась. И он не был уверен, что сможет в ней победить.

Последние минуты второго урока стали для Максимилиана высшей формой пытки. Каждое тикание часов на стене отдавалось в его висках глухим, назойливым эхом. Он объяснял Present Perfect, его голос — ровный и монотонный голос мистера Роллинза — звучал как из другого измерения, в то время как его собственное сознание было приковано к одному-единственному объекту в третьем ряду. Он видел, как рука Генри скользит по бумаге, как он иногда покусывает колпачок ручки, задумавшись. Каждый его жест был одновременно мукой и бальзамом.

Допплер, человек, способный неделями вести слежку в невыносимых условиях и сохранять ледяное спокойствие под прицелом, был близок к тому, чтобы сломаться здесь, в этом полном подростков классе, от звука собственного голоса, диктующего правила английской грамматики. Он механически отвечал на вопросы, его объяснения были четкими и доступными — годы тренировок сделали свое дело, его разум мог функционировать автономно, даже когда его душа была разорвана на части. Но это стоило ему титанических усилий. Каждое слово было камнем, который Милли поднимал и клал на место, выстраивая стену между своей истинной сущностью и ролью, которую играл.

Когда же прозвенел звонок, это был не просто звук. Это был оглушительный набат, возвещающий конец его мучениям. Облегчение, хлынувшее в него, было почти болезненным. Ученики, словно стайка воробьев, сорвались с мест и устремились к выходу, но Максимилиан замер у стола, делая вид, что разбирает свои бумаги. Он чувствовал приближение, еще до того, как услышал шаги.

Генри подошел, дождавшись, когда дверь класса захлопнется за последним учеником. Он посмотрел на закрытую дверь, словно проверяя, что больше никого нет, а затем обернулся к учителю. Его взгляд был серьезным, вопрошающим.

— Сэр, — негромко начал он, и его голос, такой знакомый и дорогой, заставил сердце Макса сжаться, — Зачем вы это сделали? Зачем так открыто унижали Стефана? Это было... жестоко.

Внутри у мужчины все взорвалось. Ревность, которую он с таким трудом усмирял последние два часа, снова подняла свою уродливую голову.

"Он заступается за него. За этого ничтожного мальчишку, который осмелился на него смотреть. После всего, что было между нами..."

Но он был профессионалом. Сейчас Чолито был Эдгаром Роллинзом. Он вздохнул, снял очки и принялся протирать их краем своей уродливой рубашки, пряча взгляд.

— Мистер Траст, — его голос прозвучал устало и по-учительски назидательно, — В классе существуют определенные правила. Уважение к учебному процессу — одно из них. Откровенное пренебрежение им, какими бы ни были мотивы, не может оставаться без внимания. Моя задача — пресекать подобное. Это не было «издевательством». Это было напоминанием о субординации и приоритетах.

Он наблюдал за лицом Генри, видя, как тот обдумывает его слова. И тогда случилось нечто, от чего весь внутренний шторм внутри Допплера мгновенно утих. Уголки губ Генри дрогнули, и на его лице расцвела легкая, но безошибочно искренняя улыбка.

— Знаете... Я хочу поблагодарить вас, — тихо сказал Хэл, — Спасибо за эту возможность расставить все точки над i. Мне... мне не нравится такое чрезмерное внимание. Я поступил сюда учиться. И я очень хочу, чтобы... чтобы мой брат мной гордился.

Макс замер, стараясь дышать ровно, любуясь своим малышом.

— А эти нелепые подкаты... — продолжил Генри, смотря в пол, — они могут испортить мне репутацию в глазах преподавателей. Или, чего доброго, директор вызовет в школу моего брата. А я не хочу его беспокоить. У него много работы, он... он лучший психотерапевт на свете. И ему не нужны проблемы из-за меня.

В этих словах, в этой заботе, в этом желании быть достойным «брата», не было ни капли защиты Стефана. Это была забота об их общем деле, об их легенде, пусть даже маленький чертенок об этом и не знал. И это было признанием его, Максимилиана, как самого важного человека в его жизни. Ревность отступила, унося с собой ярость и напряжение, и на ее место пришла теплая, всепоглощающая волна нежности, гордости и дикого безумного желания. Его мальчик был не просто красивым лицом. Он был умным, преданным и невероятно сильным.

