15

   На четвертой неделе поста сдала зима. На Дону бахромой легли  окраинцы,ноздревато припух, поседел подтаявший сверху лед.  Вечерами  глухо  гуделагора, по стариковским приметам - к морозу, а  на  самом  деле  -  вплотнуюподходила оттепель. По утрам легкие ледозвонили  заморозки,  а  к  полуднюземля отходила и пахло  мартом,  примороженной  корой  вишневых  деревьев,прелой соломой.   Мирон Григорьевич исподволь  готовился  к  пахоте,  пополневшими  днямивозился под навесом сарая, тесал зубья к боронам, вместе с  Гетьком  делалдва новых колесных стана. Дед Гришака говел на четвертой неделе.  Приходилиз церкви почерневший от холода, жаловался снохе:   - Заморил поп, никудышный служака, да-с, служит,  как  яишник  с  возомедет. Это беда!   - Вы бы, батя,  на  страстной  неделе  говели,  все  потеплеет  к  томувремени.   - Ты мне Наташку покличь. Пущай она чулки потолще свяжет, а в  таких-тоголопятых и серый бирюк с пару зайдется.   Наталья жила у отца, "как  хохол  на  отживе":  ей  все  казалось,  чтоГригорий вернется к ней, сердцем ждала, не вслушиваясь в  трезвый  нашепотразума; исходила ночами в жгучей тоске, крушилась, растоптанная нежданной,незаслуженной обидой. А к этому прибавилось другое, и Наталья  с  холоднымстрахом шла к  концу,  ночами  металась  в  своей  девичьей  горенке,  какподстреленный  чибис  по  ендовной  куге.  С  первых  дней  по-иному  сталпоглядывать на нее Митька, а однажды, прихватив Наталью  в  сенцах,  прямоспросил:   - Скучаешь по Гришке?   - А что тебе?   - Тоску твою хочу разогнать...   Наталья взглянула ему в глаза и ужаснулась в душе своей догадке.  ИгралМитька  зелеными  кошачьими  глазами,  маслено  блестел  в  темноте  сенейразрезами зрачков. Наталья, хлопнув дверью, вскочила в  боковушку  к  дедуГришаке и долго стояла, прислушиваясь  к  тревожному  трепету  сердца.  Надругой день после этого Митька подошел к ней на  базу.  Он  метал  скотинесено, и на прямых его волосах, на папахе  шпанского  меха  висели  зеленыетравяные былки. Наталья отгоняла от свиного корыта увивавшихся собак.   - Ты не мордуйся, Наташка...   - Я бате зашумлю! - крикнула Наталья, закрываясь от него руками.   - Тю, сдурела!   - Уйди, проклятый!..   - Ну, чего шумишь?   - Уйди, Митька! Зараз пойду и расскажу бате!..  Какими  ты  глазами  наменя глядишь? И-и-и, бессовестный!.. Как тебя земля держит!   - А вот держит и не гнется. - Митька в подтверждение топнул сапогами  иподпер бока.   - Не лезь ко мне, Митрий!   - Зараз я и не лезу, а ночью приду. Ей-богу, приду.   Наталья ушла с база, содрогаясь. Вечером  постелила  себе  на  сундуке,положила  с  собой  младшую  сестренку.  Ночь  проворочалась,  горячечнымиглазами вклиниваясь в темноту. Шороха ждала, чтобы крикнуть на  весь  дом,но тишина нарушалась только сапом спящего рядом, за стенкой, деда  Гришакида редкими всхрапами разметавшейся под боком сестры.   Отравленная бабьим неусыпным горем, разматывалась пряжа дней.   Митька, не изживший давнего своего позора со сватовством, ходил  хмурыйи злой. По вечерам уходил на игрища  и  редко  приходил  домой  рано,  всебольше заря выкидывала. Путался с гулящими  жалмерками,  ходил  к  Степануиграть в очко. Мирон Григорьевич до поры до-времени молчал, приглядывался.   Как-то  перед  пасхой  Наталья  встретила  около  моховского   магазинаПантелея Прокофьевича. Он окликнул ее первый:   - Погоди-ка на-часок.   Наталья  остановилась.  Затосковала,  глянув  на   горбоносое,   смутнонапоминавшее Григория лицо свекра.   - Ты чего ж к старикам не заглянешь?  -  смущенно  обегая  ее  глазами,заговорил старик, словно сам был виноват перед Натальей.  -  Баба  там  потебе соскучилась: что да чего ты там... Ну, как живешь-можешь?   Наталья оправилась от безотчетного смущения.   - Спасибочко... - и, запнувшись  (хотела  назвать  батей),  смутившись,докончила: - Пантелей Прокофьевич.   - Что ж не наведаешься к нам?   - По хозяйству... работаю.   - Гришка наш, эх!.. - Старик горько закрутил  головой.  -  Подковал  оннас, стервец... Как ладно зажили было-к...   - Что ж, батя... - высоким, рвущимся голосом зазвенела  Наталья,  -  несудьба, видать.   Пантелей Прокофьевич растерянно засуетился,  глянув  в  глаза  Натальи,налитые слезами. Губы ее сводило, усилие держало слезы.   - Прощай, милушка!.. Ты не горюй по нем, по  сукинову  сыну,  он  ногтятвоего не стоит. Он, может, вернется. Повидать бы мне его, уж я доберусь!   Наталья пошла, вобрав голову в плечи, как побитая. Пантелей Прокофьевичдолго топтался на одном месте, будто сразу хотел перейти на рысь. Наталья,заворачивая за угол, оглянулась: свекор хромал по площади, с силой налегаяна костыль.