— Я понимаю, — голос мистера Роллинза смягчился, в нем появились почти отеческие нотки, пока в мыслях Милли раскладывал парнишку на ближайшей парте, заставляя стонать свое имя,— Ваш ответ сегодня был безупречен. Я не вижу никаких причин сообщать об этом инциденте вашему опекуну.

Мужчина позволил себе небольшую, одобрительную улыбку, и порадовался тому, что его лицо сейчас скрыто под маской, потому что румянец возбуждения он отчетливо ощущал кожей, — И, если честно, я надеюсь, что именно вы, мистер Траст, станете первым учеником в этом году, кто заработает достаточно «звезд» для перехода в элитный класс за самое короткое время. У вас для этого есть все данные.

Генри засветился от таких слов, кивнул, еще раз коротко поблагодарил и, повернувшись, вышел из кабинета.

Как только дверь закрылась, маска бесстрастия упала. Максимилиан схватил свои вещи и очень спешно уходил из школы, не обращая внимания на удивленные взгляды встречавшихся ему в коридорах учителей. Он мчался по улицам в авто, не замечая ничего вокруг, пока не влетел в свою конспиративную квартиру, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, чтобы перевести дух.

Чолито рванул в ванную, срывая с себя одежду с такой яростью, что несколько пуговиц отлетели и покатились по полу. Маска была брошена на полку с таким отвращением, будто это был кусок гниющей плоти. Он включил воду, и ледяные, а затем обжигающе горячие струи обрушились на него.

И только тут, под шумом воды, скрывающий все звуки, он позволил себе быть собой. Милли закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладной кафельной стене, и наконец образ Генри заполнил собой все его существо. Допплер видел его — не ученика в школьном классе, а своего мальчика, своего маленького чертенка. Он слышал его в своей голове, как тот шептал его имя, задыхаясь, в такт его собственным толчкам в маленькую попку, пока в реальности толкался в собственный кулак. Макс видел, как те самые пухлые губы, произносившие сегодня правильные слова, сексуально изгибались в сладостной муке, как его глаза теряли фокус, наполняясь слезами наслаждения. Он слышал его стоны, тихие, прерывистые, предназначенные только для него... и хриплый, страстный шепот: «Милли... еще...»

Это была его настоящая награда. Не успехи Хэла в учебе, не нейтрализованная угроза мирового масштаба, а это — право желать того, кто по-настоящему принадлежал только ему. И под струями воды, смывающими с него липкий пот и остатки грима, Допплер отдался этому видению, позволив волне долгожданного, мучительного оргазма, наконец, накрыть его с головой...

Шум в столовой был оглушительным, но за их привычным столом в углу повисла напряженная пауза. Генри, отодвигая тарелку с недоеденной пиццей, чувствовал на себе семь пар глаз, горящих неподдельным любопытством. Новость разнеслась со скоростью лесного пожара.

— Ну, и? — не выдержала Аманда, — Это правда? Ты прямо на уроке у этого странного зануды... признался?

— Ты совершил каминг-аут перед всем классом? — подключился Дилан, смотря на Генри с новым уважением.

— Не совсем каминг-аут, — поправил Генри, чувствуя, как тепло разливается по его щекам, и нервно покрутил в пальцах соломинку от сока, — Я просто... ответил на вопрос учителя.

— Ага, ответил! — фыркнула Люси, — Весь школа уже трещит о том, что ты заявил, что у тебя есть парень! Так кто он?

Вопрос повис в воздухе. Генри сделал глоток сока, чтобы выиграть секунду, а в голове пронеслось: «Максимилиан. Тридцать лет. Гений, психотерапевт. Мой опекун. Мужчина, от которого у меня перехватывает дыхание. И... возможно, тот, кто иногда помогает ФБР».

Эта последняя мысль, туманная и пугающая, всегда была где-то на заднем плане. Слишком много загадок, слишком много внезапных отъездов «в клинику». Сказать правду было невозможно, да и он сам не мог сказать, врал ли ему Чолито, уходя на вызовы, или все же действительно ездил к пациентам.

— Его зовут Трэвис, — выдавил он, и имя прозвучало чужим и грубым, но Китана тут же мысленно представил Максимилиана в 18 лет — таким, каким он мог бы быть, без груза прожитых лет, но с тем же пронзительным взглядом.

— Трэвис? — переспросил Остин, — А сколько ему? Он из нашей школы?

— Ему восемнадцать, — солгал Генри, подбирая безопасную, но все еще вызывающую уважение сверстников цифру, — Он уже закончил школу. Поступил в колледж. На музыкальный факультет.

— Музыкант? — впечатлилась Аманда, — На чем играет?

— На скрипке, — быстро нашелся Генри, вспомнив, инструмент на стене комнаты Милли.

— И как вы познакомились? — не унималась Люси.

— В... в кофейне, — это была первая пришедшая в голову легенда.

«Нужно обязательно рассказать Милли. Срочно. Чтобы он не узнал об этом от кого-то другого. Я не хочу с ним ссориться из-за несуществующего Трэвиса», — пронеслась тревожная мысль.

Он не знал точно, чем занимается Макс, но точно знал, что любое несоответствие в их историях может быть опасным.

— Фоточку! Покажи фоточку! — хором потребовали Адам и Майкл.

Сердце Генри упало. Фотографии Максимилиана, конечно, были на телефоне, но ведь он не мог их показать друзьям.

— Он... не любит фотографироваться, — снова солгал Генри, изображая смущенную улыбку, — Говорит, что камера крадет его душу. Он такой... немного мистический.

Это вызвало новый взрыв вопросов. Генри описывал его, снова и снова мысленно рисуя портрет Максимилиана, но приукрашивая и омолаживая его.

«Он очень умный. Строгий иногда. Заботливый. И... немного скрытный», — подумал он, и это снова было чистой правдой.

К концу учебного дня новость о «каминг-ауте Генри Траста» достигла своего пика. Он шел по коридору под пристальными взглядами, шепотами и даже парой одобрительных подмигиваний. Он был одновременно и героем, и изгоем, и центром всеобщего внимания, которого так хотел избежать.

Когда он вышел из школы, ожидая увидеть знакомый автомобиль, его телефон завибрировал.

>>>Милли: Не смогу забрать. Дела в клинике. К школе подъедет такси, оплачено. Садись и езжай домой. Без остановок.

Генри вздохнул: "Дела. Всегда эти «дела». Возможно, это какое-то задание от ФБР или правда что-то в клинике?"

Он послушно сел в подъехавшее такси, с облегчением закрывая дверь от любопытных взглядов. Ему нужно было домой, где он, наконец, сможет сбросить эту маску и, возможно, услышать по телефону того единственного человека, ради которого он сегодня врал всем, создавая легенду о несуществующем Трэвисе. Он надеялся, что Максимилиан поймет. И что его ложь не создаст проблем для их настоящих отношений... Поэтому, как только он вернулся домой, то сразу же принялся готовить на ужин любимую пасту Милли с говядиной в клюквенном соусе...

Воздух на кухне был густым и сладким от аромата только что съеденной пасты, но напряжение между ними витало куда более ощутимой субстанцией. Генри, отодвинув тарелку, нервно провел пальцем по ободку стакана с водой. Он чувствовал на себе тяжелый, неотрывный взгляд мужчины, сидевшего напротив.

— Итак, — голос Макса был негромким и ровным, но Генри уловил в нем стальную нотку, — «Трэвис»... Музыкант. Восемнадцать лет. Интересно...

Генри почувствовал, как по его шее и щекам разливается горячая волна краски.

— Мне пришлось, Милли, — он начал торопливо оправдываться, глядя куда-то в сторону окна, — Они все спрашивали... Фото, имя, возраст... Я не мог сказать правду. Я... — он сглотнул, — я описал его... то есть тебя... ну... представил, каким ты был в восемнадцать. Высокий, с такими же... красивыми глазами. Уверенный в себе. Поступивший в музыкальный колледж, потому что я вспомнил скрипку на твоей стене...

Чем больше он говорил, тем глубже становился взгляд Максимилиана. В его глазах разгорался тот самый опасный, хищный огонь, от которого у Генри перехватывало дыхание. Он видел, как пальцы Макса медленно сжались вокруг бокала в его руке, костяшки побелели.

— Я волновался, — голос Генри стал тише, практически исповедальным, — Что если я что-то перепутаю, а потом мы скажем не то... Соцслужбы... Они же могут... Они могут забрать меня отсюда. А я не хочу уходить, Милли. Я не хочу покидать этот дом. Я не хочу... уходить от тебя.

Это было последней каплей...

Словно пружина, Максимилиан сорвался с места. Его стул с грохотом откинулся назад. Он не подошел, он накинулся на Генри, одной рукой вцепившись в волосы мальчишки, другой — в старый свитер, притягивая его к себе с такой силой, что губы их столкнулись еще до того, как Генри успел понять, что происходит.

Это был не поцелуй. Это было поглощение: голодное, жадное, отчаянное. В этом пожирании была вся ярость ревности, которую Макс сдерживал весь день, вся боль от необходимости скрываться, вся яростная, жгучая потребность заклеймить его, доказать, что он здесь, он настоящий, а не какой-то вымышленный Трэвис. Его язык властно вторгся в маленький ротик, и Генри перестал воспринимать что-либо вокруг. Звуки кухни — гул холодильника, тиканье часов — растворились в оглушительном гуле в ушах. Кислород перестал иметь значение. Единственное, что он чувствовал — это бешеный стук собственного сердца, которое, казалось, увеличилось в десять раз и теперь с ускоренной, пугающей силой гнало по венам не кровь, а чистый, неразбавленный адреналин и желание. Он слышал его — глухой, мощный ритм, заглушающий все.

Максимилиан, не разрывая поцелуя, поднял его, прижал к себе и понес в гостиную. Они двигались, спотыкаясь, их тела слились в одном порыве. По пути наверх, Чолито задел плечом за узкую полочку у стены. Хрустальная ваза, подарок какого-то давно забытого клиента, качнулась, замерла на краю на мучительно долгую секунду и рухнула на паркет с оглушительным, хрустальным звоном.

Звук разбитого стекла ворвался в их пузырь подобно выстрелу.

Они оторвались друг от друга одновременно, дыхание спертое, прерывистое. Их взгляды были затуманены, расфокусованы, зрачки расширены до огромных черных луж. Губы — опухшие, мокрые, ярко-алые от страсти и укусов. По их телам пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь, как будто по венам текла не кровь, а сама похоть в ее самом чистом, концентрированном виде.

Двое стояли среди осколков хрусталя, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова, не в силах оторвать взгляд друг от друга. Воздух трещал, как дрова в костре, от невысказанных слов и незавершенного действия. И в этом хаосе разбитого стекла и спутанного дыхания ясно было одно — их голод друг по другу только что громко заявил о себе, и он не собирался останавливаться. На несколько секунд воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь трепетом их тел и отзвуками адреналина, гуляющего по венам.

Глядя в синие, почти черные от страсти глаза Чолито, Генри выдохнул то, что было единственной правдой в эту секунду.

Его голос был низким, хриплым от желания, пропитанным неподдельной, животной тоской: — Я хочу тебя, Чолито...

Это признание, вырвавшееся из самой глубины его сознания, казалось, разрядило остатки напряжения. Милли прочитал в его взгляде все — и преданность, и вызов, и ту самую жажду, что пожирала его самого. Его черты лица смягчились на мгновение, и в углу его рта дрогнула улыбка — властная, полная обещания обладания. Рука мужчины, до этого вцепившаяся в спину Генри, плавно скользнула вниз, по его позвоночнику, чтобы крепко сжать маленькую аппетитную ягодичку, без слов давая понять, в какой роли он видит ближайшее будущее этим вечером в кровати.

— Это взаимно, малыш, — его голос был густым, как мед, и таким же сладким и опасным.

Но то, что произошло дальше, было подобно удару тока. Генри не отпрянул, но и не подчинился. Вместо этого на его лице расцвела настолько коварная и блядская улыбка, что свела Максимилиана с ума — уверенная, наглая и по-хозяйски бесстыдная. И пока Милли продолжал разминать соблазнительную попку, Генри, не смущаясь, сделал ответный ход. Его собственная рука опустилась ниже, и он так же уверенно, с вызовом ущипнул за задницу Чолито.

— Думаю... ты меня не так понял... — медленно, растягивая слова и глядя ему прямо в глаза, произнес Генри, а сам задрожал от предвкушения еще сильнее, — Это я хочу тебя трахнуть, а не предлагаю сделать это тебе...

Эффект был мгновенным и обезкураживающим. Все удовлетворение, вся властная уверенность в один миг испарились с лица Допплера. Его брови взлетели к волосам, а глаза расширились от чистейшего, немого шока.

Воздух вырвался из его легких одним слогом, больше похожим на рык, чем на слово: — ЧТО?!